Записки охотника. Накануне. Отцы и дети

И. Тургенев

Записки охотника

Накануне

Отцы и дети

Шедевры Тургенева

Жизнь Тургенева протекала в одну из знаменательных эпох отечественной ж всемирной истории. Когда ему было семь лет, произошло восстание декабристов. Начало его литературной деятельности приходится на время Белинского и Гоголя, а расцвет — на 60-е и 70-е годы — время Чернышевского и революционного народничества. Тургенев был свидетелем революции 1848 года и Парижской коммуны. В год смерти писателя в русском освободительном движении возникла первая марксистская организация — группа «Освобождение труда».

Тургенев был проницательным и прозорливым художником. От начала до конца своей творческой жизни он был чуток ко всему новому в русской действительности. Он умел подмечать и откликаться на все живые и острые явления современности, ставить в своих произведениях именно те вопросы русской жизни, которые волновали общественную мысль. Тургенев не был политическим борцом, как Герцен или Чернышевский, но, откликаясь своими произведениями на все существенное и, актуальное в русской жизни, в большей мере, чем многие другие видные писатели, его современники, участвовал в общественной борьбе 40—70-х годов. Книги Тургенева всегда вызывали острую литературно-общественную полемику, являлись примером действенного искусства. Имя Тургенева, несмотря на все его разногласия с революционными демократами, связано с передовыми течениями его времени, с журналом «Современник», с газетой «Колокол», с прогрессивными литературными кругами на Западе.

Мировоззрению Тургенева всегда были присуши в той или иной степени просветительские демократические элементы, которые, по определению Ленина, заключались во вражде к крепостному праву и всем его порождениям, в сочувствии нуждам народа, в защите культуры, просвещения, свободы убеждений и слова. «Есть немало в России писателей, которые по своим взглядам подходят под указанные черты»[1] замечает Ленин. Именно эти черты делали произведения Тургенева близкими и дорогими «всякому порядочному человеку на Руси». В прокламации народовольцев, выпущенной в связи со смертью Тургенева, говорилось, что лучшая часть русской молодежи любит Тургенева за то, что он был «честным провозвестником идеалов целого ряда молодых поколении, певцом их беспримерного, чисто русского идеализма». Тургенев, указывалось в прокламации, «служил русской революции сердечным смыслом своих произведений… он любил революционную молодежь, признавал ее «святой» и самоотверженной»[2]. «Литературная деятельность Тургенева имела для нашего общества руководящее значение, наравне с деятельностью Некрасова, Белинского и Добролюбова»[3],— писал Салтыков-Щедрин.

В развитии русской и мировой литературы время Тургенева — это время перехода от романтизма к реализму, утверждения и расцвета реализма. Сам Тургенев видел в «великом реалистическом потоке, который в настоящее время господствует повсюду в литературе и искусствах», самое примечательное явление художественного развития своего времени, как он писал в 1875 году в предисловии к французскому переводу «Двух гусаров» Л. Н. Толстого. В реализме, указывал он, «выразилось то особенное направление человеческой мысли, которое, заменив романтизм 30-х годов и с каждым Годом все более и более распространяясь в европейской литературе, проникло также в искусство, в живопись, в музыку»[4]. Выдающимся представителем этого направления в мировой литературе и был сам Тургенев.

Как ни изменялась художественная манера Тургенева в разные периоды его творческого пути, он всегда считал себя писателем-реалистом. «Я преимущественно реалист — и более всего интересуюсь живою правдою людской физиономии; ко всему сверхъестественному отношусь равнодушно, ни в какие абсолюты и системы не верю, люблю больше всего свободу — и, сколько могу судить, доступен поэзии. Все человеческое мне дорого…» — писал он М. А. Милютиной в феврале 1875 года (Письма, XI, 31–32).

Пушкин, Лермонтов, Гоголь заложили незыблемый фундамент новой реалистической русской литературы. Успехи реализма были связаны с тем, что он предоставил искусству слова безграничные возможности правдивого художественного отображении действительности, создал многообразные художественные формы, сделал литературу могучим средством воздействия на идейное, нравственное и эстетическое развитие общества.

В 40-е годы в литературу входит блестящая плеяда новых писателей-реалистов, воспитанных критикой Белинского, продолжателей дела Пушкина и Гоголя. Среди них и молодой Тургенев. «Записки охотника» приносят ему широкую известность.

Обращение Тургенева к крестьянской жизни естественно вытекало из его антикрепостнических настроений, возникших у писателя еще в годы его юности. Основной идеей «Записок охотника» явился протест против крепостного права. «Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда», — вспоминал потом Тургенев (Сочинения, XIV, 9).

Крестьянская тема со времен «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева являлась одной из главных тем русской литературы. Появление образов крестьян в творчестве Тургенева отвечало важной тенденции общего развития реалистической русской литературы 40-х годов — ее стремлению к художественному познанию народной жизни, к сближению с народом.

В «Записках охотника» русская литература далеко продвинулась вперед в художественно-реалистическом освоении народной жизни. В отличие от этнографических очерков Даля, увлекавшегося изображением внешних сторон крестьянского быта, и от повестей Григоровича с их сентиментально-жалостливым отношением к «мужичку», Тургенев критически освещает социальные отношения в крепостной деревне, показывает внутренний душевный мир людей из народа. Говоря словами Белинского, писатель «зашел к народу с такой стороны, с какой до него к нему еще никто не заходил»[5]. В образах мудрого, хозяйственного Хоря, тонко чувствующего красоту природы Калиныча, правдоискателя Касьяна, мужественно умирающего Максима и терпеливой в страданиях Лукерии, талантливого Якова-Турка и его друзей, любознательных и одаренных ребятишек из рассказа «Бежин луг», сердечных и искренних, верных в любви и стойких в горе крестьянских женщин писатель запечатлел облик русского крестьянина, обрисовал черты национального характера, живую душу народа, не сломленную веками крепостного гнета. В этом, собственно, и состоит внутреннее единство всего цикла. «Русский народ, богатый элементами разума и эстетического чувства, в то же время отличается и необыкновенною сметливостью, смышленостию, практическою деятельностию ума, остроумием, аналитическою силою рассудка»[6],— писал Белинский. Эта характеристика художественно воплощена в образах крестьян в «Записках охотника».

Особенно привлекают Тургенева те типы крестьянской среды, которые воплощали поэтическую непосредственность и чистоту народной души (Калиныч, например); писатель находит в них источник красоты и творчества. По поводу рассказа «Певцы» Тургенев пишет П. Виардо: «Детство всех народов сходно, и мои певцы напомнили Мне Гомера… Состязание происходило в кабачке, и там было много оригинальных личностей, которые я пытался зарисовать a la Teniers» (Письма, I, 401–402). Характерная для безыскусственного эпоса простота, с которой рисуется картина состязания и воссоздаются душевные настроения певцов и их очарованных слушателей, сочетается в рассказе с точной передачей чисто бытовых деталей, вплоть до детского крика в ночной тиши: «Антропка-а-а…» «Певцы» — чудо», — отозвался о рассказе Некрасов.

Патриот-демократ Белинский высмеивал славянофилов за их утверждение, что национальная самобытность русского крестьянства якобы проявляется в приверженности ко всему отсталому, патриархальному, в исконной вражде ко всяким новшествам, «к опыту других народов, в смирении и покорности. Эти измышления славянофилов о русском народе решительно обличаются в «Записках охотника». Пытливо расспрашивает Хорь о том, что делается на свете, о порядках и жизни в свободных от крепостной неволи странах, проявляя при этом критический ум и ту сметливость и переимчивость, которые в русском крестьянине так ценили Пушкин, Белинский и Герцен. Тургенев пишет в рассказе «Хорь и Калиныч»: «Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед». В этом писатель видел залог богатого будущего русской нации. Он подчеркивает несовместимость крепостного строя с достоинством русского народа. Тургенев Подметил в крестьянской среде и настроения возмущения и протеста против крепостного права. В «Бурмистре» старый крестьянин только молчит и кланяется барину, а молодой парень уже готов к протесту: «бунт» почувствовал в его словах Пеночкин. Прямую расправу с жестоким помещиком Тургенев предполагал показать в рассказе «Землеед». Писатель не осуществил этого замысла: цензура все равно запретила бы печатание рассказа.

Вместе с тем Тургенев далек от славянофильской или народнической идеализации крестьянства: в ряде рассказов он отмечает отрицательные черты в крестьянской среде, привитые веками крепостничества. Но еще Л. Н. Толстой справедливо заметил, что Тургенев искал в «простом народе больше доброго, чем дурного»[7], что он сумел в эпоху крепостничества осветить крестьянскую жизнь и оттенить ее поэтические стороны.

«Записки охотника» — это прежде всего книга о русском народе, крепостном крестьянстве. Однако рассказы и очерки Тургенева охватывают и многие другие стороны русской жизни того времени.

Чрезвычайно важной темой «Записок охотника» является обличение как старозаветных помещиков-крепостников («Два помещика»), так и крепостников «культурных» («Бурмистр»). Типичность образа «культурного», «гуманного» крепостника-помещика Пеночкина вышла далеко за пределы тургеневской эпохи. В этом персонаже В. И. Ленин усмотрел впоследствии характерные черты помещиков-либералов, внешне культурных, а по сути своей заядлых крепостников (статья «Памяти графа Гейдена», 1907).

Только цензурные препятствия помешали Тургеневу дать в задуманном им рассказе «Русский немец и реформатор» сатирический образ широкого политического обобщения, раскрыть сущность николаевского полицейского режима. В рассказе должен был быть выведен «государственно мыслящий» помещик 3., который «все порядок водворял… А мужикам приходилось плохо». Замысел остался неосуществленным. «3. вышел у меня до того поразительно похож на Николая Павловича, что нечего было и думать печатать, цензура ни за что бы не пропустила»[8],— рассказывал писатель.

В «Записках охотника» намечены темы и коллизии, которые в дальнейшем будут развиты Тургеневым в «Якове Пасынкове», «Рудине» и в других произведениях. Так, в рассказах «Уездный лекарь» и «Смерть», написанных в 1848 году, наряду с повествованием о жизни «маленького человека» возникает волнующая писателя тема судьбы разночинной интеллигенции. «Люди они были хоть и неимущие, но образованные… на редкость», — рассказывает уездный лекарь о семействе своей пациентки. «Отец-то у них был человек ученый, сочинитель; умер, конечно, в бедности, но воспитание детям успел сообщить отличное; книг тоже много оставил». Этот мимолетный образ обращает нас к той демократической среде «сочинителей», которую Тургенев имел возможность наблюдать в кругу интеллигенции 40-х годов. От самой девушки из бедного, но «чрезвычайно образованного семейства», которой «с богатыми гордость запрещала знаться», также тянется нить к героям демократической литературы 60-х годов.

Образ бедного разночинца, возвышенного идеалиста, свито верящего в людей, в добро, в дружбу, любящего поэзию, воплощен в Авенире Сорокоумове из рассказа «Смерть». Образ его навеян Тургеневу воспоминаниями о трагической судьбе Кольцова. Примечательно, что рассказ о том, как спокойно, без страха принял свою безвременную смерть Авенир Сорокоумов идет вслед за рассказом о мужественной смерти русского крестьянина-дровосека.

В отдельном издании 1852 года Тургенев завершает «Записки охотника» поэтическим очерком «Лес и степь», проникнутым чувством гордости и восхищения перед красотой родной земли. Картины бескрайней русской степи, далеко раскинувшегося леса, любимых русскими людьми мест, «подобных тем, куда езживали богатыри наших древних былин стрелять белых лебедей и серых утиц» («Стучит!»), Тургенев создает как выражение могучих и непочатых сил своей родины, русского народа, его богатырского прошлого.

В «Записках охотника» утверждается реализм в творчестве Тургенева. В первых очерках и рассказах «Записок охотника» Тургенев избегает сюжетной сложности, видимо усматривая в этом известный пережиток романтической школы. Ему, как и другим писателям «натуральной школы» 40-х годов, авторам «физиологий», хотелось дать картины жизни в их простоте и непосредственности, без очевидного вмешательства поэтического вымысла.

В последующих рассказах становится менее ощутимым влияние физиологического очерка, усиливаются психологизм и элементы сюжетного повествования, все сильнее проникает в бытовую и пейзажную живопись «Записок охотника» тургеневский лиризм.

Поэтическая целостность «Записок охотника» обусловлена тем единством художественной манеры, которое присуще этой книге Тургенева. Писатель не создает в своем цикле тщательно разработанные и полностью выявленные человеческие характеры. Такого рода задача и не могла стоять перед «охотником». Тургенев ограничивается эскизами, набросками, портретными зарисовками. Однако умелым подбором характеристических черт и подробностей достигается необходимая реалистичность типизации, художественная рельефность. Свои мимолетные, случайные «охотничьи» встречи и наблюдения писатель сумел воплотить в типические образы, дающие обобщающую картину русской жизни крепостной эпохи.

Многогранно искусство рассказа в «Записках охотника». То ею ведет от себя охотник, живописующий виденное, то он сам становится слушателем целого повествования («Уездный лекарь»), то рассказ ведется в форме беседы («Льгов»). Рассказ «Однодворец Овсяников» состоит из ряда миниатюрных новелл-портретов. Бытовой очерк, психологическая новелла, картина с натуры, лирический этюд, пейзажная зарисовка — все эти жанры равно доступны мастерству автора «Записок охотника». «Тургенев навсегда останется в литературе, как необычайный миниатюрист-художник! «Пежин луг», «Певцы», «Хорь и Калиныч», «Касьян» и много, много других миниатюр как будто не нарисованы, а изваяны в неподражаемых, тонких барельефах!»[9] — наметил однажды Гончаров.

Богатству содержания и новеллистических форм «Записок охотника» отвечает их необычайно разнообразная тональность. Трагический тон повествования уездного лекаря сменяется юмористическим рассказом о спасении француза, барабанщика «великой армии», которого мужички просили «уважить их, то есть нырнуть под лед». Исполнено иронией описание славянофильского патриотизма помещика Любозвонова. Проникновенный лиризм «Певцов», простота и задушевность «Бежина луга», драматизм повествования о Чертопханове, гневные сатирические интонации рассказа «Бурмистр» говорят об эмоциональном, богатстве.»«Записок охотника».

С первыми же очерками своего «охотничьего» цикла Тургенев прославился как художник, обладающий удивительным даром видеть и рисовать картины природы. Тургеневский пейзаж психологичен, связан с переживаниями и обликом персонажей рассказа, с их бытом.

Глубоко национальный русский колорит Тургенев воссоздает и в описаниях народного быта. «Мы, реалисты, дорожим колоритом», — пишет Тургенев П. Виардо в декабре 1847 года, в пору работы над первыми рассказами «Записок охотника» (Письма, I, 450). Подробности народного быта, по его словам, «придают колорит, освещение всей картине». Непритязательная обстановка крестьянской избы, хозяйственный двор у помещика, куры, копающиеся в навозе, утки, плескающиеся в лужицах, коровы, обмахивающиеся хвостами («Мой сосед Радилов»), — вся это правда обыденной жизни, «фламандской школы пестрый сор», превращается, у Тургенева, как и у Пушкина, в чистое золото поэзии.

В буржуазном литературоведении не раз имели место попытки доказать, что «Записки охотника» писались Тургеневым под влиянием повестей и рассказов о крестьянской жизни Б. Ауэрбаха. Жорж Санд и других западных писателей. Между тем сами западноевропейские писатели рассматривали «Записки охотника» как произведение, возникшее на почве русской народной жизни, как подлинно национальное искусство, давшее возможность читателям Западной Европы глубже понять Россию. Жорж Санд, посвящая Тургеневу свой очерк «Пьер Боннен», обращаясь к автору «Записок охотника», писала: «Какая мастерская живопись! Как видишь их всех, как слышишь и знаешь этих северных крестьян, еще бывших крепостными в то время, когда вы их описывали, и всех этих деревенских помещиков из мещан и дворян, минутная встреча с которыми, несколько сказанных ими слов были достаточны вам для того, чтобы нарисовать образ животрепещущий и яркий. Никто не мог бы сделать это лучше вас. Ваши крестьяне, ваши помещики предстают перед нами с исключительной рельефностью. Это — новый мир, в который вы позволили нам проникнуть; ни один исторический памятник не может раскрыть нам Россию лучше, чем эти образы, столь хорошо вами изученные, и этот быт, так хорошо увиденный вами»[10]. Именно «Записки охотника», переведенные почти вслед за их появлением на многие западноевропейские языки, положили начало мировой славе Тургенева как великого художника-реалиста. Жорж Санд называла Тургенева своим учителем. Доде приходил в восторг от пейзажной живописи «Записок охотника». Мопассан мечтал написать охотничьи рассказы по типу тургеневских.

По мере развития реализма русская литература все более широко охватывала действительность крепостной эпохи, происходил процесс художественного познания все новых сторон русской жизни. «Записки охотника» и тематически примыкающие к ним повести «Муму», «Постоялый двор» расширили изображение народной среды, крестьянства, изнывавшего под гнетом крепостного права. Рядом образов «культурных» крепостников, самодовольных ограниченностей из барско-усадебной среды, самодурок-помещиц, прожигателей жизни из «благородного» дворянства Тургенев дополнил гоголевскую галерею «мертвых душ». Вместе с тем в русском обществе своего времени он сумел найти и живые души. Писатель обращается к теме, которая в эпоху декабристов была широко освещена Грибоедовым и Пушкиным. В ряде произведений Тургенева 50-х годов, постепенно нарастая, звучит трагическая тема судьбы тех немногих духовно и нравственно возвышенных людей, которые тогда представляли собой лучших людей крепостного общества, людей, ставших его жертвами. Тургенев становится летописцем исторических судеб прогрессивной дворянской и разночинской интеллигенции своего времени. Расширяется и жанровый диапазон творчества Тургенева: он обращается к повести и роману.

С начала XIX века роман становится основной и наиболее популярной эпической формой в западноевропейской литературе. С 30-х годов роман и его ответвление — повесть — начинают пользоваться огромным успехом и у русского читателя. Белинский развитие романа связывал с процессом все большего сближения литературы с действительностью.

Если романтики видели в романс удобную форму дли изображения истории человеческого сердца, то Белинский видел в романе художественную форму «для поэтического представления человека, рассматриваемого в отношении к общественной жизни»[11]. До конца 40-х годов этому требованию отвечали немногие произведения русской литературы — романы Пушкина, Лермонтова и Гоголя, заложившие в своеобразных формах основы русского реалистического романа. В конце 40-х годов областью романа овладевают писатели «натуральной школы». Громадный успех сопутствовал романам Герцена «Кто виноват?» и Гончарова «Обыкновенная история». Тургенев пишет романы «Рудин» и «Дворянское гнездо».

Произведения Тургенева 50-х годов имели громадное нравственное значение для русского общества. В связи с выходом романа «Дворянское гнездо» Салтыков-Щедрин писал П. В. Анненкову: «Что можно сказать о всех вообще произведениях Тургенева? То ли, что после прочтения их легко дышится, легко верится, тепло чувствуется? Что ощущаешь явственно, как нравственный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и любишь автора?»[12]. Нужно было не только сохранить и пронести «душу живу» сквозь долгие годы растлевающего человека крепостного рабства, но и будить своим словом эту душу в других, хотя бы и в форме самых общих и отвлеченных, и о возвышенных истин, как в «Рудине», или исполненными нравственной чистоты поэтическими сценами и картинами «Дворянского гнезда».

В начале 40-х годов Гоголь показал русскому обществу, до какого духовного и нравственного оскудения может дойти человек в условиях крепостнического строя, при господстве «мертвых душ». Тургенев приходит вслед за ним и говорит, что можно быть человеком, хотя и страдающей, но живой души, которой доступно высокое понимание целей и назначения человеческой жизни. Правда, и его положительные герои несут на себе родимые пятна крепостного общества — бесхарактерность и слабоволие, черты обломовщины, поражавшей все кругом. Но все же это были лучшие русские люди того времени, не дававшие и другим окончательно закоснеть и опуститься. С удивительной тонкостью и мастерством Тургенев показывает пробуждение неодолимых стремлений к чему-то, порой неясному, неопределенному, но все же возвышенному и светлому. Творения Тургенева как раз и освещали то положительное, в чем нуждалось русское общество для своего развития, чтобы преодолеть мертводушие и пустоту жизни, которые нашли свое обличение в творчестве Гоголя и Лермонтова. Развивая их светлые идеалы, Тургенев говорил своими произведениями, что в России есть не только «мертвые души, но что в ней есть и живые силы.

Но как ни связаны первые романы Тургенева — «Рудин» и «Дворянское гнездо» — и примыкающие к ним повести с вопросами, волновавшими современников, своим историческим содержанием они все же были обращены к прошлому, хотя и недавнему: в них рисовались типы уходящей жизни. Между тем в истории России начиналась новая эпоха — 60-е годы. Новые задачи вставали и перед русской литератур рой. Тургенев и обратился к ним в следующих своих романах — «Накануне» и «Отцы и дети».

Действие романа «Накануне» (1860) происходит в 1853 году, до крымского разгрома, но в нем не ощущается тон давящей атмосферы, которая существовала в последние годы николаевского режима. Роман писался уже после Крымской войны, в годы начавшегося общественного оживления. Пафос «Накануне» — в изображении духовного пробуждения России, в стремлении к свободе, свободе во всем: в общественной деятельности, в чувствах, в личной жизни. Этот проникающий роман пафос воплощен прежде всего в образе замечательной русской девушки Елены Стаховой.

В конкретно-историческом плане образ тургеневской героини свидетельствовал о росте общественною самосознания в среде русской женской молодежи того времени. Когда Елена, после смерти Инсарова став сестрой милосердия, приняла участие в освободительной войне болгарского народа против турецкого ига, читатели не могли не вспомнить памятные образы первых русских сестер милосердия и их подвиги во время обороны Севастополя. Когда Елена говорила о необходимости научных лекций для женщин, читатели вспоминали о том, что в 1858–1859 годах в русских журналах широко обсуждался «женский вопрос» и что в начале 1859 года в русском университете появились первые женщины-слушательницы.

Но образ Елены Стаховой имел и более широкое значение.

«В ней (Елене. — С. П., — писал Добролюбов, — сказалась та смутная тоска по чем-то, та почти бессознательная, но неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все русское общество, и даже не одно только так называемое образованное»[13]. Вся Россия находилась накануне перелома своей истории. Никогда еще Тургенев не создавал образа такого широкого, прогрессивного, общенационального значения.

Все основные персонажи романа связаны с главной темой «Накануне», что и обусловило расположение их вокруг Елены как композиционного центра романа. Тургенев подводит к Елене одною за другим Шубина, Берсенева, Инсарова, Курнатовского, как бы представляя в этих героях различные общественные и нравственные идеалы, воплощавшие определенные исторические тенденции русской жизни. Происходит переоценка духовных и нравственных ценностей, и над старым закономерно торжествует новое, властно вторгающееся в жизнь и захватывающее в ней все то лучшее и благородное, что воплотил Тургенев в образе героини романа. Разночинца-демократа Инсарова выбирает сердце Елены, как бы решая вопрос о том, какие люди нужны России.

В романе «Накануне» на смену рефлектирующим «лишним людям» приходит человек сильного характера, полный целеустремленности, воодушевленный великой идеей борьбы за свободу родины, которой он подчиняет всю свою жизнь. Тема героического увлекала Тургенева и раньше. Героическое в какой-то степени присуще и Рудину. Но только в связи с развитием разночинского демократического движения Тургенев находит ее жизненное воплощение в фигуре разночинца. Инсаров не испытывает ощущения отрыва от родной почвы, от народа, как «лишние люди»; как представители дворянской интеллигенции 30—40-х годов. «Он с своею землею связан — не то, что наши пустые сосуды, которые ластятся к народу: влейся, мол, в нас, живая вода!» — замечает Шубин. Силу свою Инсаров видит в единстве с народом.

В том, что героем русского романа становится болгарин, тоже нашел свое отражение определенный исторический факт: в 50—60-е годы все больше развивались связи деятелей болгарского национально-освободительного движения и передовой болгарской культуры — Любена Каравелова, Цетко Славейкова, Христо Ботева — с демократическими кругами русского общества. В связи с Крымской войной на Балканах наметился новый подъем национально-освободительного движения порабощенных Турцией славянских народов, надеявшихся на поддержку России. Не случайно с глубокой благодарностью говорит Инсаров о «золотых сердцах русских».

Тургенев, с горячей симпатией следивший за национально-освободительным движением Гарибальди в Италии, так же сочувственно относился к национально-освободительной борьбе славянских народов на Балканах против турецкого ига.

Прототипом образа Инсарова был для Тургенева учившийся в России молодой болгарин Н. Катранов, но к нему, говоря словом самого писателя, «приложились» впечатления из русской действительности. Нравственно-психологические черты Инсарова во многом воссоздают облик первых и лучших представителей русской демократической молодежи 60-х годов. Тургенев не был согласен с со революционными идеями и планами. Но это не мешало ему высоко ценить благородство и патриотические побуждения этой молодежи. Как и деятелям русского освободительного движения 60-х годов, Инсарову присуще чувство долга, глубокое сознание своей ответственности перед народом.

С духовным обликом и твердым характером Инсарова гармонировали и его моральные качества. Так, в своих личных отношениях Инсаров был в высшей степени щепетильным и требовательным к себе человеком. Не желая быть никому обязанным, он в то же время готов был с другом, с единомышленником поделиться всем.

Полюбив Елену, Инсаров избегает ее не от слабости характера, как лишние люди, а от силы характера. Он боится, что любовь помешает его делу, а он даже и мысли не допускает, чтобы «для удовлетворения личного чувства изменить своему делу и своему долгу». Это все опять-таки знакомые черты нравственного облика разночинца-демократа 60-х годов.

Елена не просто жена Инсарова — она друг, единомышленник, сознательный участник его дела. Ее разрыв с привычным кругом взглядов и традиций был тем рубежом, перед которым остановились и который не могли, не сумели перешагнуть страдающие герои «Дворянского гнезда», покорившиеся своей судьбе. Они были еще люди старой, крепостной эпохи. Елена воплощала собой новые веяния. В «Накануне» в разрыве Елены с дворянской средой нашел свое отражение знаменательный исторический факт перехода передовой русской молодежи на сторону демократического движения.

Путь Елены после смерти Инсарова определяется как путь ее собственной борьбы за свободу. Но таков же был путь и передового молодого поколения России того времени. Героическое решение Елены является как бы началом этого пути. В романе Тургенева в первый раз в русской литературе показано, как передовая русская женщина становится вполне самостоятельным борцом на том пути, на котором впоследствии прославились Софья Перовская и Вера Фигнер. Подвиг Елены остался безымянным, но важно, что «дело» было, что оно началось. И самый мотив безымянности революционного подвига разовьется впоследствии у Тургенева в романе «Новь» в символический образ революционной «безымянной Руси». В образах Марианны и девушки из «Порога» завершится героическая тема «Накануне».

Тургенев всегда стремился найти и показать положительные активные силы жизни. Он всегда приветствовал тех, кто смело творил ее, кто мужественно шел на подвиг. Говоря об отеческом отношении Тургенева к молодежи, народоволец Г. Лопатин замечает: «И, пожалуй, он больше любил «буйных» сынов своих… «Буйные» были ближе и приятнее душе его»[14]. Героическое начало в человеке всегда и нравственно и эстетически привлекало внимание Тургенева.

«Накануне» означало, что героями русской литературы становятся новые люди — разночинцы-демократы. Первым в русской литературе Тургенев отметил их появление и показал их все возраставшую роль в русской жизни уже в конце 50-х годов: вслед за «Накануне» Тургенев пишет роман «Отцы и дети».

К работе над романом Тургенев приступил в начале августа 1860 года, а закончил его в июле 1861 года. Появились «Отцы и дети» в февральской книге журнала «Русский вестник» за 1862 год. В том же году роман вышел отдельным изданием с посвящением памяти В. Г. Белинского.

«Современник» в статье М. А. Антоновича резко отрицательно отозвался о романе Тургенева, увидев в образе Базарова клевету на «детей». Однако не все демократически настроенные современники усмотрели в «Отцах и детях» искажение облика передовой разночинской молодежи 60-х годов. Д. И. Писарев в статье «Базаров» дал высоко положительную характеристику тургеневскому герою, с которой согласился и сам писатель. Герцен, по свидетельству Н. Тучковой-Огаревой, «удивлялся негодованию русской молодежи на Тургенева», видя в Базарове «много человеческого»[15]. В своих воспоминаниях «Далекое близкое» И. Е. Репин свидетельствует о том, что в 60-е годы «из литературы два героя, как образчики для подражания, преобладали в студенчестве: Рахметов и Базаров»[16].

Действие романа происходит летом 1859 года, эпилог рассказывает о событиях, последовавших уже после падения крепостного права, в 1861 году. Тургенев следует, можно сказать, по пятам событий русской жизни, — никогда он еще не создавал произведения, жизненное содержание которого по времени почти совпадало бы с моментом самой работы над ним.

Беглыми, но выразительными штрихами, в самый канун реформы 1861 года, Тургенев показывает кризис жизненного уклада и барина и мужика, общенациональную необходимость уничтожения крепостного порядка. Все более печальным становится в изображении автора «Записок охотника» вид русской деревни.

Давая общую оценку содержания «Отцов и детей», Тургенев писал: «Вся моя повесть направлена против дворянства пак передового класса. Вглядитесь в лица Николая Петровича, Павла Петровича, Аркадия. Слабость и вялость или ограниченность. Эстетическое чувство заставило меня взять именно хороших представителей дворянства, чтобы тем вернее доказать мою тему: если сливки плохи, что же молоко?.. Они лучшие из дворян — и именно потому и выбраны мною, чтобы доказать их несостоятельность» (Письма, IV, 380).

Действительно, дворянство, как аристократическое в образе Павла Петровича Кирсанова, так и поместно-провинциальное в лице его брата Николая Петровича Кирсанова, а также и дворянская молодежь критически обрисованы в романе. Писатель отмечает слабоволие Аркадии, поверхностность его демократических увлечений, склонность к краснобайству, присущие ему барские замашки и лень. И барич склоняется перед сильной личностью Базарова.

«Главное лицо представляется выражением новейшей нашей современности», — заявлял Тургенев о Базарове (Письма, IV, стр. 301–302).

В образе Евгения Базарова как представителя разночинской демократической молодежи многое чутко и исторически верно подмечено Тургеневым.

«Мой дед землю пахал», — говорит Базаров, не только не смущаясь, но даже гордясь своим плебейским происхождением перед белоручками-дворянчиками. Базаров не мыслит своей жизни без труда, который дает ему самостоятельность и независимость. Базаров — натура независимая, не склоняющаяся ни перед какими авторитетами, все подвергающая суду мысли. Он не отрицает самой необходимости принципиальных убеждений, но только не хочет быть рабом кем-то выработанных принципов, подчиниться общей традиции, слепо следовать за авторитетом. В этом отношении Базаров был типичным представителем людей 60-х годов.

Идеалисты 30-х годов любили рассуждать по поводу несовершенства мира, они искали объяснения этому несовершенству, но они были далеки от того, чтобы вслед за этим объяснением приняться за изменение мира, им не хватало практического отношения к действительности. Базаров также подводит под свое отрицание теоретическую основу. Несовершенство общества и общественные болезни он объясняет характером самого общества. «Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги, а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, одним словом, — говорит Базаров, — исправьте общество, и болезней не будет». Так именно и рассуждали русские демократы-просветители 60-х годов, признававшие «только то, что полезно для человека», чьей «последней целью», по словам Добролюбова, являлась не «рабская верность отвлеченным высшим идеям, а принесение возможно большей пользы человечеству»[17].

Базаров был типичным их представителем и в этом отношении. Его не удовлетворяют мелкие улучшения жизни, частичные ее исправления. Базаров — не либеральный реформатор. Он требует уничтожения и замены самых основ современного ему общества. В непримиримом отрицании Базаровым всего крепостнического прошлого, несомненно, отразились революционные устремления передовой демократической молодежи. В нигилизме Базарова сам автор справедливо усматривал проявление революционности. «Если он называется нигилистом, то надо читать: революционером», — писал Тургенев К. К. Случевскому 14 апреля 1862 года (Письма, IV, 380).

Базаров — материалист, как и все передовые люди 60-х годов. В основах своего материалистического мировоззрения Базаров близок к материализму Писарева. Его увлечение естествознанием, интерес к сочинениям вульгарных материалистов — Бюхнера и других — черты духовного облика той части молодежи, которая тяготела к «Русскому слову», к Писареву. С писаревским направлением в материалистической мысли 60-х годов связано и отношение Базарова к вопросам искусства, эстетики.

Подчеркивая скептическое отношение Базарова к искусству, к поэзии, Тургенев раскрывал характерную черту, которую он наблюдал у некоторых представителей демократической молодежи того времени. «Рисуя фигуру Базарова, — замечает сам писатель, — я исключил из круга его симпатий все художественное, я придал ему резкость и бесцеремонность тона — не из нелепого желания оскорбить молодое поколение (!!!), а просто вследствие наблюдений над моим знакомцем, доктором Д. и подобными ему лицами» (Сочинения, XIV, 100). «Рафаэль гроша медного не стоит», — заявляет Базаров, как бы повторяя слова, услышанные Тургеневым от встреченного им разночинца. Пренебрежительно относится Базаров и к Пушкину. И это также не было вымыслом. Как вспоминал впоследствии русский революционер Г. Л. Лопатин, «в Базарове не укладывается, конечно, вся молодежь шестидесятых годов. Несомненно, такие бывали, в особенности с таким отношением к искусству»[18].

Базаровский нигилизм вовсе не носит, однако, абсолютного характера. То, что проверено опытом, практикой жизни, того Базаров не отрицает. Так, он твердо убежден, что труд — призвание человека, что химия — полезная наука, что основой мировоззрения человека должно быть материалистическое понимание жизни. Базаров вовсе не предполагает ограничить свою жизнь чистым эмпиризмом, не воодушевленным никакой целью. Лишенный какой-либо рисовки и хвастовства, он все же говорит, что готовит себя к тому, чтобы делать «много дел», но какие это дела и к чему конкретному стремится Базаров — остается неясным. Да и он сам об этом еще не думает, время не пришло. «В теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем», — говорит Базаров. «Сперва нужно место расчистить», — заявляет он. Передовое демократическое движение складывалось и развивалось под знаком отрицания всего исторически связанного с дворянско-крепостническим обществом.

Но почему Тургенев увидел героя своего времени именно в Базарове и именно в духе отрицания и разрушения? Писатель обдумывал и начал писать свой роман в ту пору, когда еще не было отменено крепостное право, когда все еще нарастали революционные настроения и прежде всего бросались в глаза именно идеи отрицания и разрушения по отношению к старому порядку, старым авторитетам и принципам. В недавно найденной рукописи лекции землевольца С. С. Рымаренко о романе «Отцы и дети», которая в главном совпадает со статьей Антоновича (вышедшей позже), а следовательно, с точкой зрения «Современника», образ Базарова, базаровский нигилизм связывается с периодом между 1855 и 1857 годами. «Этот страстный период борьбы, — говорится в лекции, — не знавший никаких сделок, никаких уступок, продолжался не более двух лет…»[19]. Для непосредственного участника движения 60-х годов, убежденного в неизбежности революции, Базаров — «уже отошедший тип». Вот почему молодежь 60-х годов и не приняла базаровского нигилизма, ибо в тех условиях такой всесокрушающий нигилизм означал скептицизм и по отношению к революционным идеалам.

Споры «отцов» и «детей» велись вокруг самых различных вопросов, волновавших общественную мысль 60-х годов, — об отношении к дворянскому культурному наследству, об искусстве и науке, об идеализме и материализме, о системе поведения человеку, о нравственных принципах, о воспитании, общественном долге и т. д. Все эти проблемы нашли свое освещение в «Отцах и детях». Но, собственно, это уже были не споры. Споры велись раньше, в 40-е годы, когда их содержание в условиях николаевского режима еще не могло приобрести широкого практического значения в русской жизни. Теперь все эти проблемы стали политическими вопросами русского общественного развития. И между Павлом Петровичем и Базаровым нет споров: один задает вопросы, другой отвечает, это скорее изложение позиций, а затем схватки людей, взгляды которых давно определились. Спор предполагает возможность соглашения на почве найденной в споре истины, а здесь никакое соглашение невозможно, а только и возможны полный разрыв и война. Когда Тургенев писал свой роман, эта война уже развернулась по всему фронту в самой действительности. И в своем романе он показал, что общественная борьба в России вступила в новую историческую фазу.

Все, с чем сталкивается в романе Базаров как с возможными «благополучными» перспективами своей жизни, решительно отвергается тургеневским героем. Никакое сближение, примирение или компромисс со старым, ненавистным ему миром невозможны для Базарова. Тургенев показал также его плебейскую иронию и решительный разрыв с теми, кто сочувствовал его взглядам, дорожил его дружбой, но не обладал ни силой его духа и воли, ни готовностью к предстоящей борьбе и в лучшем случае мог оказаться только ненадежным попутчиком, как Аркадий. «Плохой союзник — не союзник», — любил говорить Добролюбов. Так рассудил и Базаров, порывая с Аркадием, в котором он видел «либерального барича». Для себя самого Базаров предвидит в будущем суровую, полную лишений и, возможно, борьбы, жизнь, столь типичную для поколения разночинцев-демократов 60-х годов. Однако от революционно-демократической молодежи, шедшей за «Современником», за Чернышевским и Добролюбовым, Базарова отличает его неверие в разум народа, скептическое отношение к надеждам на крестьянскую общину.

Несомненно, нигилизм Базарова, отрицательное направленно его ума таили в себе опасность упадка духа, развитие неглубокого скептицизма и даже цинического восприятия и отношения к жизни. Заявление Базарова: «А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет… да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?» — проявление такого цинизма. Тургенев проницательно отметил в Базарове не только то, что составляло его силу, но и то, что грозило ему. В своем одностороннем развитии нигилизм Базарова мог выродиться в крайность и повести за собой духовное одиночество и полную неудовлетворенность жизнью. Тип такого циника-нигилиста нарисовал Гончаров в романе «Обрыв» в образе Марка Волохова.

Но Аркадий совершенно справедливо предсказывал своему другу славную будущность. Базаров, бесспорно, талантлив. Очевидно, тургеневского героя ожидала совсем иная судьба. Может быть, в период обострения революционной ситуации, в 1860–1861 годы, Базаров вступил бы на путь революционной борьбы с самодержавием и попал бы в Петропавловскую крепость, как предсказывал Писарев, сам вскоре оказавшийся в крепости. Салтыков-Щедрин полагал, что Тургенев был неправ, заставляя своего героя погибнуть жертвой случайности. «Такого рода люди погибают совсем иным образом», — писал он, намекая на возможную судьбу Базарова как революционера. Герцен считал, что «уцелей Базаров от тифа, он наверное развился бы вон из базаровщины, по крайней мере в науку, которую он любил и ценил…»[20].

В романах «Накануне» и «Отцы и дети» Тургенев в меру своего понимания, но с несомненным сочувствием запечатлел мужественный и благородный облик передового разночинца-демократа 60-х годов, его непримиримую вражду и отрицание старого мира. Другие писатели пришли за ним, воплотили другие стороны и типы демократического движения 60-х годов, но это не умаляет исторической заслуги Тургенева.

Роман «Отцы и дети» — вершина художественного творчества Тургенева. Прежде всего, в нем дается гораздо более широкий охват действительности, чем в других романах писателя. Тургенев выходит за рамки дворянской среды, той дворянско-усадебной обстановки, которая составляет передний план даже в «Накануне», не говоря уже о «Рудине» и «Дворянском гнезде». Старинная барская усадьба и маленькая деревенька родителей Базарова, губернский город, отдаленно — столица с ее университетом, петербургский сановник и губернатор, сын откупщика по питейному делу и столь разные типы женщин, как Одинцова и «эмансипе» Кукшина, аристократ Кирсанов и полковой лекарь Василий Иванович Базаров, студент-барич и студент-демократ, ветхий обломок прошлого — старая сварливая княжна-старуха, дворовые и мужики — таковы многообразные облики и типы русской жизни в «Отцах и детях». И если в «Рудине» и «Дворянском гнезде» среда в общем однородна, если в «Накануне» Инсаров приходит и уходит, еще не составляя собой нового композиционного центра, то в «Отцах и детях» выступают уже две среды со своими противоположными представлениями и интересами и как две сюжетные линии, и как два композиционных центра. В самой композиции романа нашла свое отражение русская действительность в период падения крепостного права с борьбой в ней двух исторических тенденций общественного развития. Причем действие романа ведет Базаров: он выступает почти во всех сценах романа, он, а не дворянская среда и ее герои (все равно — положительные и отрицательные), составляет первый план повествования; с его смертью «Отцы и дети» заканчиваются.

Уже в самом композиционном расположении образов романа отразилась смена обстановки в русской общественной жизни 60-х годов с ее центральной фигурой — разночинцем-демократом. При этом если еще Павел Петрович занимает в композиции романа видное место и Тургенев даже излагает его «предысторию», то новое поколение дворянской интеллигенции выступает лишь в качестве подголоска одной из двух партий. И в этом обстоятельстве отразился тот факт русской жизни, что «дети» из мыслящей дворянской молодежи переставали играть сколько-нибудь значительную роль в прогрессивном общественном движении, а в духовном отношении они питались тем, что создавалось мыслью разночинца.

В композиции, в сюжетных конфликтах и ситуациях «Отцов и детей» отразилась и другая особенность времени — обострение классовой борьбы в стране, характеризовавшееся разрывом либерализма и демократизма, решительным их размежеванием в русском общественном движении. Весь роман построен на цепи постепенно все обостряющихся споров и столкновений. И существенно, что столкновения эти всегда начинает Павел Петрович: дворянский либерализм, не переставая, злобствовал на демократию, изыскивая все новые и новые причины и поводы для охваток. Так вели себя по отношению к Чернышевскому и Добролюбову Дружинин и Боткин, которых приводил в бешенство независимый и спокойный в своей непоколебимой правоте облик идейных руководителей «Современника». Психологическая сторона конфликта не раз ощущалась лично и самим Тургеневым в его отношениях с критиками-демократами. Психологию этих споров, их форму в несколько утрированном виде Тургенев перенес и в свой роман. Базаров по отношению к Павлу Петровичу так же резок, ироничен и презрителен, каким, случалось, бывал и Добролюбов в отношении Тургенева.

В «Отцах и детях» видно, как углубляется по сравнению с первыми романами реализм Тургенева. Идейные взгляды и противоречия, характеры и чувства освещаются в романе «Отцы и дети» в их классовой подоплеке, рассматриваются в свете столкновения разных поколений русской интеллигенции.

Социально-классовый принцип в изображении Павла Петровича и Базарова применен Тургеневым не только в показе различия их мировоззрений и подхода к жизни, но и во всем, включая мелочи житейского обихода, внешнего облика, манеры держаться, языка и т. д.

Никто в русской литературе до Тургенева не изображал с такой обстоятельностью и проникновенностью духовную жизнь человека, движение и столкновение идей. Конечно, и в этом отношении Тургеневу предшествовал «Евгений Онегин» Пушкина. Но то, что у Пушкина только гениально намечено, у Тургенева развертывается как главное содержание жизни его героев. Тургенев создает для этого и необходимые художественные формы, вводя в повествование философские размышления, идейные столкновения и споры. Духовная жизнь передовых кругов русского общества 30—40-х годов нашла свое выражение в дальнейшем богатом развитии тех элементов русского литературного языка, на недостаток которых жаловался Пушкин, отмечая в 1824 году, что «ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись»[21]. Показывая жизнь передовой русской интеллигенции своей эпохи. Тургенев в своих романах широко использовал ее язык — язык Белинского, Грановского, Герцена.

Роман Тургенева по преимуществу идеологический, освещающий общественное движение главным образом как движение мысли. В этом сказалось просветительское понимание Тургеневым жизни общества и человека. И здесь, несмотря на различие общественных позиций, роман Тургенева по методу изображения действительности может быть сближен с «Что делать?» Чернышевского. Роман «Что делать?» был как бы ответом на роман «Отцы и дети». В этих произведениях русской литературы 60-х годов нашла свое отражение борьба двух исторических тенденций в русском общественном развитии. Но оба романа близки друг другу по своему вниманию к проблемам идейного развития молодого поколения. Герцен находил, что от «Отцов и детей» веет духом политической борьбы. Это само по себе сближает роман с пропитанной политической страстностью демократической литературой 60-х годов.

Идейная заостренность «Отцов и детей» ослабляет ту лирическую и пейзажную стихию, которая составляет особенность «Рудина» и «Дворянского гнезда». Вместе с тем в роман Тургенева ощутимой струей входят городские мотивы, которые привносит с собой студент-разночинец Базаров.

В «Отцах и детях» и вообще в искусстве романа Тургенев был подлинным новатором. По справедливому замечанию Мопассана, Тургенев отвергал «все старые формы романа, построенного на интриге, с драматическими и искусными комбинациями, требуя, чтобы давали «жизнь», только жизнь — «куски жизни», без интриги и без грубых приключений»[22]. В них нет также и тени дидактизма. Роман для Тургенева — это «история жизни», и именно соблюдение этого принципа обусловило успех и мировую славу романов Тургенева.

По силе эпичности своих произведений Тургенев уступает Толстому. Композиции Толстого, охватывающие целые годы, раскрывающие жизнь нации снизу доверху, приближаются к эпопее, тогда как тургеневский роман близок к повести. Однако самая возможность возникновения «толстого романа» была подготовлена Тургеневым, его тщательной разработкой судьбы персонажей в их отношениях со средой, с типическими обстоятельствами их жизни, их воспитанием, их духовным и нравственным развитием и т. д.

Тургенев один из создателей великого русского реалистического романа, правдивость, глубина и художественные достоинства которого поразили мир. И если верно, что основной магистралью развития всемирной литературы в эпоху реализма был роман, то бесспорно, что одной из центральных фигур этого развития в середине XIX века был Тургенев.

С. Петров

Записки охотника

{1}

Хорь и Калиныч

Кому случалось из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой. Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует маслом и дегтем и по праздникам ходит в сапогах. Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага, кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегда готовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на версту кругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой… Калужская деревня, напротив, большею частью окружена лесом; избы стоят вольней и прямей, крыты тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вывалился наружу, не зовет в гости всякую прохожую свинью… И для охотника в Калужской губернии лучше. В Орловской губернии последние леса и площадя[23] исчезнут лет через пять, а болот и в помине нет; в Калужской, напротив, засеки тянутся на сотни, болота на десятки верст, и не перевелась еще благородная птица тетерев, водится добродушный дупель, и хлопотунья куропатка своим порывистым взлетом веселит и пугает стрелка и собаку.

В качестве охотника посещая Жиздринский уезд, сошелся я в поле и познакомился с одним калужским мелким помещиком, Полутыкиным, страстным охотником и, следовательно, отличным человеком. Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинения Акима Нахимова и повесть Пинну{2}; заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однако говорил одначе и завел у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции. Но, за исключением этих немногих и незначительных недостатков, г-н Полутыкин был, как уже сказано, отличный человек.

В первый же день моего знакомства с г. Полутыкиным он пригласил меня на ночь к себе.

— До меня верст пять будет, — прибавил он, — пешком идти далеко; зайдемте сперва к Хорю. (Читатель позволит мне не передавать его заиканья.)

— А кто такой Хорь?

— А мой мужик… Он отсюда близехонько.

Мы отправились к нему. Посреди леса, на расчищенной и разработанной поляне, возвышалась одинокая усадьба Хоря. Она состояла из нескольких сосновых срубов, соединенных заборами; перед главной избой тянулся навес, подпертый тоненькими столбиками. Мы вошли. Нас встретил молодой парень, лет двадцати, высокий и красивый.

— А, Федя! Дома Хорь? — спросил его г-н Полутыкин.

— Нет, Хорь в город уехал, — отвечал парень, улыбаясь и показывая ряд белых, как снег, зубов. — Тележку заложить прикажете?

— Да, брат, тележку. Да принеси нам квасу.

Мы вошли в избу. Ни одна суздальская картина не залепляла чистых бревенчатых стен; в углу, перед тяжелым образом в серебряном окладе, теплилась лампадка; липовый стол недавно был выскоблен и вымыт; между бревнами и по косякам окон не скиталось резвых прусаков, не скрывалось задумчивых тараканов. Молодой парень скоро появился с большой белой кружкой, наполненной хорошим квасом, с огромным ломтем пшеничного хлеба и с дюжиной соленых огурцов в деревянной миске. Он поставил все эти припасы на стол, прислонился к двери и начал с улыбкой на нас поглядывать. Не успели мы доесть нашей закуски, как уже телега застучала перед крыльцом. Мы вышли. Мальчик лет пятнадцати, кудрявый и краснощекий, сидел кучером и с трудом удерживал сытого пегого жеребца. Кругом телеги стояло человек шесть молодых великанов, очень похожих друг на друга и на Федю. «Все дети Хоря!» — заметил Полутыкин. «Все Хорьки, — подхватил Федя, который вышел вслед за нами на крыльцо, — да еще не все: Потап в лесу, а Сидор уехал со старым Хорем в город… Смотри же, Вася, — продолжал он, обращаясь к кучеру, — духом сомчи: барина везешь. Только на толчках-то, смотри, потише: и телегу-то попортишь, да и барское черево обеспокоишь!» Остальные Хорьки усмехнулись от выходки Феди. «Подсадить Астронома!» — торжественно воскликнул г-н Полутыкин. Федя, не без удовольствия, поднял на воздух принужденно улыбавшуюся собаку и положил ее на дно телеги. Вася дал вожжи лошади. Мы покатили. «А вот это моя контора, — сказал мне вдруг г-н Полутыкин, указывая на небольшой низенький домик, — хотите зайти?» — «Извольте». — «Она теперь упразднена, — заметил он, слезая, — а все посмотреть стоит». Контора состояла из двух пустых комнат. Сторож, кривой старик, прибежал с задворья. «Здравствуй, Миняич, — проговорил г-н Полутыкин, — а где же вода?» Кривой старик исчез и тотчас вернулся с бутылкой воды и двумя стаканами. «Отведайте, — сказал мне Полутыкин, — это у меня хорошая, ключевая вода». Мы выпили по стакану, причем старик нам кланялся в пояс. «Ну, теперь, кажется, мы можем ехать, — заметил мой новый приятель. — В этой конторе я продал купцу Аллилуеву четыре десятины лесу за выгодную цену». Мы сели в телегу и через полчаса уже въезжали на двор господского дома.