Слепень (СИ)

– Никто. В доме было три человека: Анастасия Мироновна, я и хозяин. Он прошёл в кабинет. Через время раздался выстрел. Я бросилась туда, он в кресле перед камином, окровавленный. Я закричала. Появилась Анастасия Мироновна. Я выбежала на улицу и окликнула городового.

– Камин горел, как я понимаю?

– Да.

– Вы его разжигали?

– Нет, хозяин. Я только поленья в дровницу принесла ещё утром.

– А когда вы зашли после выстрела, что заметили?

– Только головешки по комнате валялись и тлели.

– Ясно. Можете идти.

Поляничко приблизился к стене, провёл по ней ладонью и сказал:

– Понять не могу, откуда здесь и на полу водяные капли?

– Я тоже заметил, – признал помощник начальника сыскного отделения.

– А что у вас, доктор? – осведомился Поляничко.

– Причина смерти ясна. Труп можно оставить дома. Четыре поранения, два из них – в голову и грудь – смертельные.

– Это и неудивительно, – выковыривая из стены перочинным ножом кусок расплющенного свинца, изрек Каширин. – Стреляли пулями особой конструкции – охотничьим жаканом: в центре при отливке оставили полость, её заполнили мелом. Благодаря этому, при попадании, она разрывается и животное, даже при ранении, гибнет от обильной кровопотери. А что говорить о человеке!

– Знаете ли, господа, я сам охотник, – признался судебный медик. – Некоторые мои знакомые по бокам такой пули делают ещё и небольшие надрезы, чтобы при вылете из гладкого ствола она под напором воздуха получала вращение на манер винтовочной.

– Это заблуждение, – не согласился присяжный поверенный. – Никакого вращения быть не может.

– Но в данном случае, мне непонятно, кто стрелял, – вмешался в разговор Леечкин. – Тут же шесть пуль. Откуда они, если, по словам горничной, выстрел был один? Что-то здесь не так.

Ардашев поднял кружок свинца, вынул из кармана складную лупу и стал его рассматривать. Затем подошёл к камину, извлёк оттуда обрывок картона, понюхал, повертел в руках и поспешил в переднюю. Хлопнула входная дверь.

– Куда это он? – удивился Поляничко.

– А Бог его знает, – пожал плечами Каширин.

Через несколько минут присяжный поверенный вернулся. Он вынул из кармана коробочку любимого монпансье, положил под язык синюю конфетку.

– Вопросов больше, чем ответов, – с сомнением покачал головой Поляничко. – Что это за вода на стенах и полу? Как проник в комнату убийца, если дом был закрыт изнутри? Где ружьё, в конце концов?

– Никакого ружья и в помине не было, – заключил адвокат. – Кусок жакана не имеет характерного полировочного следа от ствола. Убийство было совершенно с помощью порохового заряда, пыжа и нескольких жаканов. Эта своеобразная бомба была запакована в промасленный гусиным жиром картонный цилиндр. – Ардашев продемонстрировал кусок жёлтого картона. – А он, в свою очередь, был вделан в ледяной шар таким образом, что от пороха фитиль, вымоченный в керосине, был выведен наружу. Злоумышленник залез на крышу, зажёг фитиль и бросил бомбу в дымоход камина. Она упала в огонь и взорвалась, пули попали в жертву. Со стороны могло показаться, что раздался выстрел. Силой взрыва разбросало горящий очаг, и угли разлетелись по комнате.

– А для чего надо было использовать лёд? – Леечкин вопросительно смотрел на адвоката.

– Чтобы запутать следствие. Если бы порох находился, допустим, в металлическом контейнере, то, учитывая разлетевшиеся по комнате осколки, сразу бы прояснилось, каким образом произошло убийство. А лёд, превратится в воду, вода вскоре высохнет и тогда совершенно невозможно будет ничего понять. Останутся лишь пули и несколько кусочков промасленного гусиным жиром картона, предохраняющего порох от намокания (ведь только герметичность может привести к взрыву заряда, а не будь его – порох бы просто вспыхнул и сгорел). Без давления, которое обеспечивал лёд, не было бы и энергии достаточной для выброса пуль.

– Да, но как преступнику удалось незаметно попасть на крышу? – поинтересовался Каширин.

– Без особого труда. Дом хоть и большой, но одноэтажный. Окна обращены в сад. Я только что осмотрел внешнюю часть особняка. Стена, выходящая на улицу – глухая. Рядом – брама соседнего дома. На ней имеются выступы, наподобие ступенек. Их злоумышленник использовал для того, чтобы залезть на крышу, а каминная труба кабинета расположена тут же.

– Теперь ясно, почему в посылке была пуля и гусиное перо, – задумчиво вымолвил Поляничко. – Слепень имел в виду гусиный жир.

– Совершенно верно. Однако я должен заметить, что снег не идёт уже несколько часов, и поэтому прошу вас забраться на крышу и снять следы подошв злоумышленника. Не мне вам говорить, что для этой цели лучше всего использовать столярный клей. Ни гипс, ни воск в данном случае не подойдут, – резюмировал Ардашев.

– А мне непонятно, на каком основании господин присяжный поверенный не только вмешивается в ход расследования, но ещё и раздаёт приказы? Он что, новый полицмейстер? – недовольно вопросил Каширин.

– Хорошо, господа. Раз так, не смею вам мешать.

Адвокат уже собрался уходить, но тут вмешался Поляничко:

– Нам сейчас, Антон Филаретович, не до фанаберий. Тем более что я сам вызвал Клима Пантелеевича. Смею заметить, что предложение господина Ардашева вполне разумное. Лестницу вам найдут. А о клее позаботьтесь сами. Не первый год на службе. Но учтите, что поверхность крыши покатая, потому варите его гуще, чем обычно и выливайте уже тогда, когда начнёт твердеть. В противном случае, всё испортите. И фонарь не забудьте. Слепки следов, извольте, сегодня же доставить в отделение. Я их лично осмотрю.

– Слушаюсь, – сквозь зубы процедил Каширин и багровый от злости скрылся за дверью.

– Таким образом, присланная Бояркину пуля полностью соответствует способу его убийства, – заключил Леечкин. – Сыр и вилка для судьи – тоже понятно. Но что тогда означает крысиный хвост для врача?

– Это вопрос, – развёл руками Поляничко. – Но, как бы там ни было, Слепень перешёл в наступление, даже несмотря на фальшивые покаянные письма, которые мы отправили на почту. Клим Пантелеевич, какие у вас соображения?

– Давайте для начала подведём итоги. Первая попытка Слепня расправиться с судьёй потерпела неудачу. Будет ли он теперь стремиться совершить убийство вторично, в соответствии с вилкой и сыром, или изобретёт что-то новое – мы не знаем. Но смею предположить, что он попытается разделаться с Приёмышевым таким способом, к которому вилка и сыр будут иметь определённое отношение. Надобно так же осмотреть жилище Кирюшкиной. Возможно, это поможет нам догадаться, каким образом преступник может расправиться с ней, и как с этим связан крысиный хвост. В противном случае, мы обречены на отставание… Пожалуй, поеду посмотрю всё ли в порядке у судьи Приёмышева. Уж больно дурное у меня предчувствие, – проговорил присяжный поверенный и направился в переднюю.

– И я с вами. Здесь нам уже делать нечего, – сказал Поляничко. – Тем более коляску в этот час вам не найти. Воспользуемся моей. Давайте сначала заедем к докторше, а после неё и к судье.

– Хорошо.

На улице было слышно, как Каширин кричал на дворника. Доносились обрывки отдельных слов и фраз, смысл которых был понятен: «лестница», «столярный клей», «фонарь». Но были слышны и другие фигуристые выражения, от которых покраснела бы даже гербовая бумага высшего оклада по 50 копеек за лист.

Полицейская пролётка покатила вниз. Дом Кирюшкиной находился на углу Станичной и Казачьей улиц.

Снег, точно приклеился к деревьям, и чёрные ветви, будто подведённые тушью на фотографическом снимке, украсились белым нарядом. В некоторых домах ещё не ложились. Сквозь щели закрытых ставней пробивались тусклые полоски жёлтого света фотогеновых ламп.

Ардашев, достал коробку ландрина, отправил в рот синюю конфетку и сказал:

– Ставрополь, хоть и губернский центр, но город небольшой. От края до края можно проехать от силы за две четверти часа.

– Нам бы ещё реку приличную или, хотя бы озеро вёрст в пять по окружности. А лучше и то и другое. Да где их взять? Может, внуки что-нибудь придумают?

– Зато в каждом дворе – фруктовый сад. А прудов сколько вокруг! Речки небольшие, но родников много. Вода чистая, ключевая… Улицы широкие, точно площади. Церкви, соборы. Один Казанский чего стоит! Колокольню за тридцать вёрст видно. А заметили, как на Пасху Ставрополь преображается? Люди становятся вежливее, добреют, не ссорятся.

– Ваша правда. У нас в книге «Для записи преступлений» на Пасху и Рождество в графах касательно смертоубийств, грабежей и разбоев всё чаще пропуски. Пьяный мордобой в расчёт не беру. Видно, хевраки[2] откладывают свою работу на чёрные дни календаря да на осеннюю ярмарку.

Не доезжая саженей пятидесяти до дома, в котором жила врач Кирюшкина, показалась небольшая толпа, человек пять-семь. Из окна валил дым, раздавались тревожные голоса и среди этой людской массы виднелся дворник в овчинном полушубке и мохнатой папахе.

– Полагаю, Клим Пантелеевич, тут что-то не так.

Поляничко спрыгнул с коляски и направился к дворнику.

– Что тут у тебя, любезный, стряслось?

– Да вот, ваше благородие, докторша спать легла, а какой-то супостат обмотал живую крысу паклей, пропитанной керосином, поджёг и бросил ей в форточку. Крыса носилась по комнате, поджигала всё вокруг, пока ейный Примус серую бестию не придушил.

– Что ты мелешь, какой ещё Примус?

– Докторша кота Примусом нарекла. Он-то крысу и задавил, хозяйку спас от пожара и верной погибели, но и сам, бедолага, сгорел заживо. Хочите зайти, али мне кликнуть её?

– Позови. Пусть выйдет. Дымно там.

– Я мигом, ваше-ство.

Почти сразу появилась доктор Кирюшкина в наброшенном пальто и с заплаканным лицом. Её трясло, точно в лихорадке.

– Екатерина Ивановна, как вы, целы? – участливо поинтересовался Поляничко.

– Я-то в порядке, а вот котик мой погиб.

– Это поправимо. Нового заведёте. Главное – вы живы. Хорошо ещё, что так всё закончилось. А ведь злодей мог и зажигательную бутылку в форточку бросить. Вы уж больше её не открывайте. Ещё лучше – перейдите спать в другую комнату с окнами во двор. Так будет спокойнее.

– Хотелось бы знать, Ефим Андреевич. Когда вы поймаете этого Слепня?

– Ищем.

– Скажите, а остальные, о ком в газете писали, в порядке? Или он только ко мне привязался?

– К сожалению, убит коллежский асессор Бояркин, – угрюмо проронил Поляничко.

– Господи! Горе то какое! Видать, и мой черёд не за горами…

– Из дома, пожалуйста, не выходите. Двери на ночь проверяйте. Мне пора. Честь имею кланяться.

Когда доктор удалилась, Поляничко приблизился к Ардашеву на шаг и сказал негромко:

– Теперь понятно, что означала посылка с крысиным хвостом. Как видим, Слепень уже дважды потерпел фиаско. Вы правы. Он попытается взять реванш. Что выдумает на этот раз? И будут ли новые посылки, или нет? Откровенно говоря, мне трудно представить, каким, например, ещё вариантом можно свести в могилу судью, используя вилку и сыр, если один из способов убийства вы сумели предвидеть и не допустить.

– Думаю, тут надобно смотреть шире. Вилка – не обязательно вилка, под нею может подразумеваться любое острое орудие, а сыр – всё, что относится именно к нему. Фантазии есть, где разгуляться. Так же и с крысиным хвостом. Слепень маниакально настойчив. Я убеждён, что он будет следовать предметам, находящимся в посылках.

– И как быть?

– Необходимо сузить круг лиц, осведомлённых о грехах теперь уже покойного Бояркина и ещё здравствующих Приёмышева и Кирюшкиной.

– Каширин эти занимается. Тут вот в чём беда: если доктора можно заставить не выходить из дому, то, что делать с безопасностью Приёмышева?

– Ставя себя на место преступника, я бы постарался сосредоточиться на его служебном присутствии. Для этого надобно проникнуть либо в кабинет, либо в залу заседаний, где будет слушаться дело. Но вот как связать новый способ убийства с сыром и вилкой – пока не знаю. Завтра у меня процесс у другого судьи. Но я постараюсь прийти пораньше и осмотреть кабинет Приёмышева.

– Благодарю вас, Клим Пантелеевич. Доброй ночи!

– Честь имею.

Широко выбрасывая вперёд трость, присяжный поверенный шагал по Казачьей улице, сохранившей название с момента основания города. Тротуары были заботливо посыпаны песком, и острый зимний наконечник трости был не удел. Фонари здесь стояли не электрические, как на Николаевском проспекте, а керосино-калийные, выполняющие роль своеобразных маяков в ночном пространстве. Их задача – освещать на сажень в диаметре и не дать прохожему заблудиться в кромешной тьме.

Город спал, но в окнах некоторых особняков, разрисованных затейливыми морозными узорами, горел свет, и двигались тени. Там текла чужая, неведомая жизнь. В двухэтажных домах ставен не было. Да и зачем они, если дотянуться до окон даже первого этажа было невозможно? Ставни присущи простым горожанам с невеликим достатком, или чиновникам средней руки, врачам, учителям и небогатым адвокатам.

Вскоре показался особняк Ардашевых. Построенный в стиле модерна и неоклассицизма, своим северным фасадом он выходил на Николаевский проспект. Архитектурные изыски отличались смелостью решений. Входная дверь имела форму громадной замочной скважины. Три восточных окна были обрамлены плоскими горизонтальными выступами и фигурными овальными расширениями. Венчал здание простой карниз, над которым высился ажурный кованый парапет с тумбами в ширину каждого оконного проёма. Всё сооружение имело вид строгой роскоши и числилось под номером «38».

В гостиной, из-за наглухо задёрнутых портьер, пробивался электрический свет. Несмотря на столь поздний час, горничная накрывала на стол. Вероника Альбертовна перенесла ужин, ожидая возвращения супруга с минуты на минуту. Так подсказывало сердце. И оно не ошиблось. Хлопнула входная дверь.

X

27 января, вторник.

Обычно Клим Пантелеевич просыпался в половине восьмого. После пятнадцатиминутного комплекса гимнастических упражнений приступал к бритью. Первым делом правил свой «Solingen» по доводочному ремню из мягчайшей кожи, неторопливо взбивал помазком пышную мыльную пену и наносил на лицо. И хотя в продаже уже появились, так называемые, безопасные бритвы господина Жилетт – коммерсанта из Северо-Американских Штатов – их присяжный поверенный не признавал. Да разве можно назвать бритвой этот тонкий кусочек металла, которым бреются, до тех пор, пока не затупятся обе стороны лезвия, а потом выбрасывают и заменяют новым? Бритва, как сабля должна быть одна. Приятная неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи, всегда придавала уверенность, выверенным за годы, коротким движениям руки.

Горничная Варвара уже внесла самовар и накрыла завтрак. Нарезанная аккуратными ломтиками розовая ветчина благоухала свежестью, а осетинский сыр успел покрыться лёгкими, прозрачными каплями влаги. Масло в маслёнке начинало медленно таять. Сваренные в мешочек два яйца стояли в подставках-пашотницах и ждали, когда специальными ножницами будут аккуратно срезаны их верхушки. Пахло свежезаваренным чаем. Супруга сидела напротив. Намазывая масло на хлеб, справилась:

– Дорогой, говорят, что вчера убили статского советника Бояркина через каминный дымоход? Неужели такое возможно?

– Откуда тебе это известно, если преступление совершено вчера, а газеты сообщат об этом, в лучшем случае, сегодня вечером?

– У нас закончился осетинский сыр, и Варвара пошла на базар. Там ей и поведали. Право, а ты откуда знаешь об этом? Неужто решил отыскать злодея?

– Судье Приёмышеву тоже угрожают. Он обратился за помощью. Я согласился.

– Бесплатно?

– А ты считаешь, я должен был взять с него деньги за то, что он просит спасти его жизнь?

– Ты прав, прости.

– Приёмышева собирались отправить в мир иной в тот же день, когда он и подошёл ко мне со своей просьбой. Кроме него мог пострадать, кто угодно. И гости, и жена, и дети. Им принесли отравленный хлеб якобы из булочной.

– Какой ужас!

Клим Пантелеевич допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

– Ты когда сегодня вернёшься? – спросила жена.

– Заседание начнётся в десять. А сколько продлится – одному Богу известно.

– Желаю тебе удачи, милый.

– Спасибо, дорогая.

Снег под подошвами прохожих скрипел жалобно, словно был обеспокоен за свой ногами мятый вид. Дома стояли угрюмые и отрешённые, будто сонные. Дымными нитками из печных труб тянулось тепло. Колокольня Казанского собора расчертила бирюзовое небо на две ровные части, точно по линейке. Справа – Нижний базар и Ташлянское предместье, слева – Николаевский проспект, Александровская улица, Воробьёвка, Барятинская, Госпитальная… Шум пролёток, крик молочницы и ленивое карканье ворон тонули в снежных перьях, покрывавших землю.

Коляски по близости не было, ждать её не хотелось. Извозчичья биржа находилась за Тифлисскими воротами, и присяжный поверенный пошёл вниз по проспекту.

До начала судебного заседания оставалось ещё три четверти часа, можно было не спешить. Да и думалось, идя пешком, легче. «Итак, на сей момент ситуация пресквернейшая. Один труп уже есть, а могло быть три. Способы убийства на любой вкус: отравление, разрыв картечи, сожжение. И всё это, несмотря на присланные фальшивые покаянные письма… Ох, господи, я же должен был проверить залу судебного заседания Приёмышева…