Среди гор

Мимо струится человеческий пестрый поток. Вот за ворота выходит Зейнал, нарядно одетая. Зейнал совсем молоденькая, она только на год старше Каймаса, а Каймасу с весны пошел четырнадцатый. Зейнал очень любит наряжаться: из-под ее пышной красной юбки выглядывают белые шаровары; грудь белой кофты богато расшита перламутровыми пуговицами разной величины; на голове белый тюрбан, перевязанный пестрым платком, из-под которого сбоку спускается большая кисть из черного шелка. Нос Зейнал украшен золотой серьгой, как пуговкой, а на руках браслеты из цветных бус. Каймас смотрит на нее, такую пеструю, смотрит на снующую взад и вперед толпу, голова его тяжелеет и неожиданно опускается на грудь.

Бесшумно подкатил автомобиль. Как резиновый мяч, выскочил из него человек в белом костюме, в больших очках в черепаховой оправе. Вот хлопнула за ним дверь. Автомобиль так же бесшумно покатился дальше. А Каймас все спал.

2

Кроме Каймаса с братом и с Зейнал, в доме живет немало людей. Подвальное помещение занимают курды с семьями. Над ними ряд небольших квартир, связанных общей верандой. Тут живет тоже несколько семей грузинских, армянских и русских. Всех их не очень-то хорошо знает Каймас, только семью учителя Козлова он знает хорошо и больше потому, что с Сережей Козловым они приятели.

Правда, Сережу знают кажется все во дворе.

— Сережа! Сережа! Боже мой! Да он опять на дереве.

— Сережа, да не залезай ты, пожалуйста, на крышу!

— Сережа, Сережа, да иди же спать! — только и раздается целый день.

У Сережи целая улица товарищей. В приятельских отношениях он с Каймасом: даже пробовал учить того русской грамоте, а Каймас давал мальчику надевать свой куртан и учил его своему несложному, но тяжелому ремеслу.

Но в жизни каждого человека бывают перемены. Какая-то перемена, как видел Каймас, про изошла и в жизни Сережи. И это юный муша заметил с того времени, как увидел на шее своего приятеля красную тряпочку.

— Зачем она у тебя? — спросил как-то Каймас своего приятеля.

— Ах, ничего ты не понимаешь! — бросил тот на ходу, куда-то спеша.

Красная тряпочка заинтересовала Каймаса, он видел ее на шее у многих мальчиков, вышагивающих часто стройными рядами по улицам под дробь барабана.

Однажды, выполняя чье-то поручение, Каймас с корзиной за спиной проходил мимо площадки, на которой несколько десятков, а может быть, несколько сотен молодежи, с красными повязками на шее, под музыку и команду маршировали, точно на параде.

Каймас остановился. Сердце в груди его забилось так сильно, сильно. Вот если бы ему бросить свой куртан и чужую корзину и пойти туда, к ним.

— Э! Чего рот разинул! — крикнул кто-то из прохожих и толкнул юношу.

Сердце опять забилось сильно, сильно, но уже от обиды.

Еще раз взглянув на ряды, пестреющие красными галстуками, Каймас быстро и легко побежал вперед со своей ношей.

3

Подвал рано просыпается, — ведь там большинство живущих мужчин — муши, а их работа временем не ограничена, и ее надо ловить, быть к услугам тех, кому они могут понадобиться. Солнце еще только поднимается из-за Нарикальского хребта, и его первые золотисто-розовые лучи бегут по склонам горы Давида, а муши уже занимают закрепленные за собой позиции на людных скрещениях улиц.

Воздух прохладен. По еще сонным улицам, звонко цокая копытцами, бредут трудоспособные ослики. На их спинах в больших корзинах удобно уложены горшочки с мацони[7], фрукты, овощи и зелень, на которых еще не обсохла роса. Сзади осликов следуют их хозяева с тонкими прутьями в руках для понукиванья животных и выкрикивают:

— Мацо-о-о-ни! Хорош мацо-о-о-ни!

— Ло-о-о-о-биа-а-а[8]! Моло-о-о-дое ло-о-о-о-биа!

— Шу-улаверски[9] виино-о-о-гради-и-и!

Они своими певучими голосами нарушают утренний покой улицы и призывают ее к жизни.

Улицы понемногу начинают оживать. Дворники еще лениво подметают вчерашний сор и поливают сухую землю и камни.

— Нафты-ы-ы! На-афт! Ке-е-ероси-и-ни! — оглушительно выбрасывает человек с двумя жестяными бидонами керосина в руках и мчится вдоль улицы, попутно внимательно заглядывая в окна, выжидая, не поманит ли его какая-нибудь хозяйка, нуждающаяся в утренний час в керосине.

— Бу-у-у-у-блики! Свежие бу-ублики! — звонко вторит ему мальчуган со связками свежих бубликов.

Каймас утром не пошел на работу: ему надо было видеть Сережу и поговорить с ним. Он знал, что сегодня в его кармане не будут звенеть монеты, что брат будет ругать его. Пусть! Но ему нужно видеть Сережу.

— Бублики! Свежие бу-у-у-у-блики! — выкрикивает мальчуган со связкой бубликов, появляясь во дворе, где, в ожидании Сережи, сидит Каймас. На призыв мальчика, обращенный ко всем, желающим утром полакомиться свежими бубликами, еще не закончив своего туалета, стремительно скатывается с лестницы Сережа. Каймас еще издали слышит поспешный спуск своего приятеля с лестницы и направляется к нему навстречу, но Сереже не до Каймаса.

— Бублики! бублики! — кричит он и бежит за продавцом, уже направляющимся к воротам. На обратном пути, со связкой подрумяненных бубликов в руках, он только замечает юного мушу.

— А, Каймас! Здорово! — бросает он на ходу, направляясь к лестнице, с которой минуту тому назад он стремительно спускался.

— Сереж! — нерешительно протягивая вперед руку, точно желая остановить мальчика, бросает юноша. — Сереж! — еще раз повторяет он.

— Ну, что? — останавливается мальчик. — Почему ты сегодня не на работе? — спрашивает он Каймаса.

— Надо с тобой говорить, — более решительным тоном отзывается тот.

— Со мной говорить? — изумляется мальчик и тут же добавляет: — Ладно! Ты вот здесь подожди меня. Я сейчас снесу бублики домой и вернусь к тебе. — И, не дожидаясь ответа, Сережа бежит наверх.

4

Сережа убежал, а Каймас остался внизу и ждал. Шли немногие минуты, но казались ему длинными, длинными. Вот слух юного муши уловил знакомый звук быстро спускающихся молодых ног. Сердце его забилось сильнее.

— Ну, вот и я! В чем дело, Каймас? — уже спрашивает его Сережа и поправляет свой красный галстук, который он уже успел подвязать.

— Зачем он? — спрашивает Каймас, осторожно дотрагиваясь до небрежно завязанного красного платка.

— Зачем?! — удивляется мальчик. — Да ведь я в коллективе! И вот недавно присягал и получил! — И Сережа уже с гордостью оправляет свой галстук.

— Зачем он? — опять упрямо повторяет Каймас, требуя какого-то другого пояснения.

— Ну, как зачем?! Я тебя не понимаю.

— Ну, да — зачем?..

— Зачем?.. Да что тебе, собственно, надо знать?

Каймас на минуту задумался.

— Зачем они гуляют с барабаном? Там, в саду, много гуляют.

— Вот чудак! Да это у нас бывают прогулки, экскурсии. Ученье у нас бывает. Да тебе что, собственно, надо?

— Ну, вот!.. Гуляете… Ученье… Зачем это делаете?

— Ну, чего ты от меня хочешь? — вдруг возмутился Сережа. — Зачем, да зачем? Ну, разве ты не знаешь, что у совсем больших есть партия, есть комитет, потому что все хорошие люди хотят работать для народа. У молодых, кому ну двадцать лет, есть комсомол. Понимаешь? У них есть тоже свой комитет. Туда принимаются те, кто хочет тоже работать для народа. Не для себя работать, а для других. Понимаешь? И у нас, у совсем молодых, есть тоже свой комитет, называется пионерский коллектив. Мы тоже не для себя, а для других хотим работать. Но мы еще совсем ничего не умеем работать, а только учимся. И вот в нашем коллективе, где мы все вместе, все как братья. Понимаешь? У нас есть старший, вожатый, из комсомола. Совсем как товарищ! Ну, вот он нам говорит, что нам надо знать, что мы должны делать, чего не должны делать. Понимаешь? Он, как тебе сказать, готовит нас к работе больших. Потом учит нас маршировать, равнению в строю. Понимаешь? Чтобы потом, подготовленными, мы могли перейти в комсомольцы, а потом из комсомола в партию. Понимаешь? Хочешь, я тебе книжку дам?

Казалось, что Каймас понял Сережу. Только последнее его предложение о книге как-то обезоружило юношу: ведь он так плохо читает.

— А кто плохо читает, к вам можно идти? — спрашивает он.

— Кто плохо читает?.. Не знаю… У нас, в нашем коллективе неграмотных нет. Трудно ведь плохо грамотному. Уж не хочешь ли ты пионером стать?

Темное загорелое лицо Каймаса осветилось радостной улыбкой, которая тут же померкла.

— Нельзя мне… Читаю плохо… Потом грязный, муша…

— Вот выдумал! Наш коллектив не для белоручек. Читаешь плохо, — научишься. Зато потом сколько ты пользы своим курдам принесешь?..

— Сережа! Сережа! Иди чай пить! — врывается в их разговор.

— Так вот Каймас, — уже серьезно и важно говорит Сережа, — если тебе хочется в коллектив, я узнаю, как это можно сделать и скажу тебе. Я знаю, ты парнишка хороший. Ну, я бегу! А то мать будет ругаться. — И Сережа побежал наверх, оставив Каймаса посреди двора с радостной улыбкой, застывшей на его темном загорелом лице.

5

Боевой марш. Боевые колонны революционной смены. Буйная молодая человеческая поросль, готовящаяся стать на страже интересов трудящихся, готовящихся придти на смену усталым и выбывающим из строя борцам революции.

Боевой марш. Четкая дробь барабана. Алым маком бросающиеся в глаза галстуки. Ослепительно золотая труба.

Молодость вышагивает по улице серьезная, неприступная.

Со знаменем впереди высокий мальчик. Его темное загорелое лицо серьезно. Каждый шаг его — шаг к светлому радостному будущему, победа над темнотой и невежеством. Это — Каймас. Сзади с барабаном не менее довольный и счастливый Сережа. С особым вдохновением он выстукивает по барабану и находит минутку переброситься словечком с важно шагающим впереди Каймасом.

— Каймас! А кто тебе этот галстук сделал?

— Галстук? — Зейнал. Из юбки целый кусок вырезала.

— А брат все ругается?

— Ругается. Говорит, что меньше работать стал. Жадный он! Денег хочет много. Торговать хочет, а я не хочу.

— Темный он человек! — вздыхает Сережа, — а ты, Каймас, молодец! — и он ударяет в барабан что есть силы, точно этим хочет подтвердить, насколько Каймас, муша, курд, действительно молодец.

СИМОН ИЗ БЕЧО

Из сванетской жизни

1

Солнце стоит высоко и щедро бросает жар своих лучей на высокие дома, что послушно вытянулись вдоль улиц, на раскаленные плиты мостовой, на понуро стоящие кругом деревья. Лениво ползут трамваи; точно убегая от солнцепека, мчатся автомобили и, скрываясь на теневой стороне улицы, не спеша бредут пешеходы.

Симон Гульбани, прислонившись к столбу, в тени дремлет. Дежурство на посту в летний зной спокойное, не то, что вечером, когда улица полна народом. Симон служит в милиции постовым. Несколько лет тому назад он пришел в Тифлис из Бечо[10]. Симон — сван. Он высок ростом, сутуловат, широк в плечах. Волосы и глаза у него темные и весь он темный, точно настоящий сын земли. Был он замкнут, неразговорчив, угрюм, но тем, кто имеет представление о месте его родины, особенности его характера не кажутся странными.

Сменившись на посту, Симон идет в свой район. Там ему говорят, что его разыскивал земляк, только что прибывший из Бечо; что тут, между прочим, говорил, что брат Гульбани — Александр — погиб минувшей зимой.

На другой день в районе стало известно, что Гульбани больше не будет служить, что он уходит в Бечо. Никто из товарищей Симона не знал, почему он несколько лет тому назад оставил родные места, но всем казалось ясным, что смерть брата заставляет Гульбани вернуться в Бечо.

Путь до Бечо нелегок: либо пешком, либо верхом на лошади. У приятелей одна лошадь и та вьючная. Идти надо пешком. Но дорога не казалась тяжелой: для свана привычны горные тропы, расселины, бурные потоки и суровая красота природы. Красота природы не останавливает его внимания, — он не художник, не эстет, он привык жить в борьбе с природой, преодолевая трудности и бесконечные преграды, которые воздвигает она на его пути. Свану не до любования красотами природы.

Путники идут молча. О чем говорить? Обмен мнений излишен. Симон уже узнает, что брат погиб зимой, в бурю, отправившись с соседом в ближайшее селение за ячменем. Вдова брата с маленьким сыном живут вдвоем. Конечно, Вало трудно, но кое-кто из соседей помогает молодой женщине, и она не жалуется. Это, кажется, все, что надо было знать Симону. Может быть ему еще кое-что хотелось бы узнать, но привычная замкнутость не позволила чем-то поинтересоваться.

Горы, обступавшие долину Риона, поднимаясь все выше и выше, надвигались на реку и тесно прижимали к ней узкую дорогу. Со скал, прорывая груды зелени, падают белой воздушной лентой небольшие водопады. Река с глухим шумом, едва доносящимся снизу, беспокойно бросается из стороны в сторону, точно отыскивает себе дорогу в извилистых горных берегах.

Мягко ступая, впереди идет Полиани, за ним, цокая по камням, идет на поводу лошадь, сзади размерно шагает Симон.

2

Полиани и Симон не только старые приятели, но и родня. Отцы их были женаты на родных сестрах. Но родство, собственно, не в счет: связь была более крепкая, — не зря у Симона не хватает на левой руке пальца. Но об этом не любит вспоминать Симон. А случилось это как раз тогда, когда Александр Гульбани женился. Жена Полиани тоже, была чужая, как и Вало, потому-то они так и не похожи на других женщин Бечо. Полиани помогал тогда Симон, а у Сандро свои помощники были.

После того, как старший Гульбани женился, Симон скоро бросил Бечо и ушел в Тифлис. Дальнего пути не побоялся и ушел. Почему ушел, так никто и не знал. Брату в голову та мысль не западала, что выгнало Симона из родного гнезда. А Полиани догадывался о том, и, вот, когда овдовела Вало, не поленился: в самый Тифлис пошел, чтобы известить друга о смерти брата.

Не легок путь в родные места, но с каждым шагом становится он короче. Тифлис далеко позади, но и до Бечо еще не близко. В дороге время зря тратить не приходится, лишь на отдых и ночлег. Хотя и привычны сваны к горам, но все же ноги отдыха требуют. А чем дальше путь, тем труднее дорога, круче подъем, а тут еще дождь не на радость пошел. На каждом шагу ноги скользят, подворачиваются, камни под ногами разъезжаются.

Белой ослепительной стеной прошел перед глазами путников главный хребет. Сотни пик, зубцов и вершин сияли на солнце матовым светом. Но вот дорога потянулась по берегу Ингура, и Бечо не казалось уже далеким. Когда же перед Симоном предстала вдали грозная Ужба, то он почувствовал близость родного селения.

— Симон! — говорит Полиани, неожиданно не только для Гульбани, но и для себя видимо, выбрасывая давно назревшую мысль. — Симон! А ты теперь Вало в жены взять можешь. — И он останавливается и смотрит на приятеля, будто делает тому какой-то ценный подарок.

Симон останавливается тоже и, взглянув в сторону Ужбы, почти равнодушно отвечает.

— Да. Отчего же? Зимой можно будет… — И снова приятели трогаются в путь, нарушая окружающую тишину лишь цоканьем лошадиных копыт о камни.

3

Огонь в очаге давно уже потух. Мутный свет проникал в небольшое оконце и слабо вырисовывал незатейливое убранство комнаты. Снаружи поют петухи и к их выкрикиваньям примешивается доносящееся из нижнего этажа блеяние овец. Утро казалось недалеким.

Симон Гульбани проснулся и прислушивался к звукам извне. В них не было ничего неожиданного, непривычного, но он точно чего-то ждал. Выстрела? Но выстрел в Бечо дело знакомое, тем более, что последнее время участились нападения бандитов. Но и бандиты не беспокоили его. Полиани вчера сказал ему, чтобы он следил за Вало, что несколько лет жизни в селении не сделали его родным для нее.

В соседнем помещении, в пристройке, где спала Вало с сыном, было тихо. Симону вдруг вспомнилась недавняя встреча с невесткой при возвращении домой. В ее светлых глазах, так непохожих на глаза женщин Бечо, — глаза, которых говорят больше, чем язык, он прочитал не радость от своего появления, а страх. И вот за те дни, что живут они под одной кровлей, страх не ушел из глаз Вало.