Старый альбом

ВАДИМ КОЗИН: кумир довоенной публики, полвека проживший в Магадане

Вадим Козин (1903—1994)

«На советской довоенной эстраде рядом с Вадимом Козиным трудно представить исполнителя, равного ему по славе и популярности. Его пластинки расходились бы такими огромными тиражами. Его необычайной красоты цыганский голос сводил с ума всех, кто хоть однажды слышал его. Но Козин… сослан в Магадан на вечное поселение», — так писали про Вадима Козина американцы в аннотации к пластинке «Последний концерт», выпущенной в США в начале 1950-х годов.

Вадим Алексеевич Козин родился 21 марта 1903 года в Санкт-Петербурге, в семье петербургского купца первой гильдии Алексея Козина и цыганки из хоровой династии Ильинских-Санкиных Веры Ильинской. А двоюродная бабушка его была блистательная певица Варя Панина. Гостями дома были Анастасия Вяльцева — подруга матери, Надежда Плевицкая, Юрий Морфесси — знаменитейшие певцы начала 20 века. Нетрудно догадаться, в какой атмосфере рос единственный в семье мальчик, которого окружали семь сестер, все — младшие. Кроме гимназии, Козин нигде не учился, никаких музыкальных заведений он не заканчивал. К тому же отец его умер рано, поэтому Вадим был вынужден прервать обучение, чтобы помогать матери и сёстрам.

После революции юношу исключают из Военно-морского училища как сына купца. Через Биржу труда он устраивается в порту грузчиком, расклеивает по городу концертные афиши. Артистическую карьеру начал тапёром, озвучивая немые кинофильмы. Наконец, выходит на сцену рабочего клуба. Под рояль, под гитару он поет цыганские и бытовые романсы. Его приглашают лучшие кинотеатры Ленинграда — «Капитолий», «Гигант», «Колосс» — петь перед вечерними сеансами. Успех, слава оказались стремительными и прочными.

В 1937-ом году Вадим Козин принимает решение выехать в Москву. В первый же день по приезде в столицу он выступает в зеленом театре и — колоссальный успех! Его танго «Осень» напевали буквально в каждом доме.

Популярность Козина в крупных городах России, а особенно в Ленинграде, в 1930-х годах была фантастической. По воспоминаниям современников, за грампластинками Козина выстраивались огромные очереди. Козин пел под фортепианный аккомпанемент Давида Ашкенази, под джаз-ансамбль В. Сидорова, под гавайский ансамбль Б. Крупышева. Позже певец вспоминал, что в каждом концерте исполнял без микрофона и усилительной техники до сорока песен — так велико было его вдохновение.

А жилось ему на первых порах довольно трудно. Вспоминая о том периоде, он говорил: «Я удивляюсь, как я тогда еще мог петь, ведь я питался одним хлебом с водой из-под крана». После успешного выступления ему предложили остаться в Москве, записывать песни на «Грамзаписи». Зная его материальное положение, предложили аванс. Козин гордо отказался: «Мне ничего не надо».

В 1930-е годы на пластинки записали 120 романсов и песен в исполнении Вадима Козина. К этому рекорду довоенной давности до сих пор никто даже не приблизился. Причем, на пластинках Козина ставился штамп: «Продаже не подлежит. Обменный фонд». Это значило, надо было сдать пять битых пластинок, чтобы купить одну пластинку Козина, которая стоила к тому же значительно дороже других. Козин долго был единственным исполнителем, чьи пластинки не подлежали обычной продаже. Потом уже этот список пополнили Изабелла Юрьева, Леонид Утесов, Екатерина Юровская, Клавдия Шульженко, Лидия Русланова и Владимир Хенкин. Вспоминая в конце жизни этот период своей творческой деятельности, Вадим Козин говорил: « Когда-то, перед войной, мы с Исааком Дунаевским были самые богатые в стране люди».

Гипнотическая власть певца заключалась и в необыкновенном по тембру голосе, и в самом стиле исполнения, сохранившем верность старой песенной культуре.

Он взял себе администратором Михаила Васильевича Басманова-Волынского, старого аристократа, работавшего еще с Вяльцевой. В конце 1930-х для записи романса «Жалобно стонет ветер осенний» разыскал гитариста, который аккомпанировал еще его двоюродной бабушку Варе Паниной, попросил записаться с ним в паре на пластинку. Старик, обнаружив, что в студии нет большой акустической трубы времен его молодости, расстроился и записываться на современной аппаратуре отказался. Еле уговорили…

В годы Великой Отечественной войны много пластинок переплавляли для нужд фронта. На пластинках с записями Вадима Козина стояли штампы: «Переплавке не подлежит».

А сам артист выступал с концертами в частях действующей армии. Он пел, читал свои стихи. По распоряжению наркома путей сообщения ему для поездок выделяют специальный вагон. Козин выступает в блокированном Ленинграде, в осажденном Севастополе, перед моряками Мурманска. Во время одной из поездок на передовой произошла встреча с маршалом Баграмяном. Маршал и вручал позже Козину награду — орден Красной звезды.

В декабре 1943-го года во время знаменитой Тегеранской конференции у премьер-министра Великобритании был день рождения. По этому случаю пригласили на концерт лучших певцов мира, отбирать их помогал сын Черчилля. В концерте для участников конференции союзных держав пели тогда Морис Шевалье, Марлен Дитрих, Иза Кремер. Из советских артистов там был Вадим Козин — его на одни сутки под конвоем доставили специальным самолетом из Москвы.

Рассказывают, что Иза Кремер — известная в то время певица — за кулисами успела шепнуть Козину: «Другого такого случая у вас не будет. Подойдите к Черчиллю, хотя бы к сыну, попроситесь на Запад. У вас будет все — и свобода, и деньги. И весь мир — ваш». А он вышел на сцену перед высокопоставленными особами, направился к роялю и, перед тем как петь, поставил на крышку рояля маленькую игрушку — резиновую серую кошку. Это был его сценический талисман, с которым Козин не расставался всю жизнь. А после концерта, конечно же, вернулся назад в Москву…

На протяжении жизни Вадим Козин вел дневник. Его скрупулезные, почти ежедневные записи — это не только интимные тайны страдающей души. Это еще и поразительная по своей нелицеприятной правде хроника эпохи в интерпретации одного из грандов советской эстрады, который был знаком с Вертинским и Руслановой, Есениным и Маяковским, Сталиным и Берией, Черчиллем и Рузвельтом. Дневник был изъят у Вадима Козина «компетентными» органами во время ареста и возвращен артисту лишь в начале 1990-х — незадолго до смерти певца.

После пика своей славы он оказался колымским узником, а песни его почти на полвека исчезают из радиоэфира. По одной из наиболее распространенных версий, трагедия артиста заключалась в его нетрадиционной сексуальной ориентации. Первый срок за мужеложство — 8 лет — Козин получил в 1945-ом. Освобожден досрочно в 1950-ом за примерное поведение и хорошую работу. Через девять лет — в 1959-ом — новый срок и опять по той же статье.

По другой версии, первый срок он получил за то, что отказался петь песни во славу Сталина. Второй срок был спровоцирован НКВД. Во всяком случае, в справке, выданной Вадиму Козину управлением лагерей, в графе «по какой статье осужден» был поставлен прочерк…

Так звезда довоенной российской эстрады попадает в Магадан.

Биографы певца отмечают, что срок Вадим Козин отбывал легко, к тяжёлым физическим работам не привлекался, работал в Магаданском музыкально-драматическом театре наряду с другими известными артистами-заключёнными Колымалага. Козин руководил лагерной художественной самодеятельностью, вечерами коротал время в областной библиотеке, печатал на машинке списки книг, составлял карточки, работал с каталогами. Лагерное начальство ценило известного и любимого певца. Он имел право ходить днем без конвоя в пределах города Магадана, одевался не в лагерное и иногда солнечными летними деньками запросто сиживал в скверике напротив барака.

Уже после первого освобождения он остался в Магадане. Он не знал, как его встретят в Москве после долгих лет отсутствия, а к Магадану привык. И здесь его легальное забытье плавно перешло в нелегальное полузабытье, как бы полу-запрет.

В ту пору в Магадане еще не было филармонии. Вся сценическая жизнь вертелась вокруг Областного музыкально-драматического театра. Но в финансовом отношении театр неудержимо и упорно прогорал. С учетом северного коэффициента, зарплаты актеров здесь были особенно велики, а долги театра государству исчислялись в миллионах советских рублей. На сцене шли идейно выдержанные спектакли «Город на заре», «Интервенция», «Оптимистическая трагедия». Бушевали сценические страсти, а зал был почти пуст. И тогда руководители театра шли в барачный дом к Козину. Уже почти старик, он выходил на сцену, садился за рояль, пел по-прежнему чистым и проникновенным голосом «Пара гнедых», и в зале творилось невообразимое… Билеты продавали даже в оркестровую яму.

Позже Вадим Козин до пенсии работал при Магаданской филармонии. Много сил отдал главный режиссер театра В. Левиновский, чтобы «пробить» выездные сольные концерты Козина. С гастролями певец исколесил Сибирь, Дальний Восток, выступал на Камчатке, Сахалине, на Курилах, в Приморье, Якутии, на Колыме. Он пел перед оленеводами, рыбаками, рабочими, строителями, моряками-подводниками. Он пел всюду, пел всем. Теперь говорят, что он один вытащил Областной театр из долговой ямы, а потом его концерты давали стабильный доход и филармонии. Ходит даже легенда о том, как в одном из городов, где выступал Козин, гастролировал прославленный московский театр, чуть не сплошь состоящий из народных артистов. И тогда в Москву, в Министерство культуры от театра полетела телеграмма: «Рядом с нами выступает Козин. Отбивает всю публику».

До конца жизни Вадим Козин жил в Магадане, оставаясь своеобразной достопримечательностью города, человеком-легендой. На двери его магаданской квартиры была медная табличка с буквами в стиле декадентской Санкт-петербургской вязи: «Козин Вадим Алексеевич». Сюда стремились попасть все заезжие знаменитости. Он жил на пенсии один — с двумя кошками, которых подобрал на улице — и был рад гостям. Магаданская квартира, как описывали позже люди, которые бывали у Козина, была больше похожа на дом петербургского старьевщика: книги и ноты в массивных шкафах, на стенах — старые афиши и фотографии близких ему людей — Вари Паниной, Анастасии Вяльцевой, Юрия Морфесси, Веры Холодной, фотографии отца и матери. Потрескавшаяся деревянная мебель и большой рояль посреди комнаты. И еще старенький пленочный магнитофон, на который Козин записывал сам себя — пел под рояль, читал свои стихи…

Вадим Алексеевич Козин умер в Магадане 19 декабря 1994 года. Ему был 91 год. Практически до последних дней певец выступал в Магаданском музыкально-драматическом театре. Его репертуар насчитывал свыше 3000 песен. Сам написал около 300. До войны «Грампласттрест» выпустил более 50 пластинок Козина. Однако до середины 1980-х годов их переиздание в СССР было официально запрещено. Только 1985-ом на фирме грамзаписи «Мелодия» был выпущен первый диск-гигант, в который вошли многие известные песни. При этом большая часть творческого наследия Козина за последние 50 лет жизни в Магадане не воплотилось в форму стандартной издательской продукции. С одной стороны магнитофонные записи романсов и песен не соответствовали духу времени и просто уничтожились, в лучшем случае некоторые из них попадали в архив Магаданского радио. С другой стороны — уникальная фонотека магнитофонных записей певца, выполненных в «домашней студии», бесследно пропала. Уникальность фонотеки состояла в том, что напетые песни и романсы никогда не исполнялись на большой сцене. Среди них были песни на стихи Е. Евтушенко, П. Нефедова, А. Дементьева, Э. Асадова и других поэтов.

Сегодня в магаданской квартире Козина открыт музыкальный салон и музей певца, а голос его продолжает звучать для поклонников музыки, проверенной временем.

ИВАН КОЗЛОВСКИЙ: тенор, фанатично дороживший своим голосом

Иван Козловский (1900—1993)

У этого певца был феноменальный голос, который отмечен даже в Музыкально энциклопедии. Этот тенор мог брать не только ре бемоль, но даже ми (!) третьей октавы! Музыканты знают, что это такое. За десятилетия творческой деятельности его имя стало нарицательным.

Иван Семенович Козловский родился 11 (24) марта 1900-го года в простой крестьянской семье, в селе Марьяновка Киевской губернии. Сегодня это Васильковский район Киевской области. Отец, Семён Осипович, не зная нот, по слуху играл на венской гармонике. Сам Ваня с 7 лет пел в хоре Киевского Михайловского монастыря, потом — в хоре Троицкого народного дома, а вскоре стал солистом академического хора, которым руководил знаменитый в ту пору в Киеве хормейстер и композитор Антон Кошиц. Распознав природный талан мальчика, Кошиц направляет Ивана к Елене Александровне Муравьёвой, одному из самых известных в Киеве педагогов по вокалу. Она за свою жизнь обучила 400 вокалистов, которые впоследствии стали профессиональными певцами. Муравьева взяла пятнадцатилетнего Ваню Козловского к себе на курс в Киевский музыкально-драматический институт им. Лысенко.

Учился он всего два года. В стране шла Гражданская война и, согласно литературным источникам, Иван пошёл служить добровольцем и был направлен в инженерные войска. Служил под Полтавой, а параллельно по вечерам Козловский ехал в город, привязывал у входа в театр своего боевого коня, переодевался в манишку и фрак, выменянные на толкучке за селедку и сало, и выходил к рампе. В дни его выступлений первые три ряда партера по контрамаркам занимали однополчане. Винтовки они ставили у кресел и кричали Козловскому: «Давай, Ивасик! Задай им всем жару!» И Ивасик задавал! Да так, как в Полтаве отродясь не слыхивали!

В то время в Полтаве в театре, где пел по вечерам Козловский, блистала примадонна провинциальной сцены Александра Алексеевна Герцик. Как пишут в старых романах, у них случилась любовь. Не глядя на то, что она была на четырнадцать лет старше Ивана Семеновича, в 1920-ом они поженились. Александра Алексеевна стала для Ивана и женой, и матерью, и наставницей.

После демобилизации Козловского позвали в Харьковский оперный театр. Александра Алексеевна отправилась за ним. Потом был Свердловск и, наконец, Москва. В 1926 году Ивана Семеновича приглашают на службу в Большой театр, где, с первых лет исполняя заглавные теноровые партии, он приобрел популярность и массу почитателей. В то время в Большом ещё пел сам Собинов, а также знаменитые тенора Юдин, Озеров, Евлахов.

Звезда Козловского восходит, а вот карьера его жены наоборот клонится к закату. Вся жизнь Александры Алексеевны проходит в хозяйственных хлопотах — ее муж, как и все большие артисты, напрочь лишен практической жилки. За ним нужно ходить, как за малым дитем! А благодарный Козловский называл ее «идеальной женой».

Козловский очень трепетно и бережно относился к своему голосу — главному рабочему инструменту. По рекомендации самого тогдашнего Министра здравоохранения Семашко он каждое лето отдыхал в Крыму, в Мисхоре, в одном и том же Доме отдыха «Нюра». Там-то и случился у него в 1934-ом году роман с молодой актрисой Галиной Сергеевой. В тот год в кинотеатрах Советского Союза фильм «Пышка» по Мопассану, и почти вся мужская половина страны была тайно влюблена в исполнительницу главной роли, Галину Сергееву.

Этот курортный роман перевернул жизнь Ивана Семеновича. Вернувшись в Москву, Галина Сергеева оставляет своего мужа ради Козловского. Но сам он долго не мог позволить себе развестись с женой. Длилось такое непонятное состояние около трех лет, пока Александра Алексеевна сама не подала на развод. Но и потом, до самой смерти Герцик, Козловский не оставлял ее ни мысленно, ни финансово.

Параллельно у Козловского начинают портиться отношения по месту службы. Порядками в Большом театре он не доволен, а театр не доволен им. Дирекция считает Козловского излишне требовательным, а характер его — неуживчивым. В конце 1930-х годов его увольняют.

Однако в это же время, совершенно неожиданно для самого Козловского, он становится любимцем Сталина. Вождь возвращает его в театр на исключительных условиях, присвоив в 1940-ом году звание Народного артиста СССР и наградив орденом Ленина. С этого момента начинается звездная пора Ивана Козловского.

С конца 1930-х годов Иван Семенович Козловский становится ведущим тенором Советского Союза, оспаривая это звание у своего коллеги и соперника Сергея Лемешева. Любители оперного искусства разбились тогда на два лагеря: «лемешистов» и «козловитян». К «козловитянам» принадлежал и Сталин. Поэтому в 1941-ом певец получает первую Сталинскую премию, а в 1949-ом — вторую. Он поет в театре и на сольных концертах, записывает пластинки. Козловского часто приглашали в Кремль — спеть перед вождем народов. Судя по воспоминаниям, самому Ивану Семеновичу это доставляло не очень много удовольствия — голос он предпочитал не напрягать без нужды. А вот жене Галине на кремлевских банкетах нравилось. Поэтому Козловский был готов на многое, лишь бы видеть ее сияющую улыбку. Вообще Козловский с Сергеевой стали пользоваться всеми преимуществами самой красивой и, может быть, самой талантливой московской пары. Он — неизменно в смокинге, она — в вечернем декольтированном платье, в какой-нибудь роскошной меховой накидке, с цветами в пышных волосах… Легкие, праздничные, веселые, как дети!

Впрочем, когда супруги оставались дома, все становилось сложнее… В 1940-50-х годах Козловский оставался ведущим певцом Советского Союза. У него была масса поклонниц. Но домашние ссоры с женой возникали все чаще и чаще. Он заглядывался на интересных дамочек за рулем своей «Эмки», целовал женщинам ручки, осыпал игривыми комплиментами. Галя ревновала. Она играла в театре и поклонники по-прежнему посвящали ей стихи, дарили царские подарки. А вот Иван Семенович жену не баловал.

Он не был эгоистом: вечно кому-нибудь помогал, во время войны первым внес в фонд обороны 25 тысяч рублей, на собственные средства построил и содержал музыкальную школу в родной Марьяновке, двадцать лет давал концерты в пользу одного московского детдома. А вот на лишнюю норковую шубку для Гали тратиться не желал: говорил, что замужняя женщина должна быть скромной.

Все стало совсем сложно, когда родилась вторая дочь, Анастасия. У девочки обнаружился врожденный сколиоз. Галина Ермолаевна принялась месяц за месяцем, год за годом таскать дочь по врачам. Помогла операция, проведенная знаменитым профессором Чаклиным. Тогда импульсивная Галина Сергеева бросила Козловского и ушла к Чаклину — тот ради нее тоже оставил и жену-красавицу, и троих детей…

После ухода жены Козловский тосковал несколько лет. На пике славы в 1954-ом году он уволился из Большого театра, стал проситься в Ново-Афонский монастырь. Но в монастырь не ушел, хотя больше так и не женился, сохранив любовь к Галине Сергеевой. Прожил холостяком почти сорок лет. По дому ему помогали благодарные поклонницы.

Козловский по-прежнему пел, оставаясь в прекрасной физической и вокальной форме. Это подтверждали его постоянные выступления, вплоть до восьмидесяти лет. В то же время Иван Семенович был сущим наказанием для организаторов концертов: уговорить его лишний раз выступить было чудовищно трудно. Даже пообещав, Козловский вечно искал повод, чтоб в последний момент отказаться петь. А, если уж все-таки пел, то вполсилы — «экономил» голос. К своему голосу он до конца дней относился с фанатичной бережливостью.

Отдельная тема — своеобразное озорство, талантливое ребячество, которым Иван Семенович Козловский удивлял и поражал иногда окружающих. Он обожал розыгрыши.

Во время первой встречи со своей будущей женой Галиной Сергеевой персонал дома отдыха в Мисхоре решил отметить своеобразный юбилей Козловского: 10 лет подряд певец ездил к ним. Из жердей, мочалок, подушек, одеял и кастрюль соорудили памятник «юбиляру». Подготовили концерт. Разумеется, без участия Козловского. Гвоздем программы должен был стать певец детского музыкального театра Илья Терьяки. Когда Терьяки спел, зал захлебнулся восторгом: «Это же новый оперный гений!». Аплодисменты — бешеные! Но тут из-за кулис вышел… Иван Семенович. Оказалось, пел он, а Терьяки лишь открывал рот.

Козловский мог прибить гвоздями к паркету чьи-нибудь галоши в гримерке театра, или завязать морским узлом концертные брюки. Мог откатить машину приятеля в соседний двор, или подложить в карман собственному аккомпаниатору серебряные вилки со стола на правительственном банкете. Как-то начал подпевать выступающему на сцене тенору, сидя в зале в качестве зрителя, чем вызвал шквал аплодисментов публики. В другой раз, когда Козловский с группой артистов возвращался с гастролей на самолете, он стал громко спорить с пилотом по поводу маршрута. Потом сам уселся за штурвал на высоте нескольких тысяч метров. Пассажиры были в шоке. Оказалось, это просто очередной розыгрыш: был включен автопилот. Иван Семенович с годами не менялся!

Люди, знавшие Ивана Семеновича Козловского при жизни, отмечали, что он был очень суеверным. Если кошка перебегали дорогу даже перед его автомобилем, он разворачивался и ехал в другую сторону. Если клавир, не дай Бог, падал на пол, на нем полагалось немедленно посидеть. Перед выходом из дома он обязательно выбрасывал монетку. Перед тем как сесть в поезд, клал такую же монетку на рельсы — от сглаза. Когда Иван Семенович шел на сцену, уборщицы быстро убирали с глаз долой пустые ведра — иначе он мог отказаться петь. Ноты 40 лет носил в одном и том же портфеле, подаренном ему в 1924-ом году коллегами на бенефис. В конце концов, потрескавшуюся ручку портфеля пришлось обмотать проволокой. Пел Козловский всю жизнь в одних и тех же рубашках — с некоторых пор штопаных-перештопаных — и в тщательно сберегаемых стоптанных башмаках.

С некоторых пор к этим его драгоценным раритетам прибавился еще один — белая пилотка Джевахарлала Неру. Когда-то тот подарил ее сестре А. П. Чехова, а уж Мария Павловна отдала Козловскому. Иван Семенович почему-то считал, что носить эту пилотку — к здоровью и долголетию. В этой пилотке он и появился в последний раз на людях — в Московской консерватории в декабре 1993-го года. Ему было тогда 93 года — ровесник века…

Чуть ли не до последних дней Иван Семенович делал гимнастический крест на кольцах, которые висели у него в комнате. И никогда не принимал лекарств, потому что считал, что их пьют одни старики. И что совсем уже поразительно, свой чудесный серебристый голос он все-таки сохранил до самой смерти 21 декабря 1993 года. Уникальный случай для тенора!

АЛЕКСАНДР КОЛКЕР: композитор, научившийся «молчать, когда его не замечали»

Александр Колкер (род. 1933 г.)

Композитор Александр Наумович Колкер родился 28 июля 1933 года в Ленинграде. Отец его был сотрудником НКВД, мать — домохозяйка. В городе на Неве Александр пережил блокаду, учился, состоялся как композитор. Он написал более ста песен, несколько мюзиклов, оперетт, рок-оперы, музыку к театральным постановкам и таким популярным фильмам как «Труфальдино из Бергамо», «Трое в лодке, не считая собаки», «Хроника пикирующего бомбардировщика». В Ленинграде в 1998 году вышла книга воспоминаний А. Н. Колкера «Лифт вниз не поднимает: Якобы мемуары», в которой он достаточно иронично рассказывает о себе, о друзьях и коллегах. Отрывки из этой книги дают представление о биографии композитора.

Книга открывается шутливым авторским представлением: «Колкер Александр Наумович, лабораторно-исследовательский отдел, почтовый ящик №128, допущен к секретной и сов. секретной работе. Ближайшие родственники: жена — Пахоменко Мария Леонидовна, певица (срок совместной жизни — 39 лет); дочь — Наташа, режиссер и сценарист; внучка — Мария Пахоменко-младшая, семь лет, актерские данные приближаются к нулю, хорошо рисует…»

«Мы с другом и соавтором Кимом Рыжовым вместе учились в ЛЭТИ — ленинградском электротехническом институте. Первые наши песни написали для спектакля „Весна в ЛЭТИ“ — легендарнейший спектакль, потому что премьера его состоялась через два месяца после смерти Иосифа Виссарионовича Сталина, когда вся страна, шатаясь от горя, рыдала и считала, что не только смеяться, но и жить дальше невозможно. А у нас — развеселье!.. Я играл в институтском оркестре на скрипке… Собственно, почему меня и приняли в ЛЭТИ. Я не блистал по остальным предметам. Хотя впоследствии, когда заканчивал, защитил диплом на пять шаров. ЛЭТИ тогда как называли? Спортивно-музыкальный вуз с небольшим электротехническим уклоном…»

«После окончания ЛЭТИ им. Ульянова-Ленина по специальности автоматика и телемеханика мы с Кимом Рыжовым сыграли в один „почтовый ящик“ с бешеным окладом в 90 рублей. 1956 год — номерковая система. Табельщица стояла у открытой табельной доски в восемь утра, и если твой номерок висел на табельной доске, значит, ты работал, и тебе шла зарплата. А если твоего номерка нету, то ты и не работал. Но поскольку я в то время очень активно ухаживал за Марией Леонидовной Пахоменко, и это было мне значительно интересней, чем паять детали… Переняв опыт предыдущих поколений, я завел два номерка — и когда бежал с цветами к Марии Леонидовне, друг и соавтор Ким Рыжов вешал один мой номерок, другой свой. А охмурить табельщицу для него было самым плевым делом. Это было не каждый день, так что малую толику своего труда родному Отечеству я все же отдавал»…

«Тогда гремел такой молодежный ансамбль… Мы собрали его на базе Дворца культуры промкооперации (ныне ДК Ленсовета). Синтетический ансамбль — певцы, музыканты, танцоры, актеры, кукловоды. В программу мы с Кимом Рыжовым написали свои первые песни»…

«С ансамблем Дворца культуры промкооперации мы и поехали в 1957 году на Фестиваль молодежи и студентов в Москву (официально! приказом Министерства — освободить от работы на период…). Там, в Москве, разумеется, все ночи были бессонными. Потому по возвращении у меня была одна огромная потребность — поспать. А работал я с электронным осциллографом, на котором наблюдаются быстротекущие импульсы, а чтобы лучше видно было и от окна не отсвечивало, надевался такой резиновый тубус. Вот уткнувшись глазами в этот тубус, я и храпел… До тех пор, пока не подошел завлаб и не сказал: „Дружочек, пиши-ка ты заявление по собственному желанию!“ И, экономя бумагу для государства, мы с Рыжовым одновременно написали: „Начальнику НИИ 303 товарищу Грибову. Согласно вашему желанию, просим уволить нас по собственному желанию“. На этом с инженерной работой мы расстались навсегда»…

«Все мои лучшие песни спела Мария Пахоменко. И немудрено! Трудно представить, что я эти песни понес, предположим, Пьехе. Были бы серьезные осложнения в семье. Кроме того, мне нравится манера пения Марии — очень искренняя, доверительная, очень русская… Я увидел Машу впервые, когда она была совсем юная. Я был ненамного старше. У Маши была потрясающая коса — действительно до щиколоток… И абсолютный слух!.. А у меня была пара популярных песен и сердцебиение. Я ухватился за эту косу и… вот до сих пор не отпускаю. Нас всегда… сейчас уже нет… не тот возраст… но когда мы были помоложе, нас всегда друг с другом разводили. Звонили по телефону, две-три фразы, потом: «А правда, что вы разошлись?» Сначала я говорил: «Ну что вы! У нас семья! У нас все замечательно!» Потом мне надоело. И я стал отвечать: «Да! Случилась беда… Вчера оформили развод… И Маша вышла за Кобзона, а я женился на Пьехе!»…

«Дома у нас с 1971-го года стоит «Золотой Орфей», который Маша привезла первой на нашу землю с международного фестиваля в Болгарии… Меня, естественно, не выпустили. (Я не мог ехать с женой: а вдруг?!) Сидел в Ленинграде, названивал в Министерство культуры: «Как там Пахоменко?!» Отвечали: «Мы, к сожалению, не в курсе дела. У нас закончился лимит на телефонные разговоры». Ночью звонил в Варну, приглашал атташе по культурным вопросам: «Как там Маша?!» Отвечали: «Мы очень заняты, у нас текучка!». В конце концов, снизошла: «Я видела только одно — всем один букет цветов, а Пахоменко — три». У меня от сердца отлегло…

В жизни Маша — человек более чем скромный. Косу свою всегда прятала, а тут… У нее не было парикмахера, никого не интересовало, где она возьмет платье, туфли и так далее… Она: «Я думала-думала…» В общем, распустила водопадом свои волосы, вышла и… уже могла не петь. «Гран-при»! Высшая награда! «Золотой Орфей»! (Само собой, не только и не столько за «водопад волос»! За голос!)»…

«В Каннах в 1969 году Маша получила „Нефритовую пластинку“ — первую ее международную награду. Мы тогда только еще выходили из нищеты. (Я на всех „пыльниках“ играл, то есть на танцах. В Мраморном зале играл. В перерывах между танцевальными отделениями работала выездная сессия суда Василеостровского района, выходила усталая дама в очках и говорила что-то вроде „Гражданин Петров, пырнувший сожительницу Сидорову ножом, приговорен к трем годам лишения свободы!.. А после — танцуем полонез-мазурку!“. Так вот — Канны. Поздняя осень. У Маши — модная тогда дубленочка… Можно сказать, единственное, что у нас есть. Дирижер приглашает на репетицию Марию Пахоменко (она пела мою „Чудо-кони“ и пахмутовскую „Ненаглядный мой“). Перед ней в зале сидит какой-то тип — заросший, косой, черный, небритый. Оставить дубленку, выйти к оркестру?.. А вдруг, не ровен час утащит… Взять одежку с собой на сцену — хохот будет! Пошла так… Спела с блеском, вернулась. Уф! Дубленка на месте. А следующего объявляют: „Композитор Франсис Лей!“ И что вы думаете? Встает этот самый — косой, черный, небритый»…

«Василий Павлович Соловьев-Седой. Я его считаю своим учителем. Не то чтобы я ходил к нему в консерваторию… Он там не преподавал никогда. Но Василий Павлович — глыба песенная. Когда звучит его песня, не надо объявлять, кто композитор… Мы с ним очень дружили. Не скрою, очень крепко выпивали. По моим подсчетам на логарифмической линейке, Вася с минусовым допуском выпил где-то две с половиной цистерны. За жизнь. Историй с ним было… Одна, хорошо известная в нашем кругу: как Василий Павлович „недобрал“… Ну, мужчины знают, что такое недобрать. И вот, в час ночи он шмыгнул мимо жены, выскочил на улицу (а жил он на набережной Фонтанки на пятом этаже, и что очень важно — дом без балконов!). Стал ловить машину. Наконец, поймал машину с выдвигающейся люлькой, чтобы провода чинить. Пожилой мужик, бывалый шоферюга. Есть?! Есть! Доставай! Открывай-наливай! Не могу, за рулем! Ты что, каждую ночь пьешь с Соловьевым-Седым?! В общем, приняли по стакану. Вася добрал, захорошел и говорит: теперь выдвигай свою люльку и поднимай ко мне домой! Дальше — действие в квартире. Жена, Татьяна Давыдовна, нервничает: где Вася, где?! И слышит: в окно (пятый этаж! дом без балконов!) — тук-тук-тук! Раздергивает тяжелые шторы и… Вобщем, Василий Павлович — это Василий Павлович!»…

«Мой любимый человек — Ким Рыжов. Друг. Соавтор. Я боготворю его, прежде всего, за талант. Судьба сурово с ним обошлась. Он ездил на остров Кильдин — пещеры во льду… Там испытывалась наша аппаратура, когда мы работали в секретной лаборатории. Там Ким получил облитерирующий эндартериит, ему отняли ногу… Дальше — больше… В общем, хватило бы на десятерых. Но! Спасает природное чувство юмора… Ким Иванович ходил уже в авторах у Райкина, справил себе пальто с бобровым воротником, а я еще ходил в плаще. Он уже ездил на двадцать первой «Волге» с оленем, а я еще пользовался велосипедом. Наконец настал момент, я тоже купил себе первый автомобиль — черную двадцать четвертую «Волгу». Теоретически и даже отчасти практически я ездил, но не было прав. Кимуша к тому времени был уже без ноги… И вот звоню ему — со своего пятого на его восьмой этаж: «Умоляю! Хочу прокатиться! Но нету прав! Можешь ли ты сесть рядом — инструктором? (Ученик может и без прав.) Он говорит: «Радость моя! Ты знаешь, что я для тебя все сделаю, но ты помнишь — я на костылях?» Я поднялся на восьмой этаж, подсунул ему костыли (которые он называл — «лыжи»), кое-как спустил его на лифте и — усадил на переднее сиденье. Едем. Выехали на Литейный. Тут разворот 180 градусов… Автомобилисты хорошо знают, что это такое. Встал поперек трамвайных путей и заглох. Все движение застопорилось. Откуда ни возьмись общественники бегут, с повязками, с жезлами. Один прыгает на заднее сиденье:

— Ваши права! — Нет, — говорю, — прав. Я — ученик! — А это кто? — обращает внимание общественник на Кима.

— А это мой инструктор!

— А вы не могли выбрать инструктора не со сломанной ногой?!

— А я ему доверяю!

Кое-как завелись, проехали до ближайшего пункта ГАИ. Старший лейтенант тупо смотрит, а общественник начинает объяснять: мол, вот этот маленький, в очках — ученик… а вот это… вот то, что стоит на костылях… — это инструктор. И когда гаишник спросил Кима: «Вы действительно инструктор?!», Ким гаркнул: «Говорите громче! Я очень плохо слышу!»

В этом — весь он, мой друг и соавтор Ким Рыжов»…

«Самые почетные звания для нас с Машей, жители блокадного Ленинграда. Мы пережили ее детьми, мы пережили войну… Ваш покорный слуга бодрячка из себя корчит, но много раз сжимал зубы, заставляя себя молчать, когда меня не замечали. И когда в Сочи на фестивале «Красная гвоздика» песня «Зависть» стала лауреатом, то на этом конкурсе вместо меня сидел другой композитор… Сейчас это звучит как анекдот. Но в те годы… И все это надо было сглотнуть! И не повредить шейные позвонки!.. Нет, не в качестве жалобы! У меня все в порядке. Но в той жизни, в которой мы жили, глядя на маленького очкарика Александра Наумовича Колкера, никто к нему не испытывал благостных чувств. Даже если он и был членом партии…

Но жизнь продолжается. Жизнь непредсказуема. И этим прекрасна. Телефонный звонок — и мы летим, и мы — в Стамбуле, в Монако, в Афинах! А мы с Машей по-прежнему легки на подъем… Я засох бы и заплесневел, если бы было по-другому»…

Как говорится, конец цитаты…

ЛЕОНИД КОСТРИЦА: певец, которого называли «публицистом»

Леонид Кострица (1919—1970)

1950-е годы в Советском Союзе невозможно представить без голоса Леонида Кострицы. Мир кино, театра, музыки того времени существует сейчас как бы отдельно от реальной жизни. И до сих пор является неким идеальным пространством, по которому невольно иногда возникает тоска и ностальгия. В песнях тех лет в исполнении Леонида Кострицы личное отношение к миру звучало сильнее, чем общественное, четко обозначенное и единое для всех. В его песнях звучит воля личности. И это ощущение необъятной свободы, практически невозможной в советской идеологии, он дарил своим слушателям.

Леонид Герасимович Кострица родился 3 февраля 1919 года в рабочей семье на окраине утопающего в садах Киева в простой украинской хате.

«Я в детстве не помышлял быть артистом, певцом, — рассказывал в одном из интервью Леонид Герасимович. — Моя любовь к музыке, к песне, была для меня тем естественным, повседневным, что скрашивало быт в бедной семье. И не с этим я связывал свои надежды. Матери моей хотелось, что бы я стал паровозным машинистом и по окончании семилетки я поступил в фабрично-заводское училище. Из фабзавуча меня направили на учебу в рабфак. Мысль посвятить себя искусству пришла позднее».

Уже в первых выступлениях в рабочей самодеятельности Леонид Кострица обратил на себя внимание незаурядной артистичностью в исполнении песен. Товарищи посоветовали Леониду специально заняться своим музыкальным образованием. В середине 1930-х годов на базе Киевского музыкального училища Российского музыкального общества формируется музыкальный отдел Киевского музыкально-драматического института. Узнав об открытии театральной школы по воспитанию артистов музыкально-драматических театров, Л. Кострица подал заявление о приеме.

Один из экзаменаторов предложил ему с выражением произнести фразу, «Мыкола, иды до хаты, маты кличе». «Неожиданно я заметил среди экзаменующих любимого мною артиста Гната Юру, — рассказывал позже Леонид Кострица. — Я так растерялся, что не мог произнести ни слова. А потом, преодолевая робость, так крикнул, что Гнат Петрович одобрительно сказал: «Ну, хлопчик, горло у тебя хорошее. Быть тебе певцом». Так будущий артист был принят по конкурсу в Киевский музыкально-драматический техникум, как его тогда называли.

В двадцатилетнем возрасте, в 1939-ом году Леонид Кострица закончил Киевский техникум и по распределению был принят актером в Витебский музыкально-драматический театр. Его называли тогда БГТ-2, Второй Белорусский государственный театр. Здесь Кострица служил около трех лет — до начала войны. Здесь он впервые вышел на большую сцену, пел в музыкальных спектаклях. Для молодого человека началась жизнь, связанная с искусством, полная ярких впечатлений, творческих успехов, надежд, планов на будущее.

С первых дней войны Леонид Кострица — солдат-пехотинец одного из полков Ленинградского фронта, который прикрывал непосредственные подступы к городу на Неве. В перерывах между боевыми действиями участвует во фронтовой самодеятельности. Песня для него всегда была надежной спутницей в жизни. Приходилось быть и исполнителем, и дирижером, и режиссером. Леонид Кострица воевал в Карелии. Был ранен. После госпиталя его командировали в Ансамбль песни и пляски Балтийского флота. Выступал как певец-солист и исполнитель фельетонов. Это была большая и серьезная школа для молодого музыканта. Именно в этот период у него сложилась крепкая творческая дружба с ленинградскими композиторами и поэтами.

На одном из концертов Ансамбля песни и пляски Балтийского флота на выступление Леонида Кострицы обратил внимание А. А. Жданов. В то время Андрей Александрович Жданов был членом Военного совета Северо-Западного направления и Ленинградского фронта. Шел 1943-й год. Совсем недавно удалось разорвать лютую многомесячную блокаду Ленинграда. Город восстанавливался, и по приказу товарища Жданова группа артистов ансамбля была демобилизована, как было сказано в приказе, «для художественного обслуживания населения Ленинграда». Их прикомандировали к Городскому драматическому театру.

Ленинградцы называли его «Блокадный театр», потому что он возник в конце 1942-го года на базе Радиотеатра. Здесь записывали программы радио, которые выходили в эфир в блокадном городе. Отсюда звучала 9 августа 1942-го года знаменитая «блокадная» Девятая симфония Д. Шостаковича. Артисты радио выступали с концертами в госпиталях и воинских частях, принимали участие в записях радиопрограмм. В этот коллектив попал Леонид Кострица.

Еще не сбросив солдатской шинели, он проходил по затемненным улицам, опустевшим набережным, и в сердце вливалась горячая волна любви к этому большому израненному городу, который навсегда стал ему близким и родным. Выступая в холодных заводских цехах, госпиталях, на кораблях Краснознаменной Балтики, он пел песни, зовущие к стойкости, борьбе, вселяющие уверенность в скорую победу.

Когда окончилась война, Леонид Герасимович Кострица поступил в Ленинградскую Государственную эстраду. Во Втором Всесоюзном конкурсе артистов эстрады выступил с песнями советских композиторов. Этот конкурс артистов эстрады намечался на 1941-ый год. Помешала война. Его провели в 1946-ом. Леонид Кострица стал лауреатом. Вместе с ним получили тогда признание певица Ружена Сикора, артисты-разговорники Тарапунька и Штепсель, основатель советского цирка Леонид Маслюков. Для Леонида Кострицы началась жизнь эстрадного артиста — концерты, репетиции, гастроли.

Послевоенные программы Л. Кострицы состояли в основном из песен советских композиторов, которые сегодня по праву считаются лучшими на советской эстраде тех лет. От природы поставленный сильный баритон Леонида Кострицы не нуждался в микрофоне. Певец микрофоном почти не пользовался. На концертах пел обычно в сопровождении аккомпаниатора-пианиста. «Певец-публицист» — так определил его «амплуа» критик Юрий Дмитриев. В обширном репертуаре Кострицы, наряду с героическими и патетическими, немало песен задушевных, лирических. С особым мастерством исполнял он шуточные песни, превращая их в законченные музыкальные картинки. Стремился пропагандировать песни ленинградских композиторов, любил открывать неизвестные имена. Одной из таких песен в его исполнении была песня молодого тогда композитора Григория Пономаренко «Золотаюшка». Сегодня можно встретить мнение о том, что эта песня народная — настолько популярной она была в 1950-егоды. А само слово, придуманное поэтом М. Исаковским, стало даже названием народного музыкального коллектива.

Что же касается Леонида Кострицы, он говорил о своем творчестве: «Для меня исполнение каждой новой песни — дело важное, ответственное. К исполнению каждой новой песни я готовлюсь, как к премьере. Ведь песню не только нужно спеть, ее нужно сыграть. Хорошая песня — это законченное музыкально-литературное произведение со своим сюжетом, настроением, драматургией». Неспроста многие композиторы доверяли ему первое исполнение своих песен.

Среди прочих именно в исполнении Леонида Кострицы впервые в 1954-го году прозвучала песня «Мама» («Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…») композитора Н. Богословского на слова Н. Доризо. Позже она получила очень широкое распространение в исполнении Сергея Лемешева.

В многочисленных гастрольных поездках по стране, в тесном общении со слушателями сложился исполнительский стиль Леонида Костирцы. Прибалтика, Кавказ, Сибирь, Урал, Украина, Средняя Азия, Дальний Восток — такова география его гастрольных поездок. Он был одним из первых артистов в Советском Союзе, кто в послевоенные годы получил возможность гастролировать за рубежом. Естественно, во времена «холодной войны» это были страны дружественного социалистического лагеря — Китай, Монголия, Венгрия, Чехословакия, Румыния, Польша, Финляндия.

В 1956 году Леонид Кострица был удостоен звания Заслуженного артиста РСФСР.

Умер певец в возрасте 51 года 5 ноября 1970 года.

ВЕРОНИКА КРУГЛОВА: певица, искавшая «идеального мужчину»

Вероника Круглова (род. 1940 г.)

Время популярности певицы Вероники Кругловой — 1960-70-е годы. Гастроли, концерты, записи грампластинок, выступления по радио и на телевидении делали свое дело. Однако сегодня о ней вспоминают чаще всего потому, что она умудрилась выйти замуж за двух суперзвезд эстрады тех лет — Иосифа Кобзона и Вадима Мулермана.