Здравствуй, сестра!

Первые два дня операционная сестра ничего не объясняла девушке, дав ей время привыкнуть к виду крови и человеческих внутренностей.

Когда Элеонора впервые увидела, как с помощью серебристого скальпеля врач разрезает кожу на шее несчастного пациента, ее сильно затошнило. Но она сумела взять себя в руки и не упасть в обморок. Особенно неприятным показалось ей зрелище ушивания раны, когда врач брал кривые иглы на специальном инструменте и нитками зашивал человеческую кожу — так, как латают сапог.

— Молодец, — похвалила Титова побледневшую после операции девушку. — Теперь помоги мне вымыть и разложить инструменты. Тебе повезло, ты начинаешь работать, когда уже повсюду внедрено обезболивание. А представь, раньше наживую резали, вот это был ад!

От изобилия впечатлений Элеонора даже не обратила внимания, что Александра Ивановна говорит ей «ты».

Потихоньку она втягивалась в работу. Благодаря теоретическим занятиям на курсах Элеонора уже начинала понимать процессы, происходящие в человеческом организме, узнавала о разных болезнях и методах их лечения. На курсах преподавались только азы фундаментальных дисциплин, но девушке помогало отличное образование, полученное в Смольном институте. Титова учила ее, как правильно стерилизовать инструменты и операционное белье, как проводить операцию в «асептических условиях». Новые слова завораживали Элеонору, и она быстро их запоминала.

Она легко привыкла к сводчатым потолкам, большим помещениям и гулким коридорам — интерьеры клинического института напоминали ей Смольный. Девушке нравились большие, залитые светом операционные, где, стоя у окна, было трудно разглядеть лицо вошедшего, так оно оказывалось далеко. Воспитанная в условиях жесткой дисциплины, она строго соблюдала правила асептики и ревниво следила, чтобы их соблюдали другие.

— Я довольна тобой, — сказала Титова через две недели. — Пора тебе поработать самостоятельно на несложных операциях.

Такой случай вскоре представился.

* * *

Был конец дня, достаточно тяжелого. Петр Иванович делал резекцию желудка, Воинов ассистировал, Титова подавала инструменты. Элеонора стояла рядом, наблюдая за их действиями. За всю долгую операцию не было произнесено ни одного слова, не случилось ни одной ненужной паузы. Казалось, работает один человек, у которого вместо двух — шесть рук, настолько слаженными были движения хирурга, ассистента и сестры. Наверное, на этот раз все трое специально вносили в работу элемент театральности — кроме Элеоноры за операцией наблюдала еще группа студентов. А она, уже привыкшая к виду крови и кое-что узнавшая о хирургии, впервые смогла оценить красоту хирургической работы и поняла, что значит мастерство.

После операции Титова пригласила Элеонору в свой кабинет, чтобы освежиться и выпить по чашке кофе. К этому времени девушка уже рассталась со своими предрассудками: они с Александрой Ивановной обедали когда и чем придется, а домой Элеонора возвращалась так поздно и такая уставшая, что ужинать не хотела. Единственное, что удавалось соблюдать, так это время завтрака.

Только они наполнили свои чашки, в кабинет заглянул Воинов. Он еще не переоделся, был в легкомысленных операционных брюках и рубашке, даже халат не надел.

— Кофейку? — гостеприимно предложила Титова.

— С удовольствием.

Воинов сел. Александра Ивановна закурила, предложив ему закурить тоже.

— Нет, благодарю. Собственно, я пришел по делу. Мне неудобно беспокоить тебя, Александра, но терапевты просят поставить плевральный дренаж.

— О Боже! — застонала Титова.

Элеонора улыбнулась про себя. Ей очень нравился этот ритуал — когда врачи уговаривают сестер делать то, что те и так должны делать. В хирургии существовал свой этикет, не менее строгий, чем в высшем обществе. Разумеется, Воинов мог просто сказать: «Александра Ивановна, проассистируйте мне», — и ей бы не осталось ничего другого, как отправиться за ним. Но все сестры тут же сочли бы его за хама и грубияна, а жизнь Воинова стала бы после этого незавидной. Пользуясь привилегией незаменимого работника, Титова всегда говорила молодым врачам: «Запомните, хирург начинается с умения найти подход к операционной сестре».

— Я понимаю, что ты устала, но мне не хотелось бы оставлять это до завтра…

— Ладно, Элеонора пойдет с тобой. Она уже знает, что к чему.

— Одна? Без тебя?

— А что такого? Операция простая. Ты опытный хирург, подскажешь, если надо. Справишься, Эличка?

— Постараюсь.

— Ну вот, кофе допьем, и пойдете. Больной уже в операционной?

— Сейчас скажу, чтобы везли.

Воинов с удовольствием пил кофе, задумчиво разглядывая Элеонору. Ей стало неловко. Пожалуй, первый раз в жизни на нее так внимательно смотрел молодой мужчина. В Смольном немногие преподаватели мужского пола были слишком хорошо воспитаны, чтобы смотреть воспитанницам прямо в лицо. Да и на балах Элеонору никто не разглядывал.

— Костя, перестань смущать мою ученицу! — прикрикнула Титова. — Неприлично так смотреть на девушек, ты разве не знаешь?

Элеонора еще больше смутилась.

— Я просто задумался, — сказал Воинов.

«Ну разумеется, разве я могла произвести на него впечатление? Он не на меня смотрел, даже глупо так думать. Чувствуется, что он низкого происхождения. Вежливый человек следит за своим взглядом», — в таком духе размышляла Элеонора, направляясь в операционную.

Следуя правилам, она вошла туда раньше всех. И внезапно ее охватило радостное ощущение того, что сейчас она здесь хозяйка.

Она вежливо поздоровалась с больным и, убедившись, что тот одет по всем правилам, сказала:

— Пожалуйста, садитесь.

Потом она взяла историю болезни и аккуратно переписала данные в операционный журнал. Ей захотелось навсегда запомнить своего первого больного.

Это был пожилой уже человек, пьяница. Признакам, по которым можно отличить пьяницу, ее научила Титова. Это было важно: у таких всегда возникали проблемы с обезболиванием.

— Не бойтесь, — ободряюще улыбнулась она пациенту. — Константин Георгиевич очень хороший врач, вам не будет больно.

В это время в предоперационной зашумела вода — признак того, что пришел Воинов и моет руки.

— У вас уже все готово? — удивился он, входя в операционную с поднятыми руками. — Молодец.

Элеонора помогла ему надеть халат.

— Вы знаете, что в груди у вас скопился гной, — обратился Воинов к больному. — Его нужно удалить. Сейчас я сделаю маленький разрез и введу в него трубочку. Вы будете с ней ходить некоторое время, пока весь гной не вытечет. Тогда я уберу трубочку, и вы будете здоровы. Договорились?

— Ваши бы слова да Богу в уши, — вздохнул пациент.

— Так и будет, положитесь на мой опыт. Анализы показали, что туберкулезом вы не страдаете, а плеврит есть следствие пневмонии, перенесенной на ногах. Так часто бывает у представителей рабочего класса, которые вынуждены кормить семью.

— Ваша правда, доктор, — оживился больной. — Я ведь до последнего перемогался. Чуть не помер, а хозяину-то что! Не вышел человек на смену, так он и уволит сразу.

Элеонора, в глубине души считавшая, что корень всех бед рабочего класса — неумеренное потребление горячительных напитков, а вовсе не хозяева-злодеи, резко сунула в руку Воинова инструмент для обработки операционного поля.

— Да, народ наш живет ужасно, — распалялся хирург, усердно намазывая больного йодом. — Отсюда тяжелые болезни. На ранней стадии достаточно было несколько дней провести в тепле, хорошо питаясь, и наступило бы выздоровление. Ваш хозяин наверняка укладывается в постель, чуть только закашляет или чихнет. Я глубоко убежден, что общество должно одинаково заботиться о здоровье всех своих членов, от самого богатого до беднейшего.

Элеонора подала Воинову шприц с анестезирующим раствором.

— Будет укольчик, — предупредил он и продолжил свою речь: — То же касается и образования. Все люди должны иметь равные права на получение знаний…

— А, призрак бродит по Европе, — перебила его вошедшая Титова. — Костя, не нужно превращать операционную в место политических дискуссий. Держи свои убеждения при себе.

Элеонора подала устрашающего вида инструмент под названием троакар. Им, как копьем, Константин проткнул грудь больного там, где был введен анестетик.

— Дренаж готов? — спросил он и, получив утвердительный ответ, вынул внутреннюю часть троакара.

— Все назад! — воскликнула опытная Титова и отскочила. Элеонора не успела — из груди пациента по трубке хлынула жидкость с таким неприятным запахом, что она тут же почувствовала острый позыв к рвоте. К тому же Воинов держал трубку так, что жидкость попала на халат Элеоноры.

«Нельзя! — мысленно прикрикнула она на себя. — Ты не можешь показать больному, что тебе противно. Ты достоишь до конца операции. В Смольном тебя учили в любых ситуациях сохранять самообладание, так уж будь любезна!»

Элеонора судорожно сглотнула, стараясь особенно не дышать, и протянула Воинову дренаж.

Тот наконец догадался перекрыть пальцем железную трубку.

— Вот и все, — сказал он, — операция закончена. Повязку, Элеонора Сергеевна.

Делая вид, что она совершенно спокойна, Элеонора наложила повязку — получилось неплохо.

Больного увезли.

— Балда! — накинулась на Воинова Александра Ивановна. — Окно открой сейчас же!

Но тот и сам уже рванул створку окна и высунул голову на улицу. Титова уселась на подоконник и закурила. Странно, но табачный дым сделал атмосферу более терпимой.

— Коммунист несчастный! — ворчала сестра, развязывая на Воинове халат. — Не можешь работать так, чтобы всю операционную не уделать. Придется вызывать санитаров и устраивать генеральную уборку. И зачем, объясни мне, ты твердишь всем о своих убеждениях? У тебя хватает недоброжелателей, которые будут рады передать твои слова начальству.

— Не думаю, что у начальства имеются какие-то иллюзии относительно меня. Все знают о моем пролетарском происхождении. А уж коли государство угнетает народ, ему нечего удивляться, что я вырос коммунистом.

Титова недовольно фыркнула и повернулась к Элеоноре:

— Ты сможешь возглавить генеральную уборку, или тебе пора на курсы?

— Я думаю, что успею… — Элеоноре опять захотелось стать здесь хозяйкой, пусть даже предстояла не операция, а всего лишь уборка.

— А вы молодец, — неожиданно похвалил ее Воинов, — не убежали. Хотя даже я от этой вони чуть не начал блевать.

— Костя!!! — уже от двери завопила Титова. — Помни, с кем имеешь дело! Она и слова-то такого не знает.

— Тогда не страшно. Не знает и не знает, — засмеялся Воинов. — Но вообще-то я думаю, она станет превосходной операционной сестрой… Так что пусть привыкает.

Александра Ивановна улыбнулась:

— Видишь, Эличка, не только я заметила, что ты талантливая девочка. Однако, Костя, нехорошо получилось. К таким вещам нужно приучать постепенно.

— Теперь ее не придется приучать. Она пережила самую страшную вонь, которая только бывает в хирургии.

— Ну как же! А гангрена? А кишечная непроходимость?

— Никакого сравнения! — авторитетно заявил Воинов, и эти двое с азартом заспорили, какой запах хуже.

Элеонора молча вышла в моечную комнату и стала с ожесточением оттирать мылом руки и лицо. Она выстояла и теперь знала, что, если понадобится, выстоит и в следующий раз. Кажется, она могла быть довольна собой. Тем более что Воинов, по его собственному признанию, испытал во время операции то же самое, что и она. Элеонора действительно никогда не слышала того слова, которое он употребил, но было совсем нетрудно догадаться, что оно означает!

Глава 3

Двадцатилетняя дочка Архангельских Лиза вернулась домой из путешествия по Франции. Когда Элеонора пришла с курсов, семья в полном составе сидела за вечерним чаем. Лиза оказалась очень красивой девушкой с прекрасными голубыми глазами, точеным носиком и пухлым, но четкой формы ртом. Волосы ее были густыми и лежали красивыми светлыми волнами. Шея — длинная и стройная, грудь — высокая. Единственное, в чем Элеонора превосходила ее, это узость талии — вот еще бы к такой талии бедра поуже!

Ну и, разумеется, умение держаться. Настоящую осанку можно приобрести только в Смольном институте, а Лиза получила домашнее образование — наверное, потому, что Ксения Михайловна не хотела лишать себя удовольствия третировать гувернанток.

Сейчас Лиза сидела на диване рядом с Петром Ивановичем, тесно прижавшись к нему, Ксения Михайловна гордо восседала в отдалении. Элеонора знала, что она не одобряла желания Лизы путешествовать вместе с семьей тетки, но ведь все закончилось хорошо, и теперь, по мнению Элеоноры, можно было радоваться встрече.

— А это наша Элеонора, твоя сестра, а ваша, Елена Михайловна, племянница. — Петр Иванович поднялся с дивана, чтобы представить ее. — Элеонора, это Лелечка, моя дочь, и Елена Михайловна, твоя тетя.

Элеонора церемонно поклонилась. Елена Михайловна, похожая на небольшой комод, в ответ кивнула так, как будто опасалась, что у нее может отвалиться голова.

Лиза порывисто вскочила и усадила Элеонору рядом с собой на диван.

— Теперь ты живешь с нами, так что давай познакомимся поближе.

Элеонора вежливо улыбнулась.

— Ты работаешь у папы? Молодец! — щебетала Лиза. — А я вот живу в свое удовольствие. Хотела учиться пению, но мама запретила.

— На твоем месте, Елизавета, я не стала бы всем подряд рассказывать о своих недостойных желаниях.

Всем, здесь присутствующим, очевидно, что девушка из нашей семьи не имеет права ронять ее честь на подмостках, — величественно заявила Ксения Михайловна. — И веди себя скромнее, дорогая моя. Ты сможешь поговорить с Элеонорой позже.

— Старая жаба, — еле слышно прошептала в ответ на это почтительная дочь.

Элеоноре стало неуютно. Возвращаясь домой, она хотела рассказать Петру Ивановичу о своих успехах, но если уж родной дочери запрещено открывать рот в семейном кругу, что говорить о ней!

А ведь еще совсем недавно трапезы Элеоноры были гораздо более строгими, чем эта. Воспитанницы Смольного ели в молчании, сидя на деревянных табуретах за длинными столами. Это общение с Александрой Ивановной так быстро развратило ее!.. Почувствовав на себе внимательный взгляд Елены Михайловны, Элеонора смутилась.

— Приближается конец света, — возвестила Ксения Михайловна, возобновляя прерванный появлением Элеоноры разговор. — Наше общество больно! Плебеи совершенно забыли свое место.

— Да Бог с ними, с плебеями, — миролюбиво сказал Петр Иванович. — Успокойтесь, прошу вас.

— Как я могу успокоиться, если сегодня меня оскорбил ваш ученик? Этот парвеню, неблагодарный мерзавец!

Почему-то Элеонора сразу догадалась, что речь идет о Воинове.

— Он вовсе не оскорблял вас, — попытался возразить Петр Иванович. — Вы даже не виделись с ним.

— После того что он возомнил о себе, надеюсь, что не увижусь и впредь! — отрезала Ксения Михайловна. — Подумать только, вы заставляли меня принимать у нас этого незаконнорожденного! Больше ваш Воинов не переступит порога моего дома!

— Думаю, что он перенесет эту невосполнимую утрату, — прошептала Лиза на ухо Элеоноре.

«Что же такое он мог натворить? — недоумевала Элеонора. — Да, он иногда ведет себя нескромно, но это в своем кругу. Ну что поделаешь, если он не знает, что нельзя пристально смотреть женщине в глаза?!»

— Я работаю с Константином Георгиевичем, — неожиданно для себя сказала она. — Разумеется, его манеры оставляют желать лучшего. Но ведь оскорбление предполагает злое намерение, а мне кажется, что Константин Георгиевич совсем не злой человек.

Ксения Михайловна с сестрой воззрились на строптивицу, в две пары глаз пытаясь испепелить ее, а Петр Иванович украдкой погладил Элеонору по руке.

— Позволь заметить тебе, что девушка, вмешивающаяся в разговор старших, утрачивает право судить о чьих-либо манерах. — Звук голоса Ксении Михайловны очень напоминал шипение соды, гасимой уксусом.

— Тут нечему удивляться, — это Елена Михайловна пришла на помощь сестре. — Родной дядюшка позволяет Элеоноре якшаться со всяким сбродом. Разве это прилично для девушки: ходить в Клинический институт, общаться там с кем попало без надзора? Думаю, так можно очень быстро скатиться по наклонной плоскости.