Я вас не слышу

И тут вдруг появился Юра и предложил совсем иную жизнь, не с обязательной программой действий, а с прогулками вдоль речки, со слушаньем лесных птиц и неловкими объятиями. Сначала был испуг, просто от того, что, оказывается, есть другая жизнь и другое отношение к ней. Надя сначала никак не могла перестроиться и постоянно чувствовала угрызения совести: не выполняет намеченных планов, начала заниматься спустя рукава. А потом вдруг поняла: а с Юрой-то лучше, чем за роялем! Что она видит из-за своего пианино? И кто сказал, что ее возьмут в консерваторию? Мама? А она что, музыкант? И потом, Надя сама видела, как порой вздыхает ее педагог, Софья Михайловна:

– Деточка, ну что ты опять так зажалась? Шире играй, шире! Смотри, какие у тебя пальцы. Ты все можешь сыграть, тебе подвластны произведения любой сложности, сама природа за тебя. Только про это знаем ты да я, а нужно, чтобы другие тоже почувствовали весь размах, всю глубину. Ну да ладно, все еще придет. Количество обязательно перерастет в качество. Ты упорная девочка.

Да, упорная, это точно. Но если не придет? Раньше Надя никогда не позволяла себе сомневаться. А после знакомства с Юрой ее все чаще стали посещать дурные мысли. А что, если это действительно совсем не ее будущее? Сколько лет она выступает на сцене, а все никак не может справиться с потеющими ладошками. На выступлениях в пальцы как будто вставляют пластмассовые прутики, она чувствует каждое свое движение, думает о каждом сложном пассаже, который встретится впереди, и испарина выступает на лбу. Ни дома, ни в учебном классе у Софьи Михайловны такого с ней не случается. И легко, и широко все звучит. И Надя чувствует в себе потенциал, что может, как говорит преподаватель, еще легче и еще шире.

А вдруг это болезнь, и она никогда не преодолеет страха перед сценой? Что ждет ее впереди? А Юра – вот он, рядом.

Она ничего не стала говорить маме, а вот с Софьей Михайловной решила посоветоваться. На одном из уроков, в перерывах между упражнениями, у Нади вдруг вырвалось наболевшее, она как будто заговорила сама с собой:

– А может, и не нужна мне никакая консерватория? Вы же знаете, что я – не артистка; может, лучше пойти в наш институт культуры, на хоровое отделение, к примеру, или на пед? Буду других учить. Ну, боюсь я сцены! Это если начистоту, – и Надя повернула голову к педагогу.

В аудитории повисла неприятная пауза. Софья Михайловна по своему обыкновению задумчиво смотрела на туфельки. Надя знала, что учительница услышала вопрос и теперь размышляет, как лучше ответить. Это ожидание было для Нади невыносимым; ей стоило таких трудов сказать то, что волновало ее больше всего на свете. Она попыталась не паниковать и сосредоточиться на разглядывании грязно-бежевых стен и огромных, практически от пола до потолка, окон. Почему-то в классах на окнах не было штор. И каждый раз, когда в окна светило солнце, зайчиками прыгая по клавишам, казалось, что это не она, Надя, играет, а солнечные лучики выстреливают радостными звуками. Со стен смотрели строгий Бетховен с копной волос и твердым подбородком и смешливый Моцарт в парике, который совершенно ему не шел. Великие композиторы, казалось, тоже ждали вердикта старой учительницы.

Когда, наконец вздохнув, Софья Михайловна начала говорить, Надя уже догадывалась, что услышит в ответ:

– А я не знаю, – учительница пожевала губами, как она всегда это делала в моменты глубокой задумчивости, что сразу выдавало ее возраст, все-таки 80 лет – это уже очень много. – Если такой вопрос возник, может, и не надо. Если бы ты была уверена, то не советовалась бы. Сама решай! Мама твоя, конечно, расстроится, но жить тебе, не маме. Так что выбирай, Надя. А педагог из тебя точно будет хороший. Ты целеустремленная и терпеливая, да и людей любишь.

Для Нади такой прямой ответ педагога стал откровением, и откровением неприятным. Мама всю жизнь внушала дочери мысль о ее непохожести на других, ее избранности. И сама Надя почти уже была убеждена: нужно много работать, и когда-нибудь, как обещает Софья Михайловна, количество обязательно перейдет в качество. Надя не сомневалась: старая учительница тоже верит в ее талант. Она явно выделяла Надю среди других учеников, именно ее готовила к дальнейшей учебе в Москве, везде продвигала. А тут: «Не хочешь – не надо».

– Значит, дочь свою подготовлю к музыкальной карьере. Ей уже будет легче, – Надя как будто бы бросила еще один пробный шар, ей хотелось, чтобы Софья Михайловна начала разубеждать ее, настаивать на том, что нужно учиться дальше, обязательно! Почему она молчит? Почему не скажет, что эти тревоги беспочвенны, нужно просто взять себя в руки!

– Неужели дочь? Уже? – покачала головой учительница, только и всего.

– Да нет же! Но должна же мечта в ком-то воплотиться! Не моя, так мамина! – Надя говорила уже практически сквозь слезы.

Софья Михайловна сняла с носа маленькие круглые очки, перестала наконец жевать и взяла Надины руки в свои.

– Девочка моя, ты расстроилась? Обиделась? Хотела бы, чтобы я тебя убеждала и уговаривала? Ты уже взрослая, милая ты моя. Может, и недостаточно, чтобы принимать такие вот решения, жизненно важные. Но что я могу тебе сказать? Я тебя уже всему научила: музыке, умению правильно и много работать, выделять главные моменты, может, и мудрость какую жизненную тебе через пальцы передала. Да, очень на это надеюсь. – Софья Михайловна отпустила Надины руки, вновь надела очки и посмотрела в ноты. – Ты влюбилась?

Надя покраснела до корней волос.

– Ладно-ладно, можешь не отвечать. Любовь – это прекрасное чувство. Я не буду настаивать на том, чтобы ты приняла то или иное решение. Еще раз проговорите все с мамой. – Жестом она остановила Надю, которая уже замотала головой. – Обязательно. Считай, что твоя мама потратила на твою музыку ровно столько же сил, сколько и ты. Пойми, ты не имеешь права сейчас ее разочаровывать, это неправильно, это очень большая обида. Ну, а если хочешь знать мое мнение – ты будешь прекрасным педагогом, Надя, превосходным.

Надя попыталась улыбнуться. Как хорошо, когда кто-то может принять за тебя решение. Она же хотела услышать именно такой совет. Почему тогда расстроилась? Она сама себя не понимала.

– Ну вот и замечательно, – удовлетворенно засмеялась Софья Михайловна. – И все, давай заниматься.

Убрав осколки и сахар с ковра, Мария, сорвав с себя фартук с синими корабликами, подаренный тоже Светланой в комплект к шторам, решительно открыла дверь в Надину комнату. Надя, как ни в чем не бывало, лежала на диване и читала Франсуазу Саган. Она уже переоделась в домашний халат. Ни следа слез или испуга на лице. «Ну, характер», – еще раз удивилась Мария. Понятно же, что и у дочери сейчас все в душе кипит, но ведь ни одна черта не дрогнет! Мария произнесла, стараясь говорить как можно более спокойно:

– Во-первых, сколько раз можно повторять: не лежи на покрывале, а во‐вторых, может, ты все же поможешь мне убрать со стола?

– Да, мама, – Надя встала с кровати, поправила светлое пикейное покрывало, нащупала тапки и с независимым видом прошла мимо Марии на кухню. Ясно. Обиделась, видите ли, за своего Юру. А что должна была делать Мария? Кинуться ему на шею? Чего Надя ждала? Мария недоумевала. Вот ведь жизнь как повернулась: получается, ее поставили в дурацкое положение, и она же еще должна и оправдываться. Сумасшедший дом! Мария, вздохнув, пошла за Надей, по дороге опять надев смешной фартук с корабликами и завязав на спине ярко-синие тесемки. Ничего-ничего, главное – дочь вышла из комнаты, сейчас они спокойно во всем разберутся.

Мария включила воду и начала мыть тарелки; ей нужно было что-то делать, вот так просто сесть перед дочерью и устроить ей допрос она бы не смогла. Нужно наводить мосты и лучше сделать это как бы между прочим. Она прекрасно знала взрывной характер дочери. Пока еще ничего не случилось, остается правильно построить разговор.

Надя привычно встала рядом, с полотенцем в руках. Мытье посуды всегда было обязанностью Марии: Наде нужно беречь руки.

– Где ты с ним познакомилась?

– В училище, на новогоднем вечере.

Господи, Мария и всего-то не попала к дочери на концерт один-единственный раз. И вот – на тебе. Но ведь прошло-то всего три месяца! Невозможно принять решение за такой короткий срок. Они же совершенно друг друга не знают!

– И не рассказала. – Мария никак не могла смириться с наличием у Нади секретов. Как же так?! Она была уверена, что ближе ее у Нади никого нет. Все и всегда они обсуждали вместе!

– Мама, ну сначала не хотелось, думала, зачем? И потом, ты же видела, какой он красавец! Я даже не предполагала, что у него это может быть ко мне серьезно. Какой он и какая я. – Надя тоже рада была разговору, тому, что наконец-то ничего не нужно скрывать. А мама, – она, конечно, поймет.

– Вот, – Мария обрадовалась. – Именно.

– Мам, я о внешности говорю, – в голосе дочери Мария услышала раздражение.

– О внешности, кстати, поговорить тоже можно. Ты, Надя, очень славная девочка. Может, не Наталья Фатеева, но в тебе есть шарм, ты хорошенькая. Муж-красавец – это чужой муж. И потом, он же гордится своей внешностью, это видно!

– С чего ты взяла? – Надю аж всю передернуло.

Мария поняла, что зашла не с того конца. Она попробовала еще раз.

– Это совершенно другая семья, ты отдаешь себе в этом отчет? У него четыре младшие сестры! Всю дорогу он должен! Ты же так не привыкла! – Мария мыла посуду, а Надя стояла рядом, вытирала тарелки и аккуратно составляла их стопочкой, чтобы потом убрать в сервант.

– Мама, к чему?!

– Да вот к этому всему. Это он на свиданиях только с тобой. А после работы у него сплошные обязанности: с той – уроки, с этой – на мультфильмы. Зарплату всю – матери. Я же рассказывала тебе про Любу. Ты помнишь?

Надя неопределенно пожала плечами.

– И что?

– Да что значит «и что»?! – Мария не могла сдержать себя, ведь рушилось все, о чем думалось и мечталось. Да нет, она сейчас обязательно переубедит Надю. Отказаться от консерватории, от мечты!

– Эти люди совершенно из другого мира, ты пойми. Они про твою музыку не знают и не узнают никогда. Нет, ты ничего не подумай такого. Понятное дело, у нас все равны. И уборщица тоже хороший человек. Ей нужно было детей поднимать. – Мария немного запнулась. – Да нет, они не плохие. Но они – другие, и Юра этот – он часть семьи. Причем главная. Знаешь, как они все счастливы были, когда Юрка на ноги встал, как им эта копеечка кстати пришлась. Вздохнули хоть. Надюша, думаю, они тоже особой радости не испытают, узнав про тебя. Поверь мне, не обрадуются!

– Уже узнали, – Надя, вздохнув, подняла на Марию глаза.

– Значит, вот как, – Мария устало опустилась на стул и начала по привычке собирать рукой несуществующие крошки со стола. Вот так номер, а она-то всегда считала себя первым другом для дочери, первым советчиком, а оказалось, что та с чужой тетей посоветовалась, а матери ничего не рассказала.

– Мама, и ничего страшного. Мы просто шли мимо, Юра пригласил меня зайти.

– Но ты же мне ничего не рассказала. – У Марии вдруг страшно разболелась голова. Она сдавила руками виски. Неужели все зря? Дочь сама не понимает, что сейчас происходит, и Марию не слышит, не воспринимает. Неужели ее приняли в той семье? И Любу не испугала невестка-пианистка, которая ни постирать, ни посуду помыть, потому что нужно беречь руки. И что, Люба так вот отдаст своего сына? За здорово живешь? Да не поверю!

– Мам, ну правда, сначала не сказала, потом не знала, с чего начать. Сама переживала, что приходится тебя обманывать. Да не то чтобы обманывать, ты же знаешь, я не умею. Недоговаривать. – Надя придвинула свой стул ближе к маме и обняла ее за шею. – Мамуль, ну, прости, я так рада, что теперь вот Юра пришел, и я могу рассказать тебе все по порядку.

– Ну так рассказывай! – Мария никак не могла успокоиться. Из Нади рассказчик был никудышный. Она никогда не была многословной. Надя была человеком дела, а болтать просто так – это не про нее. Привыкла один на один со своим инструментом. Тем более, удивлялась Мария, куда ее несет? Как ее дочь сможет существовать в этой многодетной семье?!

А Надя, преисполненная новым чувством, была счастлива от того, что сама решает, сама заводит знакомства, и люди идут ей навстречу. И больше поразило ее не то, что Юра из многодетной семьи, а то, что их родители знают друг друга уже давно, работают вместе. Надя восприняла это как знак. Добрый знак. Ну надо же, она все про эту семью знает от мамы и, между прочим, только с положительной стороны, и вот он, представитель этой самой семьи, перед ней. Она немного волновалась, когда шла к Юре домой, это верно. Она боялась увидеть нищету и невежество, боялась, что сейчас разрушится ее представление о Юре. Или в душе она понимала, что все зыбко и отчасти ею же придумано?

На счастье, Надины опасения не подтвердились. Огромная четырехкомнатная квартира Соловьевых была хорошо обставлена: на стеллажах – много книг, в серванте – хрусталь, на стене над диваном – большой темно-бордовый ковер с мелким геометрическим туркменским орнаментом, в бежевых и голубых тонах. Все как у людей, квартира ничем не отличалась от любой из квартир, где жили ее подружки. Да и у них с мамой был точно такой же набор мебели. Может, даже победнее. В Юриной семье чувствовалась рука отца. Во всем, и в обстановке дома тоже. Там – полка прибита, тут стоит шкаф, сделанный собственными руками. Ванная комната выложена красивой плиткой, которую отец Юры сам клал. У Нади в квартире плитку класть было некому, ванную комнату темно-розовой масляной краской Мария красила сама. Получилось очень даже симпатично. Но кафельная плитка – это, конечно, совсем другое дело.

А главное – Наде понравилось, как много людей толчется в этой большой квартире и что все девчонки, младшие сестры Юры, тут же выбежали ей навстречу. Не выказав ни удивления, ни любопытства, они сразу начали ей что-то рассказывать, что-то показывать. А еще ее прямо-таки сразила та беззаветная любовь, которая сквозила в отношении девочек к брату. Юрина мама приходу сына с незнакомой девушкой тоже не удивилась, во всяком случае, вида не подала.

– Надя, как хорошо, прямо к ужину. Юраш, а мы с девчонками сегодня оливье готовили. До чего же вкусно. Надь, любишь?

– Еще бы, конечно.

– Вот и ладно, как чувствовали, целое ведерко настрогали.

– Это как «ведерко»?

– «Как-как». Так нас народу-то – девять человек! Если Ленкиного мужа считать и их Таньку, как раз и получается.

Надя не сразу разобралась, какая сестра идет за какой. Ага, Ленка, стало быть, – это та, у которой ребенок на руках. А ребенок, стало быть, – Танька. Хорошенькая какая и улыбается все время! Катюша – это, видимо, самая младшая из сестер – тут же взяла Надю под руку и притулилась к плечу.

– Ты красивая.

– Да ну, прямо! – Надя погладила девочку по голове и совершенно неожиданно для себя поцеловала ее в лоб.

Никто не отнесся к приходу Нади как к какому-то из ряда вон выходящему событию. Пришел в дом новый человек, и ему все рады. Это так потрясло Надю! У них гости бывали в доме нечасто. Мама на работе пропадала, она сама много занималась. Мария с дочерью вели тихий, замкнутый образ жизни. А в семье Соловьевых все совсем наоборот: оживленно, шумно, весело.

– Надюх, хлеба нарежешь? – Люба пододвинула к ней разделочную дощечку.

– Да ладно, мам, я сам, – у нее же пальцы, – сын тут же оказался рядом.

– Это верно. Женщине помогать нужно, – улыбнулась Люба. – Ох, Надь, на кого не могу пожаловаться, так это на сына. Отец, тот у нас забутыливает.

– Мам, – осторожно остановил Любу Юрий.

– Да что «мам»! Чего уж тут. Если у Нади к тебе серьезно, то долго тут ничего не скроешь. Так-то папка у нас работящий, тихий. Но если вошел в штопор, то уж держись. Ой, ладно, у кого по-другому? У всех одно и то же. Наш хотя бы не гуляет. И зарплату, если успеешь перехватить, то нормальную приносит. Если уж не успела – сама, значит, виновата. Но Юрка – он другой, Надь, ты не думай. Он – ни-ни. В мою родню. У меня ведь никто не пил! Это они все, Соловьевы… А Юрка после уроков бежит, тряпку у меня отбирает: «Мам, не таскай, ведра же тяжелые. Я сам туалет вымою».

– Какой туалет? – опешила Надя.

– Какой? Школьный! Я ж в их школе еще уборщицей работала на полставки, не только на комбинате. А как иначе столько ртов прокормить? От государства помощи не дождешься.

– Мам, завела песню, – попытался остановить Любу Юра.

– А я не права? Ну вот, правда, квартиру выделили четырехкомнатную, это да. Так и то, когда Юрка уже из армии вернулся. А сколько я пороги обивала, вспомнить тошно! Ну да ладно, давайте к столу.

Оливье и впрямь был вкуснющий, ничего не скажешь. А напоследок Люба прямо убила Надю своим предложением:

– Я уж вам вместе постелю, что народ-то смешить.

– Мам, перестань, Надя идет к себе домой. Я провожу.

– Так поздно. Это тебе на другой конец города! Значит, у Марии оставайтесь.

– Мам, разберемся, – через плечо кинул Юра.

– Да ты не обижайся, – уговаривал он Надю по дороге домой. – Выходит, ты ей понравилась. Она у меня добрая очень, – при этих словах Юра так хорошо улыбнулся, что Надя невольно забыла все свои страхи и сомнения.

Надя не понимала, как про такое можно рассказать матери. И что ей рассказывать? Она попала совсем в другую среду, про которую ничего не знала: в полноценную семью. Что-то в семье Соловьевых ей не нравилось, что-то могло смущать. Ну так ведь Надя росла без отца. Послушаешь девчонок, так у всех родители ругаются или отцы из семей уходят. А здесь Егор девчонками занимается. Рита на танцы ходит, Лиза на коньках катается, Катя рисует. Не брошенные они, никак про них такое не скажешь. А Надю приняли как родную. Может, и бывают многодетные семьи, где дети растут как сорняки, но здесь все было по-другому.

Мария пыталась вникнуть в аргументы дочери. Пыталась понять, принять, но получалось у нее не очень.

– Много детей, мам, – это ведь хорошо.

– Хорошо, на мой взгляд, когда трое. А пятерых-то зачем рожать?

– Ну, если так вышло!

– Господи, – схватилась за голову Мария. – И она еще собирается замуж! Да что значит «вышло»? В каменном веке, что ли, живем?! Надюша, может, все же это не совсем наши люди?

– Мам, прекрати! Или, может, тебе не нравится, что Любовь Андреевна работает уборщицей?!

Мария посмотрела дочери прямо в глаза.

– Да, Кролик, мне не нравится, что Любовь Андреевна работает уборщицей.

Надя закивала головой. Ну да, ну конечно, еще бы, кто бы сомневался.

– И не выдумывай, пожалуйста, про то, что в нашей стране все равны. – Как же не хотелось Марии начинать спор на эту тему, но разговор оттягивать нельзя. Нужно все сказать прямо.

– А что, значит, это не так?! – Надя говорила с вызовом. Да, вроде бы переходный возраст прошел, а максимализм остался.

Надин переходный возраст выразился в несогласии с выбором произведений, которые нужно было играть. Тогда рядом была Кира с программными вещами композиторов-новаторов. В какой-то момент девочка заявила: «Буду играть джаз!» И педагог ответила твердым «нет». Придет время – будешь играть что захочешь, а сейчас – нет. Мария помнила, как столкнулись две железные воли, два непреклонных характера. Хрупкая Надя не уступала мощной Кире. И Кира тогда победила, подавила Надю своим интеллектом, авторитетом учителя. Может, вот и сказалась та давняя история? И сегодня Наде нужно взять реванш?

– Естественно, не так, – Мария пыталась оставаться спокойной. – Или, может, уборщицы знают, сколько опер написал Моцарт и в чем гений Рахманинова?

– Это не самое важное, – Надя стукнула ладошкой по столу.