Конечные и бесконечные игры

65

Количество миров неопределенно.

66

Взаимное влияние игры и мира оказывает еще одно более глубокое воздействие на участников. Игроки нуждаются в изменении предполагаемой оценки себя (они думают, что о них думают хуже или лучше, чем они есть), и это проявляется в продуманности конечной игры, однако нет никаких условий, чтобы зрители физически присутствовали при проведении игры, потому что сами игроки и являются зрителями. Примерно как в конечной игре сексуальности, где отсутствие или смерть родителей не влияет на решимость ребенка доказать им их неправоту.

Игроки в конечной игре становятся враждебно настроенными наблюдателями игры в самом ее процессе.

Я не могу быть конечным игроком без выступления против себя самого.

Такое же противоречие возникает и в аудитории. Когда зрители забывают о том, что они выступают зрителями, они становятся настолько увлеченными происходящим, что теряют ощущение нереальности, что становятся частью игры и начинают воспринимать себя наравне с игроками. Они, как и игроки, выигрывают и проигрывают. Из-за этого зрители воплощают внутри своей группы ту же политику неудовлетворенности, которая заставляет игроков показывать, что они не те, кем, по их мнению, их считают окружающие.

Такая же динамика наблюдается среди зрителей. Когда аудитория в достаточной степени перестает считать себя аудиторией, и наблюдатели конечной игры становятся настолько поглощены своим поведением, что забывают про дистанцию между собой и игроками. Они чувствуют, что тоже, как и участники, должны выиграть или проиграть. Поэтому в зрительном зале тоже ощущается чувство обиды, которое мотивирует игроков показывать, что они не те, кем их считают зрители, насколько им кажется. А зрители также пытаются опровергнуть это суждение.

Если мы спросим, где аудитория находит зрителей для себя, то увидим, что все зрительные залы склонны к разделению: на каждой стороне конфликта есть зрители-партизаны. Поскольку конфликт проходит в рамках взаимодействия в процессе игры, зрители объединяются, но такое объединение включает в себя и оппозицию аудитории самой себе.

Мы не станем миром, если не будем делиться и выступать против самих себя.

67

Конечная игра появляется до образования мира, в театральном смысле, но она возникает в рамках времени. Так как у нее есть пределы – начало и конец. Конечный игрок расходует время внутри определенных миром временных границ. Оно утекает.

У конечной игры нет своего собственного времени, она существует во времени мира. Аудитория выделяет игрокам определенное количество времени на победу или проигрыш.

Если игра заканчивается раньше предоставленного периода времени, зрители расстраиваются, но остается свободное время, чтобы продумать стратегии на будущее. Если победа затягивается, время улетает быстрее. Свобода выбора становится более ограниченной, поэтому к выбору подходят с большей внимательностью. Ошибки катастрофичны.

Мы вспоминаем наше детство и юность как «время жизни», богатое возможностями, только потому что нам кажется, что там все еще остается столько путей, ведущих к успешному исходу. Года проходят, и ценность стратегически правильного выбора в соревнованиях повышается. Ошибки детства, кажется, имеют меньше негативных последствий, чем ошибки во взрослой жизни.

Для конечных игроков в нас свобода. Свобода – это функция времени. Нам нужно время, чтобы быть свободными.

Трата времени всегда относится к тому, что не заканчивается, является вечным. Победы зависят от времени, однако статусы безвременны. Титулы не стареют и не умирают. Точки отсчета всей конечной истории – это чьи-то триумфы, которые больше никогда не забудутся: появление престола Давида, рождение Спасителя, путешествие в Медину, битва при Гастингсе, Американская, Французская, Русская, Китайская и Кубинская революции.

Время делят на периоды в театральной игре. Промежуток времени между открытием и закрытием эпохи, эры – это постановка между открытием и закрытием занавеса. Это не то время, которое проживают, а то время, за которым наблюдают и игроки, и зрители. Периодизация времени предполагает, что зритель находится вне рамок игры: он может увидеть и начало, и конец одновременно.

Исходом конечной игры является прошлое, наступления которого ждут. Кто бы ни играл для достижения определенного исхода, желает конкретного прошлого. Соревнуясь за будущий приз, конечные игроки борются за заслуженное прошлое.

68

Бесконечный игрок не «потребляет» время, а генерирует его. Бесконечная игра драматична, и у нее нет предписанного исхода, время в ней проживается, а не обозревается.

В качестве бесконечного игрока человек не может быть молодым или старым, потому что он не живет во времени Других игроков, – а старость и молодость относительны. Для времени бесконечного игрока нет внешних измерителей. Время не проходит. Каждый момент жизни – это начало.

Начало не периода времени, а события, которое представляет время в его конкретном качестве. Для бесконечного игрока нет таких понятий, как час времени. Есть час любви, день скорби, сезон обучения, период работы. Бесконечный игрок не начинает деятельность с целью занять период времени работой, скорее, уделить работе время. Работа для бесконечного игрока – это не способ провести время, а путь использования возможности. Это не попытка присутствовать там, где этого ждут, и защититься от непредсказуемого будущего, это движение в сторону этого будущего, которое, в свою очередь, имеет свое будущее.

Бесконечные игроки не могут сказать, как много они сделали по своей работе, в любви, в ссоре, а только как много еще не сделано. Они не волнуются по поводу достижения конца работы, а думают о том, что произойдет по мере их нынешних действий.

Для конечного игрока свобода – это функция времени. Нам нужно время, чтобы быть свободными. Для бесконечного игрока время – это функция свободы. Мы свободны иметь время. Конечный игрок вписывает игру во время. Бесконечный игрок включает время в игру.

69

Бесконечные игроки могут проводить любое количество конечных игр, и с тем же успехом они могут становиться зрителями любой игры. Однако, будучи в составе аудитории, они осознают, что являются только зрителями. Они смотрят и видят, но не участвуют.

Бесконечная игра невидна для конечного зрителя. Такие наблюдатели смотрят на окончание игры, ждут его, следят за тем, как игроки могут довести игру до конца, завершить все, чтобы ничто не оставалось незавершенным.

Если цель конечной игры состоит в том, чтобы завоевать титулы за их безвременность, и, таким образом, вечную жизнь для себя, суть бесконечной игры заключается в парадоксальном взаимодействии с темпоральностью, которое Майстер Экхарт назвал «вечным рождением».

Зрители ищут способ сократить время, подчинить его себе, и кажется, что скоро его найдут. Конечные игроки стоят перед бесконечной игрой как перед произведением искусства, смотрят на него, слагают про него «поэмы».

Если, однако, зрители видят «поэзию» в работе, они сразу же перестают за ней наблюдать, становятся участниками. Они видят себя во времени, осознавая, что оно остается незаконченным, понимая, что то, как они понимают эту «поэзию», само по себе является «поэзией». И когда их провоцирует творец произведения искусства, они открывают своего собственного творца, просто хватаясь за эту возможность, начиная делать то, что сами не ожидали.

Цель конечной игры – достичь статусов и безвременности, иными словами, вечности для себя. Сущность бесконечной игры – в парадоксальном взаимодействии с темпоральностью, которое Майстер Экхарт называл «вечным рождением».

Глава пятая

Природа – область молчания

70

Природа – область молчания. У самой природы нет голоса, да ей и нечего сказать. Мы наблюдаем молчание природы как абсолютную противоположность мира людей.

Мастер Игры в нас абсолютно спокойно относится к этому безразличию природы. В действительности же мы воспринимаем эту тишину как препятствие, приглашение посоревноваться. Если природа не обеспечит дом для нас, вообще ничего нам не предоставит, мы сами очистим и организуем себе место. Мы воспринимаем природу как оппонента, который должен быть покорен ради цивилизации. Мы считаем самым большим достижением современного общества развитие технологий, позволяющих нам контролировать капризы природы.

Наши действия в отношениях с природой принимают форму постановки театрального представления. Как любой Мастер Игры мы терпеливы и внимательны к малейшим намекам в поведении нашего оппонента, чтобы максимально под готовить себя и не столкнуться с неожиданностями. Как охотники, преследующие свою добычу, мы научились копировать природные процессы, поджидая момент, когда мы сможем овладеть ими до того, как они исчезнут. Природа покоряется лишь тому, кто сам подчиняется ей (Ф. Бэкон). Как будто бы если мы выучим ее секреты и прочитаем заранее подготовленные роли, мы научимся сами направлять игру в нужное нам русло. При таком варианте сюрпризов осталось бы мало.

В основе нашей борьбы с природой лежит предположение, что глубоко внутри себя природа содержит структуру, порядок, который в конечном счете понятен человеческому пониманию. Поскольку эта неотъемлемая структура определяет способ изменения вещей и сама по себе не подвержена изменениям, мы говорим о том, что природа является законом, повторяясь по вполне предсказуемым шаблонам. И мы пытаемся расшифровать и объяснить, как определенные процессы повторяют сами себя по открытым нами законам. Описание – это вид системы понятий и категорий, в которой мы рассказываем, почему дела должны идти именно так, как они идут. Все законы, расписанные в таком объяснении, смотрят назад на окончание или завершение последовательности. Мы считаем, что в любом описании, где есть возможность предсказать необходимость исхода прошедших событий, можно открыть и возможности будущих ситуаций. То, что можно объяснить, можно и предсказать, если мы знаем изначальное событие и законы, по которым происходит действие. Предположение – это объяснение, сделанное заранее, еще до начала игры.

У природы нет своего внутреннего творца из-за этого беспрекословного подчинения законам. Иногда люди думают, что величайшим открытием человека может быть способность совмещения структуры природного порядка и структуры человеческого разума, что приведет к абсолютному пониманию природы. Вечная загадка мира – это его познаваемость (А. Эйнштейн).

Иными словами, у природы нет голоса, но при этом ее голос не отличается от нашего. Таким образом мы можем говорить о невысказываемом.

Люди считают, что достигнув этого понимания, мы можем считать, что наша современная цивилизация превзошла утерянные и утраченные цивилизации Древнего мира. Нашим великим навыком является фиксирование шаблонов, по которым игра повторяется, даже если речь идет о случайности. Менее успешные цивилизации взывали к сверхъестественным силам, чтобы защитить себя от природных катастроф. Но как оказалось, боги их игнорировали или говорили неправду – истина заглушала их.

71

Молчанию богов свойственно ироничное противоречие. Если мы говорим от имени молчаливого (природы), мы слышим свой голос как голос природы, но нам необходимо выйти за границы природы для этого. Для физики и химии говорить о природе – это одно дело, но если этим наукам нужно говорить вместо природы, ситуация меняется. Никакой химик не будет называть химию самой по себе химической, потому что наши разговоры не могут быть о предмете химии и о процессе химии одновременно. Если говорить о процессе, который сам по себе является частью большего процесса, то что-то обязательно будет упущено или сокрыто от говорящего, причем на постоянной основе. Чтобы нас понимали, необходимо выйти из процесса и говорить о нем объективно, беспристрастно, без какой-либо его оценки. Ирония возникает именно здесь: требование беспристрастности все еще остается разумным, но мы говорим, что боги должны участвовать в нашей борьбе с природой. И мы лишаем богов их собственных голосов и даем им наши. И всё это мы говорим от лица сверхъестественного разума, сил и внешней власти природы.

Мы не замечаем этой иронии, пока продолжаем скрывать от самих себя очевидное: природа не позволяет собой владеть. Принцип Ф. Бэкона работает в обе стороны: если нам нужно покориться, чтобы подчинять, то наше превосходство будет выражаться только в подчинении. Не бывает неестественных действий (в английском языке «nature» – природа и «natural» – естественный – однокоренные слова). Ничто не может быть сделано против природы, а тем более вне ее. Поэтому невежество, которого мы могли бы избежать, неотрывно наблюдая за природой, настигает нас снова. То, что мы, по нашему мнению, читаем в природе, мы в природу сами вписываем. В процессе познания природа отвечает на наши вопросы, но ее ответы зависят не только от ее устройства, но и от нашего способа постановки вопросов (В. Гейзенберг).

72

Мы говорим не об обычном невежестве, не о том, что мы могли бы знать что-то, но не знаем, а о самой глубинной форме невежества: то, что разум просто не может понять.

Без масок, осознавая непреодолимое ограничение любой нашей попытки увидеть, мы возвращаемся к идеальной тишине природы. Это настолько полная, завершенная тишина, что мы даже не сможем узнать, о чем она и что означает. И познавая эту тишину, мы учимся понимать, что между природой и тем, что мы думаем и говорим, нет ничего похожего. И эта тишина противоречива, это молчание совсем не отупляет нас, оно является незыблемым условием для самого возникновения разума. Природа становится источником образного мышления, потому что сталкивает нас с абсолютными различиями.

Образное представление – это сопоставление похожего и непохожего, в котором они никогда не могут перейти в состояние друг друга. Метафоричность требует несводимости, невозмутимого равнодушия сторон друг к другу. Сокол может быть «дофином дневного света», только у дневного света не может быть дофина, если он вообще не связан с дофинами.

Метафоричность лежит в основе и языка, ведь неважно, о чем идет речь, он остается языком, абсолютно отличным от того, о чем он говорит. Это значит, что мы никогда не сможем найти сокола, только слово «сокол». Говорить, что существует сокол, а не «сокол», значит предполагать, что мы знаем, что это такое, что мы можем видеть его полностью, т. е. говорить как сама природа.

Невысказанность природы есть сама возможность языка.

Наши попытки взять власть над природой, быть Мастерами Игры в нашем противостоянии с ней – это попытка лишить себя языка. Это нежелание принять природу как «природу». Это то же самое, что оглушить самих себя до метафоры, сделать природу чем-то настолько понятным, чтобы она, по сути, стала продолжением необходимых нам и желанных разговоров. Охотник убивает не оленя, а метафору оленя – «оленя». Убийство оленя – это не поступок против природы, это поступок против языка.

Убивать значит довести до молчания, которое останется молчанием. Это сокращение непредсказуемой жизненности до предсказуемой массы, трансформация незнакомого в известное. Это избавление себя от заботы о своем ином проявлении.

Учителя физики смотрят на объекты в рамках границ, изученных физикой, те же, кто видят лимиты, которыми они ограничивают пространство вокруг объектов, преподают «физику». Для них физика – это «поэзия».

73

Если природа – это область невысказываемого, история – сфера высказываемого. По факту, мы не можем говорить о том, что само по себе не является историческим. Студенты-историки , как и студенты- природоведы, верят, что найдут что-то объективное, непосредственные описания событий. Они смотрят на жизнь других, отмечают моменты, в которых она была ограничена временными условиями. Но никто не смотрит на само время, да и не может смотреть, даже если это собственный возраст, без того, чтобы посмотреть извне этого возраста. За пределами истории для таких обозревателей спрятаться негде, как и нельзя найти преимуществ за пределами природы.

История – это гениальная драма, и постоянно возникающие неожиданности в ней заставляют нас вписывать ее в какие-то границы, перелистывать ее в поисках шаблонов для понимания повторений в будущем. Иногда историки говорят о трендах, циклах, течениях, силах, как будто стараются описывать природные события. Такими действиями они лишают себя истории, смотрят с перспективы вечности, верят, что любая изучаемая история относится к кому-то, а не к ним самим, а каждый процесс наблюдения направлен на историю, но не является историческим сам.

Именно поэтому выдающиеся историки отклоняют предположение наблюдателей природы, что процесс наблюдения является природным явлением. Историки, принимающие себя как исторических личностей, вообще отказываются что-либо объяснять.

Такая история самопознания сочетается со способом дискурса, который называют повествованием.

Как и объяснение, повествование отвечает за последовательность событий и приведение истории к концу. Однако нет такого требования, который делал бы такие условия обязательными. В подлинной истории нет таких законов, которые вообще рассматривали бы обязательным хоть какое-то действие. Пояснения позволяют поместить все возможности в контекст необходимого, в повествовании все необходимые условия включаются в контекст возможного.

Объяснение может содержать в себе какую-либо степень неизвестности, но оно не связано со свободой в ее широком понимании. Мы ничего не объясняем, когда говорим, что люди делают, вне зависимости от того, что они делают, ведь это их решение заниматься такой деятельностью. Что касается повествования, в нем причинности нет места вообще. Истории не получится, если мы покажем, что они делают то, что делают, потому что так получилось – причины лежат в генетике, социальных обстоятельствах, влиянии богов.

Пояснения подходят к проблемам с точки зрения их конечности. В повествовании поднимаются вопросы, которые не рассматриваются как конечные: они не заканчиваются так, как они должны, а так, как получилось. Объяснения указывают на необходимость дальнейшего расследования. Повествование предлагает нам переосмыслить то, что, как мы думали, мы знали.

Молчание природы – это возможность языка. Язык – это возможность истории.

74

Хорошие объяснения оцениваются так не потому, что кто-то хорошо говорит. Та сущность, смысл которой объясняется, не является субъектом истории. Если я объясняю тебе, почему холодная вода тяжелее и опускается на дно емкости, а лед всплывает на поверхность, я не утверждаю, что мои объяснения будут правдивыми только сейчас и не позже.

Объяснение является истинным всегда и в любое время.

Однако то, что я захотел объяснить именно это, именно вам, именно в это время и в этом месте, – историческое событие. Это событие, повествование о нашем отношении друг к другу. Поэтому должна быть причина для разговора такого содержания. Объяснения не являются актом щедрости со стороны говорящего, просто потому что лед всплывает. Я ничего вам не могу объяснить, если только я вначале не обращу ваше внимание на несостыковки в ваших знаниях, в понимании связей между объектами или на аномальные проявления, которые нельзя объяснить никаким законом. А вы не услышите моих объяснений, пока не признаете себя ошибающимся.

Многие из таких обвинений конечно же незначительны, они требуют довольно небольших поправок, не ставя под сомнение сами взгляды полностью. Основные столкновения возникают, однако, когда вопрос настолько серьезен, что не сможет быть решен одним аргументом или подробным объяснением. В таком случае возникает необходимость совершенного окончания разговора или беседы. Человек не перейдет из манихейства в христианство или не сменит течение ламаркианизма на дарвинизм благодаря простой корректировке взглядов. Настоящее изменение не произойдет без выбора новой аудитории, то есть нового мира. Все, что когда-то было знакомым, теперь будет выглядеть абсолютно по-новому.

Изменения театральны, и в них не уделяется внимание тому, каков уровень у выбора при переходе из одного состояния в другое. Например, радикальные изменения скрывают от себя же применяемый уровень тирании. Августин, самый знаменитый человек, поменявший свои взгляды в древности, задумался о том, что глубоко погряз во лжи разного рода, но не был поражен тем, что существует так много истин. Его изменение было не переходом из объяснения в повествование, а от одного объяснения к другому. Когда

Августин пересек линию и перешел из язычества в христианство, он вступил в пространство истины, выходящей за пределы прежнего состояния.

Объяснение дает плоды, только если сопротивляющийся слушатель признает свою ошибку. Если вы не услышите моего объяснения, пока ставите под сомнение вашу правду, вы не услышите его и если согласитесь с тем, что вы не правы. Объяснения – это враждебное столкновение, в котором один из оппонентов должен «переманить» на свою сторону другого, «победить» его. В нем абсолютно так же присутствует чувство обиды и притеснения как в любой конечной игре. Я буду давить тебя своими объяснениями, потому что я должен показать, что я не ошибаюсь, как, как мне кажется, другие считают.

Кто бы ни выиграл в этом столкновении, борьба идет за истинное знание. Знания приходят к человеку – вот таков результат данного сопротивления. Победители получают неотъемлемое право высказывать какие-либо утверждения, и их должны слушать. В тех областях, где состоялась игра, победители будут обладателями знания, которое уже никто не сможет оспорить.

Однако знания похожи на собственность. Они должны быть опубликованы, высказаны или любым другим способом переданы другим людям, которые не могут их не учитывать. Они должны быть символичными, подтверждать конкурентные способности своего владельца.

Знания и имущество стоят так близко, что их часто считают непрерывными. Те, кто получает статус обладателя знаний, считают, что им также должна перейти часть собственности, а те, у кого есть имущество, думают, что вместе с ним получат долю знаний. Ученые требуют более высоких зарплат для более высоких результатов, а производители сидят на университетских советах.

75

Хорошее объяснение должно забывать о молчании природы, но оно также должно навязывать тишину своим слушателям, иначе успеха не состоится. Принужденная тишина – первая ступень в победе Мастера Игры.

Выигрывая статус, мы выигрываем привилегии, у нас появляется право произнести «речь магистра». Это самая большая честь, которая может быть оказана обладателю этого титула. Мы считаем, что первое, что должен сделать победитель, – сказать речь. Первым действием проигравшего тоже может быть речь, но в ней будет выражаться уступка победителю, заявление, что дальнейшего соперничества не состоится . Такая речь является обещанием проигравшего замолчать.