Дети военной поры

Марите не сразу возвращается к дневнику…

«Воскресенье. Сегодня опять встали в пять утра и, взяв сани, пилу и веревки, тронулись в лес. Там свалили четыре дерева… Лошадь у нас была, но не на все ее хватало. Иногда и сами ходили за дровами. Нас в комнате было четырнадцать девочек, впряжемся в сани…»

Так что же было в том военном детстве? Вот эти сани. Радость, что удалось купить на базаре блюдце мороженого молока (молоко не меряли тогда литрами: иная мера была — блюдце!). Пропущенные уроки, оттого что в сильный мороз нечего надеть на ноги, — и так бывало! И снова дневник:

«1 января 1944 года. С Новым годом — с новым счастьем! Ждем гостей из Москвы. Готовимся к вечеру.

Вечер в школе. Сначала выступления. Потом получали подарки: булочки и бублики. Ну, а потом бал-маскарад. Я была принц, Тереса — принцесса.

26 марта. С утра — сбор дружины. Я бегала к своим пионерам. Сбор прошел хорошо. После обеда рисовала газету, даже рука заболела. После ужина читала свою любимую «Педагогическую поэму». 9 апреля. Та самая запись о походе в лес за дровами. И дальше: Река начала таять… Цветут кошачьи лапки, мы нарвали их и принесли домой.

Вернулись в 8 часов. Потом пошли на репетицию хора.

17 апреля. Сегодня очень счастливая! Получила письмо от сестры. А профессор Крищунас подарил мне книжку о литовском ансамбле. Кроме того, в газете «Литература и искусство» напечатаны две строфы моего стихотворения.

15 мая. Была на бюро. Приняли в комсомол и выдали комсомольский билет. Эта серая обыкновенная книжечка стала вторым сердцем! Уже весна, распускаются деревья…»

И это тоже военное детство.

Я поняла, почему мне показалась знакомой карточка Марите-девочки. Это же фотография с комсомольского билета! А комсомольский билет Марите и ее галстук я уже видела в школе в Каунасе — той самой, где музей литовско-удмуртской дружбы. Завучем в этой школе в ту пору была Пальмире Шалкаускене, бывший комсорг Дебесского детского дома. И я заметила, что слово «Дебесы» школьники произносили здесь с такой же особой интонацией, как и их учительница.

Но вернемся в сорок второй год, когда в Дебесы приехали литовские ребята.

Это потом они станут бойко разговаривать и по-удмуртски и по-русски (говорят, что они сейчас помнят такие удмуртские песни, которые в Дебесах уже и не поют), но пока…

Онуте Маценскайте:

— Помню, пришла учительница вести урок. Ни она не знает ни одного литовского слова, ни мы — русского. Как вышли из положения, не знаю, но учились! Помню, как Валентина Григорьевна читала нам на уроках Пушкина «Станционного смотрителя». А мы облокотимся на парты, смотрим на нее во все глаза. И плачем… Разговаривать быстро научились. А писать — мне почему-то буква «ж» не давалась. Такая смешная буква!

Валентина Григорьевна Стрелкова — первая учительница русского языка, первый директор детского дома. У Онуте не сохранилось тетрадей тех лет. Но Лидия Карпавичене, работавшая в Дебесах воспитательницей, взяла обычную газету, сложила ее в несколько раз и усмехнулась:

— Вот вам наши тетради! Сшивали эти листки. Учителя поверх газетных строчек чертили карандашом линейки. А на первой странице наклеивали белый листочек и старались покрасивее надписать…

Белый листок — праздник, и цветные карандаши — праздник!

Онуте Дорайте до сих пор недоумевает:

— Где Анна Ивановна нашла цветные карандаши, чтобы подарить мне в день рождения?

Анна Ивановна, эвакуированная учительница из Ленинграда, тоже работала в детском доме.

Потом приехали и другие учителя. В Дебесах открылась литовская средняя школа с преподаванием на родном языке.

Война. Все силы брошены на одно — разбить врага. А страна думает о детях. И не только о том, чтобы уберечь их от пуль, накормить, одеть.

Люди, приехавшие в Дебесскую школу учить детей, понимали, какая большая миссия возложена на них: они должны дать знания тем, кто будет возрождать послевоенную Литву.

Школу возглавил профессор Ионас Крищунас, известный ученый (это его Марите упоминает в своем дневнике). Человек большой эрудиции, культуры и великой душевной деликатности.

Литовскую литературу преподавала Валерия Вальсюнене, будущий автор поэмы о Марии Мельникайте. Поэтесса, влюбленная в стихи Есенина, чувствующая красоту природы и учившая этому ребят. Листая сохранившиеся детские альбомы той поры, я видела, как много там было стихов Янониса, Корсакаса, Венцловы и конечно же Нерис. Стихов, выученных по памяти со слов учительницы, переписанных из газет, из тоненьких стихотворных сборников, издававшихся во время войны. Многие и сами сочиняли. Учительница брала ручку, чтобы поправить рифму, подсказать более точное слово. Мне показывали детские стихи: «А это пометки Вальсюнене».

Учительница конституции — был тогда такой предмет — Изабелла Лаукайтите. Ее имя многие ребята знали еще до войны. Вместе с Саломеей Нерис она была избрана депутатом Верховного Совета СССР. После войны Лаукайтите вернется в Капсукас, где работала прежде. Однажды, встретившись с Лидией Карпавичене, коллегой по Дебесскому детскому дому, она покажет на маленькую, аккуратно заштопанную, почти незаметную дырочку на черном костюме: «Видите?» След пули бандитов, орудовавших в послевоенной Литве. Во второй раз пуля сразит ее насмерть…

Юстас Палецкис, видный общественный и государственный деятель и поэт, в своих мемуарах вспоминает: «Тяжелым переживанием было для меня убийство Изабеллы Лаукайтите… Изабелла Лаукайтите, как и ее две сестры, во время буржуазной власти активно участвовала в деятельности Компартии Литвы, много лет провела в тюрьмах. После войны работала в укоме. И вот я узнаю, что в один из мартовских дней 1948 года преступная рука бандита оборвала жизнь этой верной дочери народа. Убийцы ей не раз угрожали, покушались на нее, но она не хотела уезжать, оставалась на своем посту… На похороны вышел весь город, приехали крестьяне из окрестных сел»…

Однажды в Дебесы пришла телеграмма: приезжает учитель Еугениус Тауткайтус. Учителей-мужчин в ту пору было особенно мало, и женский учительский корпус был приятно обрадован. Еугениус оказался… большеглазой женщиной с косой вокруг головы. Почте легко простили ошибку, еще бы: приехала Еугения Тауткайте — одна из первых вильнюсских комсомолок, потом коммунистка-подпольщица.

Еугения преподавала русский язык и литературу. В альбоме Генуте Эрсловайте рукой Тауткайте по-русски написаны стихи:

Всегда вперед, назад ни шагу! Запомни это навсегда И сохрани в душе отвагу, Не падай духом никогда…

На память славной девочке от учительницы Тауткайте.

Такими были учителя в Дебесской школе. Я могла бы рассказать о Елене Эйдукайтите, завуче детского дома, умевшей в тяжелые минуты поддержать настроение и у своих коллег, и у воспитанников, и деятельной Пальмире Шалкаускене — комсомольском наставнике дебесских ребят, и Лидии Карпавичене — Митревне, как звали ее в Дебесах (ее отчество Доминиковна было быстро переделано в более понятное и короткое).

Ее очень любили дети. Самое страшное наказание, которое «изобрела» Митревна, — оставить их вечером без сказки.

Конечно же ребята очень тосковали по дому! Уральский журналист В. Захаров записал воспоминания Варвары Григорьевны Стрелковой — той самой первой учительницы ребят:

— Кончится, бывало, урок, они обступят меня, и посыплются вопросы: «А что слышно о моей маме?», «А когда кончится война?», «А что вы сегодня готовили дома?» Дети есть дети! Мы, учителя, да и многие жители села часто брали ребятишек к себе домой. Смотришь, как загораются у них глазенки при виде домашней обстановки, как скучают они по своему дому и родным… Один мальчуган все спрашивал, когда я буду печь блины: видно, очень любил их дома. Ну, заведу я жиденькие блинки, накормлю его, он поблагодарит, а потом пойдет «проверять» все шкафы, сундуки, открывать все дверцы, заглядывать во все уголки. И все рассказывает, как у них было дома.

К праздникам они писали поздравления мамам, хотя посылать их было некуда. Я видела одно из детских писем того времени:

«Мамочка! Это письмо я пишу тебе и не знаю, жива ли ты? Не убили ли тебя фашисты? Пусть будут прокляты они за твою муку навеки. В сердце моем горит месть, но не только у меня, у всех, кто любит Родину…» Это — письмо четырнадцатилетней девочки. Она подробно рассказывала матери, как прожила эти годы без нее, а кончалось письмо припиской: «Я очень прошу соседей и родных сообщить, если мамы нет».

Но в сердцах их уже жила и Удмуртия. Навсегда в их жизнь вошли и река Чепца, и гора Байгурезь, и самое главное — люди, которых они узнали тогда.

Не островком, не замкнутой республикой была литовская школа в Дебесах. И если ребятам не всегда было сытно, они видели, что рядом было не сытнее. Они старались мужественно переносить трудности. Так же как старшие, делали все, что могли, для победы. Работали на полях в колхозах. Ходили по колхозам с агитбригадой («Как нас встречали!»).

Писали письма на фронт, вышивали кисеты. Выступали в сельском клубе, в госпитале. До станции Кез — 30 километров. 30 километров пешком.

Актрисой стала одна Марите, но эти концерты вспоминали многие. Они пели военные песни, танцевали литовский «шустас» и удмуртский «алыкэ», поставили даже детскую оперу «Узелок», либретто которой написала Еугения Тауткайте.

Кто-то из учителей написал ученице в тетрадь: «Помни: Родине нужны будут рабочие руки. Готовь себя к этому».

Не забыть им счастливого дня, когда Советская Армия перешла границу Литвы. Янина Валацкене была за шесть километров на сенокосе, к ней прибежали: взят Каунас!

Из Литвы стали приходить первые письма с веточками зеленой руты.

Все ближе и ближе день отъезда, и вот уже в Дебесы, в райисполком, приходит предписание: «Выделить на 15 декабря 16 лошадей сроком на 2 дня и на 18 декабря 50 лошадей для перевозки имущества и детей Литовского детского дома до станции Кез».

Возвращение

Прощай, тихая речка Чепца!

Прощай, Байгурезь! Прощайте, Дебесы! Вытянулись по дороге на Кез подводы с ребятами и детдомовским имуществом, а вслед им идут и идут люди. Несколько лет они вместе делили горе, теперь так же вместе делят радость. «Не работало тогда село», — скажет, вспоминая, Онуте Маценскайте, та, которая, едва понимая русские слова, плакала над «Станционным смотрителем». О себе она теперь говорит: «Всю жизнь прожила в Каунасе, не считая Дебес».

Накануне в клубе были устроены проводы. Лидии Карпавичене запомнился молодой человек («Ну, совсем молодой, худенький, с ежиком»), кажется, секретарь райкома. Он говорил: «Товарищи, вы приедете, застанете ваш край разоренным. Но не опускайте руки — страна у нас большая, поможем».

Весело стучат колеса: до-мой! до-мой! Звенят стекла от песен. Поэт Венцлова написал стихотворение «Родина», и Элите Межискайте тут же, в поезде, первой, прямо из блокнота поэта, читает его.

— А на какой улице ты живешь? — спрашивают у Онуте Дорайте.

Онуте — одна из самых маленьких — пугается:

— Я не помню… Около почты! Кто-то подсказывает:

— Около почты? Так это же улица Пулку!

Элите Межискайте:

— Нам выдали на дорогу по буханке хлеба и пять кусочков сахара, но я оставила кусочек хлеба и два кусочка сахара маме. Приехали в Каунас мы в семь часов вечера. Мы с Мицкявичусом выбежали из вагона, побежали к дому. Сердце дрожит. Постучала в дверь, в окно и услышала голос мамы… Многие дети не нашли родителей. Когда мы с мамой пришли на другой день на пункт, мы успокаивали их, как могли.

Лишь через очень много лет найдут друг друга Онуте Дорайте и ее мать. Погибли родители у Тересы — той самой, что в новогодний вечер в Дебесах была принцессой. Родители и четыре брата… «Мама! Где ты?» — назвала свою поэму Саломея Нерис. Сколько ребят в отчаянии повторяли эти слова!

Спустя годы

У них разные профессии.

Янина Валацкене работает на заводе. Онуте Маценскайте — в библиотеке Каунасского политехнического института, Генуте Эрсловайте окончила университет, научный работник.

Очень многие связали свою жизнь с детьми. Тереса — старшая сестра в детском санатории. В очерке о ней республиканская газета писала, что под белым халатом у сестры Тересы «бьется пионерское сердце».

Много лет отдали школе бывший комсорг Пальмире Шалкаускене и Онуте Дорайте. Старшей пионервожатой работала Ирена Вилкайте.

Иногда они встречаются. По-прежнему любят читать стихи.

Мама, объясни мне, что ж молчит земля? Днем ли, ночью темной — никогда ни звука. Почему и солнцу не шепнет она, Что гнетет ей сердце тягостная мука?

Один начнет, другой — подхватит, оказывается, все помнят эти строки Саломеи Нерис, которые они так часто читали в Дебесах.

Почему так вышло, что земля молчит, Это, моя детка, неизвестно людям, Но пока сквозь вечность путь она вершит, Люди не исчезнут, были, есть и будут!

Чем завораживали их тогда эти строчки? Может, тем, что они были про них — и для них? Вместе с израненной землей в эти годы они учились молчать. Не жаловаться. Молчать и выстоять.

Люди не исчезнут, были, есть и будем!

Марйте Растейкайте:

— Это была школа дружбы, коллективизма, правда, суровая школа, но она нас научила не бояться трудностей. И еще — любви к человеку.

Миколас Слуцкис:

— Именно тогда, в военные годы, сложились у меня понятия добра, справедливости, Родины. Конечно, у каждого поколения есть свои точки отсчета. Но есть вещи, которые хочется сохранить. Например, человеческое настоящее тепло, а мы его узнали в те годы. Отзывчивость народа, доброту души.

Янина Валацкене:

— Мне приходится часто выступать, рассказывать ребятам про Палангу, про наше детство. И я, когда рассказываю, плачу. И мне часто хочется заглянуть им в глаза: почему они сидят тихо? Тоже взволнованы или просто потому, что «надо» отсидеть?

Жизнь отвечает на этот вопрос.

Несколько лет назад республиканская пионерская газета «Лиетувос пионерюс» обратилась к ребятам: давайте все вместе соорудим памятник пионерам Паланги, детям войны. Соберем на это средства. Предложим проект памятника.

И посыпались в редакцию письма: собрали металлолом — в фонд памятника! Работали в колхозе — в фонд памятника.

Тысячи детских рисунков с проектом будущего памятника пришли в газету. Рисунков, в которых ребята выразили свое понимание трагедии, случившейся в первый день войны в Паланге.

Многие, не сговариваясь, девизом к своим рисункам взяли слова Саломеи Нерис «Мама! Где ты?».

Лучшие рисунки были напечатаны.

Стоит памятник в Паланге. Но есть еще один памятник их военному детству. Это — сегодняшняя дружба литовских и удмуртских школьников. Пионеры Дебес отдыхали в пионерских лагерях Литвы. Школьники Каунаса ездили в Дебесы. В Каунасе есть Музей литовско-удмуртской дружбы… Летят письма из Дебес в Каунас, из Каунаса — в Дебесы.

А одна из улиц Дебес называется Литовской…

Г. Марьяновский

Ташкентский вокзал

Представьте себе ташкентский вокзал — не сегодняшний, с просторной площадью и Вечным огнем у памятника погибшим комиссарам, с многоэтажными крыльями гостиницы и железнодорожного почтамта, — нет, ташкентский вокзал поздней осенью 1941 года.

Тесный, мощенный булыжником пятачок, со всех сторон зажатый приземистыми постройками, отгороженный от перрона частоколом толстых железных прутьев. Еще месяца полтора-два назад он не казался таким пугающе мрачным, суровым. Наоборот: все здесь играло яркими красками юга — цветы в палисадниках, зеленые купы деревьев над красной жестью домов, фонари на старинных столбах с чугунным узором. Тихо, только трамвай завизжит на разворотном кольце, звякнет колокол на перроне, и снова по-домашнему уютно, покойно, дремотно.

В первую военную осень здесь было по-иному. Каждые полчаса-час привокзальная площадь вбирает все новые и новые потоки эвакуированных — старики, женщины, дети. Не только на площади, а в сквериках, на прилегающих улицах уже не то чтобы сесть — стоять легче. Люди с узлами, корзинами, сумками расположились на тротуарах, мостовой, в палисадниках, теперь вытоптанных. Позднее осеннее небо сыплет на их головы мокрые хлопья. Ночью, при полном затемнении, — ни огонька, ни светящейся точки. Серая шевелящаяся масса, черные контуры оголенных деревьев…

Каждый день по указанию местных властей сотни эвакуированных отправляют в город, где для них уже приготовлено жилье. Другие разъезжаются по районам. А к ночи площадь снова полна. Эвакопункт не успевает справляться с этой лавиной. И самое трудное — дети: один потерялся в дороге, другой отстал от детсадика, третий и сам объяснить не сумеет, откуда приехал, как очутился на ташкентском вокзале.

— Детей нужно спасать. В первую очередь! — говорит работникам Наркомпроса республики первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Усман Юсупов.

25 ноября был издан приказ наркомата просвещения Узбекской ССР, по которому на вокзале создавался Центральный детский эвакопункт во главе с Н. П. Крафт. Там же назывались и другие ответственные лица.

«Обязать т. Крафт, — говорилось в приказе, — установить круглосуточную работу Центрального детского эвакопункта, распределив дежурства между указанными выше сотрудниками эвакопункта, привлекая для дежурства в помощь штатным сотрудникам детского эвакопункта лучших директоров детдомов».

Сейчас невозможно установить, кто из ташкентских учителей, врачей, воспитателей пришел первым на привокзальную площадь. Пришел ли сам по себе, по велению собственной совести, или же выполняя официальный приказ, резолюцию какого-то митинга. Известно, однако, что уже в октябре в зале № 6, где размещался «взрослый» эвакопункт, появились педагоги, воспитатели детских домов и садов, врачи-педиатры. Сменяя друг друга, они круглые сутки выходили встречать эшелоны, совершали обход привокзальной площади, чтоб не пропал, не затерялся в этом бурлящем потоке ни один оказавшийся без надзора ребенок. Детей приводили в зал № 6, а утром отправляли в детдом № 18.

Драматичные, тревожные сводки Совинформбюро осени сорок первого года: наши войска оставили Киев, Харьков, Смоленск, блокирован Ленинград, ведутся бои на подступах к Москве. И как отзвук — новые потоки эвакуированных, а среди них — дети, дети, дети…

К середине ноября стало понятно, что теми средствами, которыми велась работа дотоле, проблему спасения одиноких детей не решить. Вот тогда и появился приказ об организации на вокзале специального детского эвакопункта и назначении его заведующей заместителя начальника управления детдомов Наркомпроса Наталии Павловны Крафт. ЦДЭП открылся на второй день после приказа.

Диву даешься: как можно было за двадцать четыре часа все наладить, собрать, подготовить? Объяснение, говорят участники этого аврала, только одно: всякий причастный к открытию эвакопункта без принуждений, напоминаний сделал все, что должен был сделать, и сверх того — что сам, без приказа, придумал, нашел.

По распоряжению начальника ташкентского вокзала освободили помещение одной из товарных контор, примыкавших к залу № 6. Это было сделано в течение часа служащими этой конторы. Помещение убрали, продезинфицировали, приспособили для приема детей. Никто не смог отказать Наталии Павловне ни в одной просьбе.

К утру у касс и справочных бюро, на стенах хлебных ларьков и киосков, на кипятильниках и баках с водой, на всех дверях и чуть не на каждой стенке вокзала и площади висели яркие указатели с крупными буквами: «Детский эвакопункт». Это постарались ташкентские школьники. По договоренности с вокзальной администрацией радиоузел, работавший круглые сутки, через каждые 15–20 минут повторял объявление: «Детей, потерявших родителей или сопровождающих, отставших от группы, просим зайти в детский эвакопункт, который находится на вокзале, рядом с залом № 6».

Здесь за столом, покрытым старенькой домашней скатертью, сидела женщина-регистратор. По телефону из диспетчерской железной дороги ее предупреждали о прибытии эшелона с детьми. Их ждал натопленный зал, аккуратно застеленные кроватки.

В первую же ночь в эвакопункте появились Председатель Президиума Верховного Совета республики, узбекский староста, как его называли в народе, Юлдаш Ахунбабаев и первый секретарь Ташкентского горкома партии Сергей Константинович Емцов. Здесь же, на месте, решались трудные вопросы снабжения ЦДЭПа продуктами, выделения для него постоянной машины, средств на приобретение детской одежды.

Каждую ночь Емцов бывал на эвакопункте. Очень часто приезжал и Ахунбабаев. Сначала тихо, осторожно ступая, пройдет меж рядами спящих ребят, зайдет в изолятор, постоит над кроватками самых маленьких, подоткнет одеяло, поправит подушку, и только потом начнется деловой разговор.

Прибывали эшелоны, как правило, ночью. Звонок из диспетчерской: «Из Арыси вышел поезд №… В четвертом, седьмом, девятом вагонах — дети. Прибытие в Ташкент — 2 часа 40 минут на второй путь». Или: «Поезд из Урсатьевской прибудет в 5 часов 15 минут на седьмой путь. В эшелоне имеются дети». И тогда на перрон выходила бригада — с носилками, аптечкой, детской одеждой. С тревогой вглядывались в медленно ползущий паровоз.

— У каждого из тех, кто находился в этих вагонах, была уже своя тяжелая, а порой и трагическая судьба, — рассказывала впоследствии Наталия Павловна. — Но что удивляло: на первый взгляд все они выглядели одинаково — испуганными, измученными, молчаливыми и малоподвижными. На этом сером, жутко сером фоне помнятся и видятся только ребячьи глаза — полные ужаса, горя, усталости и… надежды. Их не описать, не забыть.

Кто-нибудь из встречающих первым поднимался в вагон и как можно более бодрым голосом говорил:

— Здравствуйте, дети! С приездом! Кто хочет каши — выходи. Вещи с собой.

Эти слова обладали магической силой. Дети — те, что могли, кто держался еще на ногах, — сыпались из теплушки.

Взяли за правило: первым делом вести ребят в баню. Но потом сами не выдержали — уж очень голодными были дети. Прямо от вагонов вели их в столовую. Дежурный врач предупреждал, чтобы не обкормили детей, неделями не видевших горячего: «Перекормите — погубите!»