Новые страхи

Другая вырезка была из американской газеты, в ней рассказывалось о преподавательнице колледжа, заболевшей загадочным заболеванием, приведшим к тому, что кожа на предплечьях, ногах и в нижней части живота поросла густыми, чрезвычайно тонкими шелковистыми волосками. В третьей вырезке говорилось о женщине, жившей на территории нынешней Камбрии в 1660-х годах. Эта «женщина-паук из Уайтхейвена» с очень слабо развитой речью не выносила света и большую часть жизни провела в крошечной комнате, завернувшись в бесчисленные шали – так она стремилась скрыть жесткие черные волосы, покрывавшие, по слухам, все ее тело. Она жила и кормилась предсказаниями, этот дар обеспечил ей репутацию и положение среди горожан. Но затем по этому региону прокатилась чума, и к тому времени общественное мнение обратилось против нее, ее стали преследовать как ведьму.

Эта женщина покинула Уайтхейвен в 1670 году. По некоторым сведениям, она ушла по собственной воле, хотя один источник утверждает, что ее преследовала и захватила группа «бдительных граждан» и забила камнями до смерти.

Какой ужас, подумала я. Трудно было понять, что побуждало Миту заполнять голову и без того мнительной Бек сведениями такого рода. Внизу третьей вырезки о так называемой женщине-пауке из Уайтхейвена Мита подчеркнула и обвела ее фамилию, Чилкот. Я долго ломала над этим голову, но потом вспомнила, что Чилкот – девичья фамилия Дженни Хэтауэй.

Смешно. Есть люди – вроде Миты Бомберг, – которые берут простое совпадение и мигом раздувают из него бог знает что, но я к их числу никогда не относилась.

Бен уехал из Хартленда в пятницу после полудня. Еще до его отъезда приехали уборщики и сказали, сколько будет стоить вывоз мебели. Я помогла Бену упаковать книги и безделушки в несколько ящиков, которые он хотел по дороге домой завезти в магазин, торгующий подержанными вещами и отдающий выручку на благотворительные цели.

Я сказала Бену, что планирую пожить немного в Хартленде, по крайней мере недели две, может быть, больше, но вскоре передумала. С отъездом Бена в коттедже стало мрачно, хотелось выйти из замкнутого пространства, атмосфера в доме давила, в ней ощущалась неясная угроза.

«Воспоминания, – думала я, – чувство утраты, обычные банальности».

И да, и нет. Не сомневаюсь, отчасти это было просто сожаление, что при жизни Бек я не приложила больше усилий, не потратила на нее больше времени. Но прошел один день, потом другой, и я поймала себя на том, что без нужды все больше думаю о странности всей этой истории: об одиночестве Бек в этом коттедже, об ужасной и безжалостной природе ее болезни, о смятении, которое должно было охватить ее в самом конце.

Коттедж, когда я осталась в нем одна, казалось, пропитан всем этим, окутан страхом и безнадежностью настолько, что мне часто приходилось выходить, было жутко.

Я стала понимать, что призраки – это просто запоздалое понимание.

В конце концов я признала поражение. Сказала себе, что работа по каталогизации архива Бек пойдет быстрее в Лодноне, где все привычное у меня под рукой. Я договорилась об уборке дома, как мы и решили с Беном, два дня лихорадочно паковала бумаги Бек и заворачивала холсты на подрамниках в пленку с воздушными пузырьками.

Что я могу сказать о том последнем, что сделала перед отъездом? Вероятно, обычно такие действия называют безумными. Видимо, я не настолько рациональна, как думала.

Тут всегда было много пауков – я хочу сказать, когда я приезжала к Бек. На этот раз мне потребовалась куча времени, чтобы найти хотя бы одного. Я приписала это погоде, хотя понятия не имею, так это или нет. Как пауки относятся к холоду? Я не знала. Паук, которого я наконец нашла, был как раз из тех пухлых, коричневых с полосатыми ногами, которых Бек называла крестовиками.

– Из-за креста на спине. Видишь? Это точно крестовик.

«Ну, давай же, иди», – думала я, загоняя паука в спичечный коробок. Время сменить место жительства. Он забрался туда неохотно, потыкался туда-сюда, затем забился в уголок, собрал ноги вокруг тела, выстроив забор из перевернутых букв V. Явно обиделся. Я не винила его за это, честно говоря.

Я положила коробок в сумку и попыталась забыть о нем, но всю дорогу домой мне казалось, что паук ползет у меня по шее, сзади. В поезде, идя в вагон-ресторан, я подумала, не оставить ли коробок как бы по рассеянности на прилавке, но потом поняла, что его утрата будет так же беспокоить меня, как если бы он лежал у меня в сумке.

Вернувшись домой, я выпустила паука в месте, показавшемся мне безопасным для него: возле стены гаража под навесом. Он побежал вверх по стене, расставив ноги, как радиально расходящиеся кинжалы, затем исчез в трещине за желобом.

После этого мне стало лучше. Глупо, я понимаю.

[Это эссе впервые было опубликовано в антологии «Жизнь и волшебная жизнь после смерти Ребекки Хэтауэй, художницы», вышедшей в свет ко второй годовщине ее смерти. В интервью, сопровождавшем это эссе, его автор Изабель Хэмптон называла его «фантазией на тему воспоминаний» и подчеркивала, что описанные ею события не соответствуют действительным, что действующих лиц не следует отождествлять с ныне здравствующими друзьями и родственниками художницы и даже с ней самой. Изабель Хэмптон – историк искусств и критик. В настоящее время она работает над подробной биографией Ребекки Хэтауэй, которая была ее близким другом на протяжении более тридцати лет.]

Укрыться на месте

Брайан Кин

Полиция появилась быстро. К этому времени дым от выстрелов и от взрыва бомбы все еще густо висел в воздухе, клубясь у вентиляционных отверстий в потолке. Бомба была не фугасная, а дымовая, белое маслянистое облако дыма должно было вызвать панику. Эхо выстрелов еще отдавалось в зоне выдачи багажа. Люди кричали и плакали. Дым застилал все. Он обжег мне слизистую носа и горла, от него слезились глаза, из-за звона в ушах я едва слышал, что происходит вокруг. Видели фильм «Спасение рядового Райана»? Помните, в начале, когда пытаются взять Омаха-Бич, совершенно отрешенный Том Хэнкс сидит и смотрит, как разворачивается побоище, вокруг хаос, в ушах у него звенит, кроме этого звона он ничего не слышит. Вот именно так чувствовал себя и я.

Полицейские бросились через терминалы с оружием в руках, приказали всем лечь. Я слышал как-то по телевизору, что так делают не без причины. Предполагается, что стрелок останется на ногах, а оказавшиеся на месте теракта граждане сразу же повинуются приказу. Кажется, так сейчас и получилось. Я сразу бросился на колени, затем лег на пол и оказался на мертвом бизнесмене. Что он бизнесмен, я понял по одежде, по дорогим часам на запястье, стекло которых разбилось, и по портфелю, ручку которого он все еще сжимал в руке. Что он мертв, я понял потому, что у него не было затылка. Я лежал на плитках пола в его еще теплой крови и смотрел на его рану. С такого расстояния я видел его мозг. Чувствовал его запах. Он напоминал розовато-белый прессованный творог, покрытый местами красным желе.

– Всем лежать! Лежать, лежать, лежать!

Звон в ушах постепенно стихал. Плач и крики сделались громче. Я осторожно поднял голову. В это время раздалось еще три выстрела. На этот раз стрелял один из полицейских. Я повернул голову и, посмотрев направо, увидел человека, отлетевшего к стене. Он медленно осел, оставив на ней кровавый след, потом повалился на пол.

– Это стрелявший? – захныкал кто-то позади меня. – Его уложили?

Полицейские продолжали кричать. С моего места трудно было определить, все ли в зоне получения багажа им подчинились. Я изо всех сил старался лежать неподвижно и сохранять спокойствие. Не хотел стать следующим подстреленным. Я лежал, уставившись в отсутствующий затылок лысого бизнесмена, и вдруг мне ужасно захотелось помочиться. Я извивался, прижимался низом живота к полу. Кровь убитого бизнесмена впиталась в ткань брюк и рубашки.

– Всем лежать, – снова приказал полицейский. – Укрыться на месте. Никаких резких движений. Не вставать. Если вы ранены, потерпите. Помощь уже в пути.

Я подумал, эти полицейские – сотрудники аэропорта, управления транспортной безопасности или службы национальной безопасности? Скорее всего, первое, судя по форме. Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что их реакция произвела сильное впечатление. Сколько же прошло времени между первым выстрелом и появлением полиции? Казалось, несколько минут, но на самом деле… может быть, сорок пять секунд? Может быть, самое большее, минута? Сколько бы народу погибло, если бы они не оказались на месте так быстро? И в самом деле, сколько же погибло? Из-за дыма трудно было сказать.

Выстрелы сделались тише, крики прекратились, но возникли новые звуки. Плач, конечно, но также и молитвы, шепот, маленький ребенок звал маму. Я не мог понять, мальчик это или девочка, но вставать и смотреть не собирался. Многие теперь кашляли, наверно, из-за дыма. Кого-то, судя по звукам, рвало. Я слышал английскую и испанскую речь, а также то, что могло оказаться швейцарским французским. Кто-то бормотал на непонятном языке, судя по лицу, выходец из Азии. Понимаю, это неполиткорректно, но повторяю, ради того только, чтобы определить национальность пассажира, я не собирался рисковать и получить пулю от полицейского. Многие стонали явно от боли. Один, вернее, одна, судя по голосу, убеждала человека по имени Джон:

– Дыши, просто дыши.

Я осторожно повернул голову налево и заметил еще одного мертвого. Молодая женщина в розовых брюках для занятий йогой и в черном балахоне с капюшоном. На одной ноге сандалия. Другая – босая. Пуля попала ей в горло, и концы ее длинных светлых волос, собранных в конский хвост, от крови стали клубничного цвета. Рядом с нею неподвижно лежал, раскинувшись, человек с открытыми невидящими глазами. Одну руку он закинул на молодую женщину.

«Знали ли они друг друга? – подумал я сначала, а потом: – Как он погиб».

Его не подстрелили. Я не видел ран. Может быть, сердечный приступ? От потрясения?

Конвейерная лента продолжала двигаться. Поскрипывали шкивы и блоки. Чемоданы, рюкзаки проплывали мимо, описывая круг за кругом.

«Почему никто не выключит конвейер?» – подумал я.

– Кто-нибудь видел стрелявшего?

Задавший этот вопрос стоял прямо передо мной. Я чуть поднял голову и увидел парня в гавайской рубашке. Я видел его и раньше в зоне получения багажа. Странно, как он оказался по эту сторону от конвейера.

– Я ни хрена не видел, – ответил кто-то.

– Наверняка гребаный террорист, – пробормотал человек в гавайской рубашке. – Фанатики хреновы.

– По-моему, это как раз тот, которого застрелили полицейские, – послышался женский голос.

– Нет, – пискнул кто-то еще. – Этот парень был не мусульманин.

– Кто сказал, что стрелок должен быть мусульманин? – прозвучал сердитый женский голос.

– Тихо, – приказал полицейский. – Всем сохранять спокойствие. Помощь уже в пути.

Из переговорного устройства полицейского донесся свист и затем треск. Диспетчер произнес что-то очень быстро, но сообщение сопровождалось такими помехами, что я ничего не понял. Громкоговорители аэропорта напомнили, что не следует оставлять багаж без присмотра, принимать вещи для перевозки от незнакомых лиц, и попросили сообщать о подозрительных действиях сотрудникам безопасности аэропорта. Как ни странно, это вызвало смешки лежавших на полу.

Вдруг стали звонить и пищать сотовые телефоны. Первые сообщения о стрельбе, вероятно, были переданы средствами массовой информации и появились на новостных порталах. Озабоченные люди пытались связаться с друзьями и близкими. Я подумал, что у аэропорта скопилось много людей, которые не могут попасть в здание. К этому времени власти уже наверняка заблокировали входы.

– Не двигаться, – напомнил нам полицейский. Голос звучал пронзительно, как гитара, струны которой натянуты слишком сильно. – Пусть звонят. Сначала надо зачистить эту зону.

– Мой муж ранен, – закричал женский голос. – Помогите ему, пожалуйста.

– Оставайтесь на месте, мадам. Мы делаем все, что в наших силах. Мы…

– Ни хрена вы не делаете, – закричала женщина. – Он тут умирает!

Несколько человек вокруг меня ахнули. Я поднял голову и увидел молодого полицейского, наводившего оружие. Руки у него тряслись.

– Мадам, сейчас же лечь! Лечь на пол!

– Мой муж…

– Лечь на пол, мать твою!

Одни стали говорить этой женщине, чтобы легла, другие – ругать полицию. Женщина всхлипывала, но, видимо, подчинилась, потому что полицейский оружие опустил.

Бизнесмен с дырой в затылке завибрировал. Пол рядом с ним задрожал. Это звонил его телефон, переведенный на вибровызов. Я чувствовал потребность ответить. Телефон погудел еще секунд двадцать и умолк. В переговорных устройствах полицейских снова запищало. Я опять не смог разобрать, что говорилось.

Тут мне пришло в голову, что страх-то совсем прошел. Клубок напряжения, ощущавшийся в животе и тяжелый, как мешок с цементом, исчез. Просто рассосался. Такая стрельба с многочисленными жертвами в последнее время случается часто. Раз в месяц, иногда даже чаще, прерывают программы передач, чтобы сообщить о новом случае. Снова стреляют, снова жертвы. Школы, железнодорожные вокзалы, территории колледжей, кинотеатры, ночные клубы… аэропорты. Помню, как в первый раз услышал слова «укрыться на месте». После теракта на бостонском марафоне полиция, по существу, ввела военное положение и обходила квартиры в поисках террористов. Тогда СМИ сообщали, что жителям приказали укрыться на месте.

Я всегда пытался представить, через что приходится пройти людям в таких ситуациях. Что они думают? Что чувствуют? Теперь я знаю. Я не почувствовал ничего.

Но помочиться по-прежнему хотелось.

Лужа крови, в которой я лежал, стала остывать. Ладони и пальцы были покрыты ею, как кленовым сиропом. Как ни удивительно, из мертвого бизнесмена все еще текла кровь. Она непрерывно сочилась из головы, как из незакрытого крана. Это, наверно, должно бы показаться отвратительным, но мне не казалось. Казалось восхитительным.

На месте теракта появились спасатели. Полицейские собрались с ними в кучку, потом повернулись к нам. У всех было оружие наготове.

– Так, слушайте. Мы сейчас зачистим это помещение. Вас одного за другим обыщут. После обыска встаете и выходите через те двери. Все время выполняете приказы и держите руки над головой.

Я посмотрел в указанном направлении. За стеклом ярко сияло солнце. Погожий выдался денек.

– Без приказа не вставать и не двигаться. Если будете делать, что вам говорят, все закончится гораздо быстрее. Мы понимаем, что вы напуганы. Кто-то из вас ранен. Но мы не можем рисковать, пока не убедимся, что среди вас нет стрелка.

Он не спросил, поняли ли мы, но несколько человек пробормотали что-то, что можно было принять за согласие. Другие застонали от боли, придя в отчаяние при виде спасателей: помощь так близко и тем не менее так далеко.

Полицейские разошлись парами среди лежавших, которых стали обыскивать одного за другим. Один полицейский держит лежащего на мушке, другой обыскивает. Убедившись, что обыскиваемый не стрелок, давали команду встать. Людям, которые самостоятельно встать не могли, помогали. Затем направляли вставшего к двери, где стояли другие полицейские. Каждый из нас уходил из зоны получения багажа, высоко подняв руки над головой, как и было приказано.

Вскоре пришла моя очередь. Я лежал неподвижно, пока полицейский, похлопывая, ощупал мою одежду. Он стоял настолько близко, что я чувствовал исходившее от него тепло и запах одеколона. Его напарник держал наведенный на меня пистолет. Желание помочиться стало почти невыносимым. Закончив, мне велели встать, поднять руки над головой и идти к дверям, где ждали другие полицейские. Так я и сделал.

Они не заметили мой пистолет, подложенный под лысого бизнесмена, из трупа которого все еще сочилась кровь.

Не заметили они и ожога, оставленного дымовой шашкой у меня на пальце, когда я привел ее в действие.

Я поехал домой и напечатал все это, только сейчас закончил. Не знаю, сколько уйдет на это времени, но, думаю, поймут они довольно скоро. Поймут, что стрелок – это я. Может быть, просмотрят записи, сделанные камерой наблюдения, или кто-то сфотографировал меня на сотовый, когда я открыл огонь и когда все еще не было окутано дымом. Может быть, найдут мои отпечатки пальцев на пистолете.

Я сижу здесь, пытаясь понять, что делать дальше.

Выйти на улицу и продолжить начатое.

Или можно дожидаться их, сидя здесь, укрывшись на месте.

Складка в сердце

Чез Бренчли

– Не понимаю, – сказала она, с досадой оглядывая церковное кладбище, – зачем мы всегда так за все держимся. За что бы то ни было. Боже мой, мы даже не можем отпустить своих мертвых.

Я ничего не сказал. Я, целый долгий год пытавшийся удержаться за живых, но потерпевший полную неудачу. У меня в гардеробе была урна с прахом, но я понятия не имел, что с ним делать. Только расстаться с ним не мог.

Роуан[17]… иногда я звал ее моей любимой племянницей, иногда своей крестницей. Ни то, ни другое на самом деле не соответствовало истине, но она была первым ребенком моих старых друзей и была мне дороже кровной родственницы, гораздо дороже веры.

– Хочу, чтобы меня похоронили среди деревьев, – сказала она, – хочу гроб, сплетенный из лозы, и никаких указателей. Просто посадите на могиле дерево и забудьте какое.

– Я мог бы похоронить тебя в море, – бодро произнес я. – Зашить в гамак и положить в ноги пушечное ядро в качестве груза.

– Ты это серьезно?

– Конечно. Для этого мне бы потребовалась лицензия, а насчет гамака я пошутил. В гроб для веса придется положить сталь и бетон, но это возможно. Если захочешь.

У нее было время подумать об этом, пока мы перебирались через перелаз на поле площадью в тридцать шесть гектаров. Она покачала головой:

– Нет. Я не настолько люблю корабли. Или рыбу. Извини, понимаю: я – сплошное разочарование.

– Именно. Тогда, значит, среди деревьев. Не могу обещать, что забуду, где мы тебя посадим, но прослежу, чтобы твои родители не положили под рябиной.

– Это было бы безвкусно, – согласилась она. – Мне, пожалуйста, что-нибудь такое, что вырастет, согнется, станет старым и почтенным. Непригодным для изготовления яхт. Не хочу, чтобы меня спилили и пустили на стройматериалы.

– Жаль. Из тебя получились бы превосходные доски: длинные, прямые, гибкие.

Я, как обычно, выставил в сторону локоть. Она послушно взяла меня под руку, и мы пошли по тяжелому влажному дерну. Между прибрежным утесом и перелазом протоптанной тропинки не было, и по этому коровьему пастбищу мы проходили всякий раз новой дорогой, обходя новые коровьи лепешки и осторожно ступая по старым. Даже и в сапогах. Посередине поля стояла овчарня, мимо которой приходилось проходить, так или иначе. От перелаза к овчарне, от овчарни к морю. Это было естественное, присущее, абсолютное. Данность.

Когда Роуан была маленькой, у овчарни мы останавливались отдохнуть. Она забиралась на каменную стену или пряталась. Мы сочиняли истории про волшебника, оказавшегося в ловушке в одиноко стоявшей башне, и о смелой принцессе, приходившей ему на помощь. Став повзрослее, Роуан присоединялась к здешним ребятишкам и приезжим в шумных играх в салочки, где овчарня всегда бывала «домиком», безопасным местом.

Теперь она выросла, а я уже не в том возрасте, чтобы ее «выручить», и она не станет убегать от моего поцелуя[18].

– Кто-то тут поработал, – положив руку на стену, сказала Роуан почти осуждающе, как будто стена должна оставаться в полуразрушенном состоянии, которое она запомнила.

Овчарня на пастбище для коров не имеет явного назначения и иных врагов, кроме времени. Но все равно.

– Люди, – мягко сказал я. – То и дело какой-нибудь мальчишка захочет узнать, как класть стены. Всегда найдется фермер, который захочет его научить. Вот здесь они и учатся. Коровы трутся своими задами об стену, камни и падают. Иногда бывает, свалят весь угол. Ты видела стену в самом жалком состоянии. Значит, надо было ее поправить. Вот и поправили. – Овец на этой земле нет уж лет сто или более, но овчарня стоит, серые стены на зеленом поле.

Она скептически хмыкнула и прислонилась своими подтянутыми ягодицами к стене, как бы поддаваясь искушению попробовать, не удастся ли столкнуть краеугольный камень.

– Расскажи мне о Брюсе, – сказала она, глядя на горизонт.

– Что тебе рассказать о Брюсе? Ты его всю жизнь знаешь.

– Да, но я была девчонкой, – сказала она, – а он уже пожилым человеком, и… ну, сам знаешь. Вовсе не добрым дедушкой. Он действительно не хотел, чтобы я находилась на лодочном дворе. За мной надо было все время следить из-за инструментов и…

– И я смотрел не на него и думал не о работе, а ему не нравилось ни то, ни другое. И он не хотел оставлять тебя и в коттедже, потому что ты слишком шумела, и опять-таки я смотрел не на него. Дело было не в тебе, а в детях вообще. На твоем месте мог бы быть кто угодно. Ему не нравились и мои друзья.