Море штормит

Море штормит

Молодежь — самая энергичная и самая динамическая часть общества.

От правильного применения ее сил, знания, энтузиазма во многом зависит судьба планеты.

Заметки «Мы не должны льстить молодежи».

ОБ АВТОРЕ

В 39 лет, в самом расцвете творческих сил, оборвалась жизнь Феликса Овчаренко. Но он успел многое. В его жизни было все — и творческий целеустремленный поиск, и большая любовь, и испытанная верная дружба.

Послужной список Овчаренко говорит о полной его самоотдаче. Вскоре после окончания Уральского университета он уже редактор свердловской молодежной газеты «На смену!», затем работает в секторе печати ЦК ВЛКСМ, заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ, заместителем главного редактора «Комсомольской правды», позднее он — инструктор ЦК КПСС и, наконец, главный редактор журнала «Молодая гвардия».

Организаторская работа не оставляла времени для работы журналистской, но он — увлеченный журналист, и свердловский читатель знает его как автора более пятидесяти очерков, фельетонов и рассказов. Это только в свердловской областной печати, Читатель знаком с яркими выступлениями Овчаренко и в центральной прессе.

Высокая требовательность к людям, принципиальность, искренняя заинтересованность в их судьбах, умение радоваться их успехам — все эти драгоценные качества Феликса Овчаренко присущи и многим героям его очерков, зарисовок, повестей. Документальная повесть «Меридиан романтики» вобрала в себя все то лучшее, что характерно для Овчаренко — комсомольского публициста. В ней выразилось отношение автора к советской молодежи, и в частности рабочей молодежи.

Как повесть, так и вошедшие в книгу рассказы — о духовной преемственности различных поколений нашего общества, поколений бойцов.

Высокая гражданственность — первооснова характера советского человека. Таков лейтмотив всей книги. Такова суть характера и самого Феликса Овчаренко. «От самого человека в первую очередь, а не от условий зависит, что у него в конце концов получится — биография или жизнь и деятельность», — сказал как-то Феликс одному из своих друзей. Об авторе этой книги можно в полной мере сказать, что его жизнь была предельно насыщена деятельностью — деятельностью бойца, партийного журналиста, публициста, литератора, человека.

Книга адресуется старшим школьникам.

МЕРИДИАН РОМАНТИКИ

Повесть

ОТ АВТОРА

Эту историю мне рассказали мои друзья, монтажники-верхолазы, удивительно симпатичные парни, сдружившиеся еще во время службы на флоте.

Уверен, до сих пор путешествует с ними по стране видавшая виды географическая карта. Вся она испещрена разноцветными стрелами, крутыми бумерангами дуг, какими-то замысловатыми и непонятными значками. Ярко отмечены на ней Манила и Тикси, Сингапур и Дакар, остров Тюлений и озеро Чад. Но лишь три точки соединены напрямую стремительными четкими линиями. Похоже на проложенный штурманом маршрут. Только слишком уж необычен выбор координат: Мадрид — Петровск-на-Буге — Карганач, Испания — Украина — Урал…

Это действительно маршрут. Его проложила сама жизнь. Сквозь годы. Через сотни, а может быть, и тысячи сердец.

Об этом-то необычном маршруте и рассказали мне в одну из бессонных ночей ребята-монтажники, строившие тогда у подножия Карганач-горы новый уральский город. О нем, собственно, и написана эта повесть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭШЕЛОНЫ УХОДЯТ В НОЧЬ

Ранним утром на окраине Петровска загромыхали танки. Тяжело сотрясая землю, они двинулись к центру города. Гул перегретых моторов, лязг гусениц, синеватый дымок заполнили улицы. Поспешно свернули к обочине встречные повозки беженцев. Захлопали калитки. Взгромоздились на заборы мальчишки. С восторгом они провожали взглядом каждый проносившийся мимо танк.

Петровские ребята давно уже недоумевали, почему через их город с тех пор, как началась война, тянутся лишь скрипучие подводы с собранным наспех скарбом да надрывно плачущими детьми. А где же закованные в непробиваемый панцирь броневики, сверкающие холодным блеском гаубицы, где, наконец, буденновская кавалерия?

Похоже было, что Петровск оказался в стороне от главных магистралей, по которым спешили к фронту войска. Вот почему появление танков сразу же взбудоражило весь город.

Красные звезды на башнях, чуть вздрагивающие стволы орудий, поднятый бронированными машинами теплый ветер — как все это напоминало еще недавние первомайские торжества…

Точно так же, подумалось Анне Георгиевне, грохотали тогда на улице танки. Точно так же стояла она у распахнутого окна и нетерпеливо ждала, когда из-за поворота Канатной улицы появятся строем курсанты мореходного училища, любимцы и гордость Петровска.

Ей, директору картинной галереи, человеку, влюбленному в искусство, всегда нравилось смотреть парад из стрельчатых окон музея. В такие минуты казалось: оживают солдаты на строгих полотнах Верещагина, а в тихих залах и длинных коридорах слышится шелест боевых знамен. Все вокруг приобретало совершенно неповторимую торжественность. Так было и в последний предвоенный праздник. В то майское солнечное утро 1941 года впервые на правом фланге курсантской колонны в белой форменке шел ее сын Алешка. Высокий, чернобровый, лицом, выправкой, выражением глаз, каждым движением похожий на своего отца. Отец, правда, у него был летчиком и единственной достойной внимания мужчины стихией считал небо.

Анна Георгиевна когда-то мечтала стать художником. Маститые искусствоведы наперебой хвалили ее пейзажи, восхищались отточенной техникой, врожденным чувством цвета, завидным разнообразием оттенков и полутонов. Ей прочили большое будущее, советовали взяться за серьезную тему. Но она почему-то не могла, как другие, мчаться сломя голову на Турксиб, писать на рассвете плечистые домны Магнитки или палатки геологов в Хибинских горах. С детства она была влюблена в безмолвную, тихо дремлющую природу, в задумчивые, подернутые сумеречной дымкой дали, в оловянный блеск ночных волн, в которых, дробясь, расплываются голубоватые огоньки звезд. Может быть, поэтому она так долго и плутала в пути, не сумев отыскать своей дороги в большую живопись. А может быть, прав был Владимир. Вскоре после женитьбы он как-то сказал ей:

— По-моему, что в искусстве, что у нас, в авиации, перво-наперво нужно уяснить, зачем тебе мастерство. Для чего ты штурмуешь пределы скорости? На кой леший преодолеваешь потолок высоты? Когда твердо знаешь зачем, тогда и с маршрутом полная ясность, и скорость такая, что никакой уздой не удержать.

— Ты должен, ты обязан быть мастером, — возразила она. — Иначе случится беда.

— Иначе нельзя победить, — уточнил Владимир и смущенно улыбнулся. Он не любил громких слов.

И хмуриться он тоже не любил. В особенности если знал, что это может кого-то огорчить.

— Во имя чего — это, видимо, главное, — так сказал он ей и в тот далекий августовский день, когда они прощались на маленьком аэродроме близ безымянного военного городка. Предстояла долгая разлука. А он, как всегда, шутил, собирал у самой взлетной полосы цветы, беспечно насвистывал пиратскую песню, услышанную накануне в кино. Только в последнюю минуту, отстав от товарищей, тихо и уже без улыбки сказал:

— Писем пока не жди. Будь молодчиной… Нажимай, главное, на Алешку. Скажи: как только вернусь, сразу же возьму его с собой в небо. Это ничего, что он мечтает о море…

— …и о картинах, — напомнила она. И, уловив в его взгляде что-то недосказанное, обеспокоенно спросила: — А это не опасно? Военные летчики, и вдруг — в научную экспедицию, куда-то на край земли…

— Абсолютно спокойное дело, — рассмеялся Владимир. — Риску не больше, чем на рыбалке. Если, конечно, киты не клюют.

А через полгода она стала вдовой. Сообщение было сухим и кратким: «Майор Владимир Иванович Горский погиб при выполнении ответственного задания». О том, что это случилось в Испании, она узнала лишь перед самым началом войны.

И вот сейчас, глядя из окна на громыхающую колонну танков, Анна Георгиевна ясно вдруг поняла, что события четырехлетней давности припомнились ей неспроста. Тогда она проводила мужа. А нынче вечером ей провожать сына. И снова — в бой. И снова — навстречу неизвестности.

…Широкогрудые Т-34 один за другим стремительно проплывали через площадь. В конце ее они слегка снижали скорость, делали крутой разворот и, нырнув под Якорную арку, где-то уже за зданием железнодорожного вокзала с ревом вырывались на Одесское шоссе.

Неожиданно одна из машин свернула с дороги и остановилась под окнами музея. Хлопнула крышка люка. На землю спрыгнул танкист в замасленном комбинезоне и бросился к крыльцу. Анна Георгиевна поспешила навстречу.

Из-под шлема у танкиста выбилась прядь седых волос. Его лицо показалось Анне Георгиевне знакомым. Где-то она уже видела эти сросшиеся на переносице брови, эти монгольские, словно в вечном прищуре, глаза. Но расспрашивать было некогда. Гудел у ограды пышущий жаром танк. Весь вид человека, взбежавшего по ступенькам, говорил о том, как ему дорога каждая секунда, как его торопит в путь громыхающая по брусчатке колонна.

— Вот когда довелось… — танкист рванул с руки перчатку. — Мы ведь с вашим Володей вместе…

— …в Испании?!

— Да.

— Так почему же вы только сейчас?..

— Придержали во Франции. Добирался в Россию через Новую Каледонию… А то бы давно уже был у вас.

— Скажите, как же… как все это произошло?

Танкист ответил не сразу. Он мог бы рассказать о каждом из советских добровольцев, кого вместе с ним послала Родина за далекие Пиренеи. Он помнил все… Небольшую южную гавань. Выматывающее нервы ожидание грузового шведского судна. Залитый солнцем, беззаботно веселый Марсель. И ледяной ветер, мглистый туман на первом же пограничном перевале… Все это было будто вчера. Бурная встреча на Северном вокзале Мадрида. Митинг на Пуэрта дель Соль. Восторженные крики «Вива Русиа!». А потом внезапный налет «юнкерсов». Разрывы бомб. Маленькая девочка убита у самого входа в метро. Смуглолицый плачущий парнишка в форме солдата республиканской армии стреляет из пистолета по фашистским самолетам… На следующий же день Володя Горский поднялся на курносом «чако» в раскаленное от зноя голубое мадридское небо. От первого и до последнего вылета это был боец редкой отваги…

— В Испании его звали Орландо, — наконец проговорил танкист. — В тот день… В автобусах вывозили детей, чтобы отправить через Барселону в Советский Союз. А тут нагрянули «фиаты». Владимир — один против четырех… Двух срезал с первого же захода. Когда задымился третий, его истребитель тоже завалился на крыло. Володя вывел машину из штопора, приземлился на вспаханном поле. Мы подоспели, вынесли его из кабины. Но спасти уже не удалось… Не представляю даже, как он вообще вел самолет… Столько у него было ран.

Вокруг по-прежнему стоял неумолчный грохот, но Анна Георгиевна ничего не слышала, кроме этих отрывистых фраз.

— Об этом подвиге один интербригадовец написал стихи. Он был другом Орландо, готовил к вылетам его «чако»… Парень просил меня передать вам… — Танкист расстегнул комбинезон, достал из кармана и протянул Анне Георгиевне плоскую металлическую коробочку.

— Хотел подарить Володе, но не успел…

Анна Георгиевна опустила голову, прижала ладонь к глазам.

— Крепитесь, — танкист порывисто пожал ей руку. — И обязательно расскажите об этом сыну. Все расскажите. Прощайте…

Только когда уже грохот мотора заглох вдали, Анна Георгиевна вспомнила, что видела этого человека четыре года назад в день прощания с мужем на маленьком тихом аэродроме, где у самой взлетной полосы покачивались на ветру неяркие полевые цветы.

Вечером Петровск провожал курсантов. Хрипло свистнул маневровый паровоз. Медленно причалили к затемненному вокзалу приземистые теплушки.

Алексей в коротковатой флотской шинели с винтовкой, закинутой за плечо, казался еще тоньше и выше. Он вертел в руках бескозырку и, заглядывая матери в глаза, повторял:

— Все будет как надо. Это я тебе точно говорю. — И при этом так же, как у отца, у него приподнималась левая бровь. — Погоди, мы еще с тобой пойдем на этюды. К старому лиману, за дюны. А потом я непременно напишу «Ночь в Петровском порту». Все будет как надо…

Вот-вот уже врежется в настороженную вокзальную тьму протяжный паровозный гудок. Анна Георгиевна торопливо достала из сумки металлическую коробочку, протянула ее сыну.

— Пусть это будет с тобой… Память об отце…

— Отчаливаем, ребята! Пора… — раздалось совсем рядом, и сразу же суматошно зашуршал, загремел, зашумел на разные голоса перрон.

Алексей раскрыл коробочку, поднес ее к вокзальному окну, в котором мутно отражался лунный свет. Удивленно прошептал:

— Часы…

— Там, внутри, какая-то надпись, — сквозь слезы откликнулась Анна Георгиевна, — по-моему, по-испански.

Алексей рассеянно кивнул. Нахлобучив бескозырку, неуклюже обнял мать, хотел ей что-то ответить, но первое же слово заглушил сиплый гудок. Металлический лязг прокатился по составу.

— Береги же себя, сынок…

— Все будет как надо, мама!

ВОЮЮТ НЕ ТОЛЬКО СНАРЯДАМИ

Молоденький лейтенант с перебинтованной до локтя рукой взбежал на крыльцо музея и громко крикнул в приоткрытую дверь:

— Товарищ Горская! Уходит последний эшелон!

— Я не могу… — тихо отозвалась Анна Георгиевна. — Здесь же картины.

— Немцы в тридцати километрах!

— Помогите мне вывезти картины. Я вас очень прошу…

— Да вы что? Раненых некуда девать, а вы…

— Это Верещагин, у окна Пимоненко, а вон там Айвазовский. Пушкина на берегу моря написал Репин…

Лейтенант, забывшись, взмахнул перебинтованной рукой, чертыхнулся и сердито пробасил уже на ходу:

— Соображайте, где можно спрятать. Попытаюсь подбросить людей.

Самое надежное место — хутор Михайловка. Всего несколько домов. Мало кто в городе знает, что там, среди развалин старинной церкви, сохранился потайной ход в заброшенный пристрой. Крыша у него завалилась, у стен, которые уже вросли в землю, густо поднялся бурьян. Зато внутри просторно и сухо. Лучшего тайника не придумать…

Вначале Анне Георгиевне помогали присланные лейтенантом саперы. А потом, когда уже наши войска оставили город, она одна на тачке всю ночь перевозила музейные полотна на глухой, всеми покинутый хутор.

Картины были для нее больше чем произведения искусства. Живительной силой, колдовским сиянием красок они не раз ободряли ее даже в самые горестные минуты. Известие о гибели мужа заставило надолго забросить палитру и кисть. Но прошло время, и вновь потянуло к мольберту. Анна Георгиевна попыталась представить далекий Пиренейский полуостров, написать выжженную солнцем равнину в долине Харама, тревожное небо Мадрида, изрубленные осколками оливы в Каса дель Кампо. Только краски почему-то не слушались ее. Зато все больше радовал Алешка. По натуре упрямый и ершистый, в своих работах он поражал необыкновенным лиризмом. У него была редкая способность чутко примечать в природе те почти неуловимые сочетания света и красок, которые обычно создают настроение всему пейзажу, согревают его изнутри невидимым, но ощутимым теплом…

Вскоре после вступления в город немецких войск Анну Георгиевну вызвали в комендатуру.

— Мы решили побеспокоить вас, — учтиво сказал офицер в чине обер-лейтенанта, почти не коверкая русских слов. — Вы должен нам помогать.

— Что вам угодно?

— Один маленький пустяк, — усмехнулся обер-лейтенант и тщательно пригладил ладонями словно приклеенные к черепу редкие рыжеватые волосы. — Мы будем разговаривать о здешней музей.

Анна Георгиевна промолчала.

— Не смотрите на меня с таким злость. Сегодня наступил война. Да! Но я есть художник. Хельмут Грубер всегда есть живописец! Мы не дикари. Репин — это тоже зеер гут. — Немец приподнялся в кресле и обеими руками, широко растопырив пальцы, оперся о стол. — Ваш музей, здешний картины — большой сокровищ. Они должен висеть на место. Да.

— Я ничем не могу вам помочь, — холодно сказала Анна Георгиевна.

— Ничем?

— Ничем.

— Но вы есть директор музей!

— Музея без картин.

— Мы точно выяснял: они имеется здесь. В городе. Да!

— Картин в Петровске нет.

— Есть!

— Нет.

— Глупый упрямство! — вскипел офицер. — Я не спрашивал, где партизаны. Я не спрашивал, что делает ваш сын. Меня интересовал только картины. Вы должен понимать! — Немец ударил кулаком по столу. — Воюют бомбы и снаряды. Краски не стреляют. Да!

Анна Георгиевна никогда не изображала на холстах палатки разведчиков Заполярья и жаркие домны Урала. Ей так и не удалось воспеть в красках героическую трагедию испанской земли. Выходили из-под ее кисти большей частью грустные пейзажи да сочные декоративные натюрморты. Но в эту минуту она поняла всей душой: воюют не только снарядами. Офицер вскочил из-за стола.

— Красная дрянь! Завтра я без тебя получу известность, где спрятан картинен. И тогда с тобой будет говорить не художник, а солдат фюрера!

На другой день с утра по всему городу было расклеено обращение немецкого коменданта к населению. Обер-лейтенант Хельмут Грубер обещал крупное вознаграждение каждому, кто сообщит что-либо о местонахождении картин Петровского художественного музея.