Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках

1267–1269 Княжение Шварна Даниловича в Литве.

ок. 1268-ок. 1274 Княжение в Полоцке Константина Безрукого.

нач. 1280-х Завоевание Полоцка Довмонтом.

1307 Вокняжение Воиня в Полоцке.

1334 Нападение на Полоцк войска орденских немцев.

1349–1386 Княжение Андрея Ольгердовича в Полоцке.

1386–1392 Княжение Скиргайло в Полоцке.

1399 Гибель Андрея Ольгердовича на Ворскле.

Глава 2

Полоцк и гражданская война 30-х гг. XV в. в Великом Княжестве Литовском

В 1432 г. в Великом княжестве Литовском началась одна из самых продолжительных и кровавых внутренних войн за всю историю этого государства. Масштабы ее были таковы, что все соседи ВКЛ оказались втянутыми в ход боевых действий: немецкие крестоносцы, Силезия, Москва, Тверь, королевство Польское, татары, валахи и т. д. Взаимное ожесточение неприятельских сторон достигало порою невиданных пределов: уничтожение пленников, бойни мирного населения страны, публичные казни знатнейших лиц Великого княжества, заподозренных в измене, были обычным делом в ходе гражданской войны. Война эта оказала решающее влияние на изменения в политическом устройстве ВКЛ. Полотчина и Витебщина приняли в ней активнейшее участие, преследуя конкретные политические цели, и время от времени сами превращались в театр боевых действий. Война 1430-х гг. прошла историческим изломом через судьбу этих земель и надолго вперед определила характер их политического бытия. Для того чтобы оценить ту роль, которую сыграл Полоцк (и Витебск) в гражданской войне, а также результаты участия в ней для самих полочан, прежде необходимо обратиться к причинам начала широкомасштабного конфликта в Великом княжестве и общей расстановке сил на всем протяжении вооруженного противостояния.

Тематика войны 1430-х гг. не вызвала в исторической литературе каких-либо значительных дискуссий, но по сю пору определяющие исторические характеристики этой войны находят в историографии чрезвычайно разнообразные и порою даже взаимоисключающие оценки. Само обозначение ее имеет целый ряд вариантов. А. Левицкий пользовался определениями «бунт Свидригайло», «восстание Свидригайло»; иногда употребляет слово «бунт» и М. Косман, предпочитая, впрочем, термин «гражданская война».[224] Современный белорусский историк П. Лойко также придерживается наименования «гражданская война».[225] А вот в традиции советской историографии — термин «феодальная война», не объясняющий ни сути явления, ни исследовательского отношения к нему.[226] В зависимости от исследовательских целей первые два года правления великого князя литовского Свидригайло (1430–1432 гг.) и основные связанные с этим периодом политические события (союз с Орденом, борьба с поляками за Подолию, т. к. «Луцкая война», которую мы склонны рассматривать в качестве обыкновенного территориального конфликта между двумя различными государствами: королевством Польским и BKЛ) то отделяются от последующих лет его княжения, связанных собственно с гражданской войной — противостоянием сторонников Свидригайло и великого князя Сигизмунда Кейстутьевича. то произвольно объединяются с ними. Так, например, М. Косман выделял 1430–1432 гг. в качестве первого этапа последующего противоборства, а А. Левицкий считал борьбу за Подолию и Волынь 1430–31 гг. лишь предлогом, поводом, найденным, по его мнению, Свидригайло для развязывания войны против унии и католицизма.[227]

Что касается причин гражданской войны, то и здесь обнаруживается несколько концептуальных направлений. А. Левицкий настаивает на преобладании сугубо конфессионального фактора и расценивает действия Свидригайло как «антицерковное» (т. е. антикатолическое) выступление. По мнению этого исследователя, русские в ходе войны стремились прежде всего защитить свою веру, литовцы — добиться признания их государственного права, а поляки — включить Литву в состав Польши.[228] М. Ясинского, А. Вольдемара, М. Грушевского и Е. Охманьского можно отнести к сторонникам преобладания национального фактора; они рассматривают борьбу, начавшуюся в 1430 гг., в качестве противостояния «собственно-литовских» и «чисто русских земель», литовской и русской знати.[229] К. Стадницкий как бы мимоходом объединял оба этих фактора, видя в гражданской войне столкновение католической Литвы и православной Руси.[230] Наибольшее, пожалуй, количество исследователей обнаруживают у широкомасштабного конфликта времен княжения Свидригайло, условно говоря, национально-политическую основу. Среди них: Д. Иловайский, М. Любавский, Я. Натансон-Лески, В. Пичета, А. Пресняков, а из современных ученых — М. Косман. Суть указанной точки зрения состоит в том, что, во-первых, борьба русских земель ВКЛ, русской знати и простонародья (причем у Любавского «русскость» оппозиции, сторонников Свидригайло, в разных работах выражается то весьма резко, то с оговорками) направлена против политического господства Литвы, литовского боярства; во-вторых, против олицетворяющей литовское доминирование польско-литовской унии на городельских условиях 1413 г.; в-третьих, против колоссальных экономических и политических привилегий, полученных согласно этим условиям литовским боярством, привилегий, которые, по словам М. Любавского, «…внесли в недра Литовско-Русского государства национально-политический антагонизм между Литвою и подвластной ей Русью…»[231]

Одиноким зубром кажется М. Довнар-Запольский, который, полемизируя со сторонниками преобладания национального и конфессионального факторов, в частности с А. Левицким, выдвигает собственную, особую трактовку событий 1430-х гг. С точки зрения М. Довнар-Запольского, весь их ход определяло социальное начало: Свидригайло поддерживали русские князья и боярство, «не как известная национальность, но как класс населения…». В свою очередь им противоборствует на стороне Сигизмунда Кейстутьевича литовское боярство, более привилегированное по сравнению с русским, а также «мелкий служилый класс» — «демократический элемент его (Сиг. Кейст. — Д.А., Д.В.) владений».[232] В исторической литературе СССР и современной Белоруссии обнаруживается довольно расплывчатая и нечеткая позиция, представляющая собой нечто среднее между взглядами М. Любавского и М. Довнар-Запольского. А. Хорошкевич указывает в качестве фактора, способствовавшего возникновению предпосылок войны, «укрепление позиций литовских феодалов в русских землях ВКЛ в результате Городельской унии 1413 г.».[233] В анонимном (т. е. в коллективном) очерке истории Полоцка разделены цели борьбы самого Свидригайло — за великокняжеский престол, — и его сторонников («белорусских, украинских и русских православных князей и боярства») — за уравнение их прав с правами литовских феодалов.[234] П. Лойко называет в качестве причин войны правовую дискриминацию русской православной знати в привилеях Ягайло, и особенно в Городельской 1413 г., а также стремление Свидригайло осуществить на практике старую идею Витовта о создании сильного Литовско-Русского государства с опорой на православное ядро ВКЛ.[235]

Наконец, самостоятельная оригинальная концепция выработана К. Яблоновским. По мнению этого исследователя, в первые годы войны Свидригайло с Сигизмундом Кейстутьевичем основным фактором разделения Литвы на два лагеря был не национальный и не конфессиональный, а политический — древнее территориальное деление ВКЛ фактически на два великих княжения: Литву и Русь. Собственно, Яблоновский так и называет ВКЛ: «Литва-Русь». По его наблюдениям, среди сторонников Свидригайло было немало и литовцев, и, видимо, католиков.[236]

Подобная пестрота мнений не позволяет точно определить расстановку сил в ходе гражданской войны. Вот произвольный набор различных дефиниций двух противостоящих лагерей. Лагерь Свидригайло: «русская народность», «русские княжата и панята и некоторые паны литовские», «русская оппозиция», «оппозиция схизматиков», «полоцкие, киевские, витебские, луцкие феодалы», «широкий фронт русского населения, включавший князей, бояр, мелких феодалов… мещан» (др. автор присоединяет к последнему определению еще одно, дополнительное: «массы городского и сельского свободного люда»).[237] Наиболее осторожную и точную формулировку подобрал П. Лойко: «православная знать русских областей ВКЛ».[238] Но он не учел возможности участия в гражданской войне, как выразился М. Довнар-Запольский, «демократических элементов».

А вот что касается лагеря великого князя Сигизмунда, здесь меньше разногласий. Но только по той причине, что для определения его состава меньше было приложено исследовательских усилий и меньше информации доставляют современные источники — летописи и хроники. Для характеристики состава сторонников великого князя Свидригайло можно использовать множество разновременных списков, на долю же соратников Сигизмунда приходится значительно меньшее их количество. И то встречаются, мягко говоря, разночтения. Так, например, А. Левицкий давал радикальную дефиницию лагеря Сигизмунда Кейстутьевича: «вся католическая Литва»;[239] М. Любавский расширяет ее по национальному признаку: «литовцы и поляки»;[240] наконец, П. Лойко придерживается значительно более ограниченной версии, включая в партию Сигизмунда католических феодалов в основном литовского происхождения.[241]

Итак, анализ даже довольно ограниченного объема историографии позволяет сделать вывод: вопрос о том, между кем и кем, и по каким причинам шла гражданская война в Великом княжестве, далек от ясности. Попытаемся в общих чертах прояснить его. Прежде всего определим хронологические рамки гражданской войны: она началась не ранее августа 1432 г., когда по инициативе Короны в Великом княжестве был организован переворот, в результате которого Сигизмунд Кейстутьевич, князь Стародубский, провозгласил себя великим князем литовским, а Свидригайло вынужден был бежать в Литовскую Русь, также не отказавшись от великокняжеского титула. Поэтому все списки сторонников последнего, относящиеся к первым годам его княжения (1430 — пер. пол. 1432 г.), к гражданской войне отношения не имеют. В этот период вся знать Великого княжества обязана была поддерживать Свидригайло в его войне с Польшей — как своего сюзерена. А. Пресняков с полным на то основанием утверждал, что в борьбе за Подолию Свидригайло «действует от лица всего Литовско-Русского государства».[242] Тем более поляки сами нарушили мир вооруженным захватом нескольких литовских крепостей в Подольской земле. Окончание гражданской войны произошло в 1437 г., когда сам Свидригайло прекратил борьбу.

К маю 1432 г. относится договор Свидригайло с орденскими немцами, которому в исторической литературе придается чрезвычайно большое значение. Помимо очередного списка окружения Свидригайло текст договора содержит подтверждение со стороны городов.[243] Некоторые исследователи видят в этом свидетельство того, что Свидригайло опирался на мещан как на «общественный элемент», что при Свидригайло происходило «возвышение» мещанства.[244] Правда, М. Любавский оговаривается: «…едва ли это участие мещан не было вызвано стремлением сообщить договору с Орденом, так сказать, эквивалентную силу, ибо со стороны Ордена в договоре участвовали, кроме должностных лиц… и рыцарей… также и города…»[245] Действительно, вполне допустимо, что Свидригайло находил для своего правления опору в городских общинах, но почему именно в мещанах? В договоре указаны представители городов ВКЛ (в т. ч. и Полоцка), названные «landrichter» или «lantrichter». Желающие могут, конечно, переводить «landrichter» словом «мещане», но немецкий язык вряд ли это позволяет. Скорее, следует переводить земские судьи», «земские управители», с натяжкой — что-то вроде глав городских магистратов. Мещане здесь ни при чем. А. Дворниченко настойчиво проводит мысль о поддержке Свидригайло городскими общинами во время гражданской войны. Не оспаривая этого утверждения, хотелось бы отметить: аргументация исследователя недостаточна. А. Дворниченко полагает, что раз в летописи сказано о поддержке Свидригайло не только князьями к боярами, но и «землей», то, стало быть, его опорой были городские общины и волости. Доказательства исследователь черпает из прецедентов древнерусского социально-политического быта, не задумываясь о семантической динамике понятия «земля». Из его работ не становится ясно, кто и в какое время объединялся данным термином и почему сюда входят городские общины.[246] Впрочем, одно серьезное подтверждение активного участия городских общин, и именно мещан, в войне на стороне Свидригайло все-таки обнаруживается. В Слуцкой и Академической летописях указано, что во время Вилькомирского сражения 1435 г. на стороне Свидригайло пало «множество… князей, и бояр, и мещан (местичов)».[247] Указание прямое и однозначное — городские общины стояли за Свидригайло; однако надобно сделать оговорку: эти летописи — отнюдь не из числа древнейших,[248] и затруднительно было бы указать источник, откуда взято их составителями известие о мещанах.

Теперь уточним расстановку сил с национальной точки зрения. Вопрос усложняется тем, что в настоящее время среди белорусских историков бытует особая концепция этногенеза белорусов. Предполагается, что белорусский народ существовал в качестве отдельного этноса уже в эпоху раннего средневековья и имел этноним «литовцы», «литвины». В частности, И. Юхо приводит в доказательство последнего тезиса выдержки из источников начиная с конца XIV — начала XV вв.[249] Но источники времен гражданской войны 1430-х гг. позволяют полностью отвергнуть подобную точку зрения.[250] И. Юхо опирается на показания документов, в которых население ВКЛ выступает как сторона, представляемая своими государями в международных отношениях, — например, цитируется договор 1440 г. между Казимиром Ягеллоном и Великим Новгородом. Но в этом случае понятие «литвины» объединяет население ВКЛ не по этнической, а по государственной принадлежности. Приведенный И. Юхо в качестве еще одного примера список русских городов (конца XIV — начала XV вв.), в котором Крево, Слуцк, Друцк, Орша, Новогрудок, Борисов, Полоцк, Минск и Витебск одинаково отнесены к «литовским» городам, в качестве доказательства малопригоден. Сам список озаглавлен: «Список русских городов, дальних и ближних». Опубликовавший его М.Н. Тихомиров отмечал, что Борисов, Полоцк, Витебск, Друцк и т. д. попали в группу «литовских городов», поскольку к моменту создания списка они были включены в ВКЛ без признаков самостоятельности, как, например, «волынские города» или «киевские города».[251]

М.Н. Тихомиров указывает в качестве фактора, определяющего, что считать русскими городами, языковой принцип. Ведь в список вошли Крево, Вильно и Троки — хотя и литовские по этническому признаку, но с русским населением. А вот города чисто литовские, вроде Кайданова, — в список не включены.[252] Так являются ли поэтому Троки и Крево белорусскими городами? Е. Охманьский в специальном исследовании, посвященном определению восточных этнических границ собственно Литвы в эпоху средневековья, указал этот рубеж достаточно четко: Полоцк, Витебск, Орша, Мстиславль и Друцк остались восточнее этой линии, в составе Руси. К Литве XIV–XVI вв. Охманьский относит Вильно, Троки, Новгородок, Слоним, Волковыск, Гродно, Браслав, Минск.[253] Для времен гражданской войны белорусско-литовские летописи (в том числе и наиболее древние среди них — Супрасльская и Никифоровская) весьма однозначно различают «Русь» и «Литву». Вот характерный пример из Хроники Быховца: «На лето… князь великий Свидригайло, собравшися со князи русскими и з бояры, и со всею силою рускою и пойде ко Литве»; подобная же фраза в летописи Красинского: «тое ж зимы в другой раз князь великый Швитригаило собрал силу великую русскую и поидеть на Литву, а повоевали литовское земли много множество…»[254] Не менее четко этническое разделение и в польских хрониках Яна Длугоша, Мартина Кромера и Мачея Стрыйковского. Собственно, здесь не требуется особых доказательств, следует лишь открыть любую из этих хроник на любой странице, повествующей о войнах 1430-х гг. в ВКЛ, и указанное разделение буквально бросится в глаза. Один лишь пример: М. Стрыйковский, перефразируя Длугоша, пишет, что к 1432 г. литовская шляхта приобрела к Свидригайло стойкую неприязнь, по той причине, что он раздавал уряды «руссакам и Москве».[255] Столь же безапелляционно делят население ВКЛ на русских и литовцев немецкие хроники, например Хроника Конрада Битшина, продолжателя Дюсбурга, или Старшая Гохмейстерская Хроника, причем последняя наряду с русскими и литовцами выделяет и жмудинов (самогитов — samayten).[256] Не является исключением актовый материал. Блестящий пример этнического самосознания являет собою один памятник смешанного литовско-русского происхождения, который, будь И. Юхо прав, следовало бы считать «белорусским», — поручительство знатнейших людей ВКЛ перед королем Ягайло за взятых им в 1431 г. литовских пленников. Поручительство это начинается словами: «Мы, князья и бояре земель Литвы и Руси…»[257]

Итак, в середине XV в. на территории ВКЛ еще не сложилось единого белорусского этноса, но соседствовали литовский и русский народы. Условно можно называть русское население ВКЛ белорусами, поскольку, во-первых, процесс формирования этнических признаков уже шел, и, во-вторых, просто для удобства изложения, т. к. терминологические разночтения в данном случае принципиального значения не имеют. Но при этом необходимо помнить: во времена Свидригайло до появления собственно белорусов оставалось еще не одно столетие.

Выше уже говорилось, что многие историки отзывались о гражданской войне в ВКЛ как о битве двух народов: литвы и руси. Так ли это? Был ли лагерь Свидригайло чисто русским, или хотя бы в основном русским в этническом отношении? Источники, на первый взгляд, подтверждают это: как белорусско-литовские летописи, так и польские и немецкие хроники. Наиболее пространным источником по истории гражданской войны служат хроники Яна Длугоша, Мартина Кромера и Мачея Стрыйковского. Впрочем, Хроника М. Кромера самостоятельного источникового значения в данном случае не имеет: по периоду 30-х гг. XV в. Кромер, как показывает сравнение текстов, прилежно повторяет Длугоша, лишь сокращая и в ряде случаев стилизуя его.[258] Исторические сочинения Деция и М. Меховского (в отношении последнего имеется в виду «Польская Хроника», см. по изд. в Poloniae historiae corporis. — Basileae, 1582) не имеют информационной ценности по той же причине. Меховский, например, имел некоторые дополнительные, помимо Длугоша, источники по истории Польши и Литвы в XV в., но они вплоть до 1480 г. буквально утоплены в Длугоше.[259] Хроника М. Стрыйковского в большинстве случаев оказывается по данному периоду более краткой по сравнению с Длугошем, но в ряде мест она пространнее и весьма часто отличается от длугошевского изложения содержательно. У Стрыйковского обнаруживается значительное количество подробностей, неизвестных Длугошу, когда речь идет о ключевых моментах гражданской войны: о подготовке битвы при Ошмянах 1432 г., или, скажем, о походе Свидригайло на Литву в 1433 г.[260] Длугош не упоминает ни разгрома войском сторонников Свидригайло Сигизмундова гетмана Петра Монгердовича (Петряша Монтигирдовича), ни казни Сигизмундом Яна Монивида, соратника Свидригайло.[261] А. Рогов в специальном исследовании, посвященном источниковедению Хроники Стрыйковского, отмечал использование им по временам Свидригайло не только польских источников, но и «летописца типа Быховца и ряда других белорусских летописей». Рогов выделил некоторые известия, остальными польскими авторами не упоминаемые.[262] Помимо этого Стрыйковский совершенно по-иному, по сравнению с Длугошем, относится к материалу. У Длугоша способ изложения приближен к стилю средневековых хроник, у Стрыйковского наблюдается в большей степени манера работы историков Нового времени. Он источниковед, он сравнивает свидетельства различных источников, подвергает их критике, ему уже известны понятия большей и меньшей достоверности источника; сомневаясь в каком-либо факте, Стрыйковский по два, по три раза возвращается к его анализу.[263] Исходя из всего сказанного выше, Хронику М. Стрыйковского следует рассматривать как совершенно самостоятельный источник по истории гражданской войны 1430-х годов.

В вопросе о национальной принадлежности сторонников двух неприятельских лагерей Длугош и Стрыйковский как будто едины: и тот, и другой уверяют, что за Сигизмунда Кейстутьевича стояла Литва, а за Свидригайло — Русь, и им вторят белорусско-литовские летописи. В частности, Длугош пишет: после переворота в августе 1432 г. «…князь Сигизмунд получил под свою власть все замки литовские, как-то: Вильно, Троки, Гродно. Земли же русские, Смоленск, Витебск, князю Свидригайло остались верны».[264] Стрыйковский ему не противоречит. Описывая ситуацию, создавшуюся после поражения Свидригайло при Ошмянах, хронист замечает: Свидригайло бежал на Русь, где был принят русскими, «…а более всего смоленчанами, с которыми он потом воевал в Литве. Поэтому также руссаки полочане и киевляне приняли его князем, а Сигизмунд… во всей Литве, Вильно, Троках и других замках, а также в Жмудской земле легко водворился…».[265] Со времен А. Левицкого в научное обращение введено высказывание Краковского епископа Збигнева Олесницкого, противопоставившего «схизматиков-русских» и литовцев.

Но те же хроники и другие источники дают возможность представить круг ближайших к Свидригайло персон после 1432 г. Среди них немало знатных литовцев, и на этот факт исследователи уже неоднократно обращали внимание. Выше отмечалось «особое» мнение X. Яблоновского. А. Коцебу еще полтора века назад также назвал целый ряд случаев, когда среди доверенных людей Свидригайло обнаруживаются знатные литовцы. К выкладкам Коцебу необходимо отнестись со всем вниманием, поскольку они основаны на изучении чрезвычайно богатой источниковой базы: немецких актов XV в., принадлежащих канцелярии Ордена и собранных вместе кенигсбергским архивариусом Геннингом.[266] В известиях хроник сразу же бросаются в глаза имена Яна (Ивана) Монивида, спасшего Свидригайло от покушения на его жизнь и впоследствии казненного, воеводы виленского Дедигольда, попавшего в плен к Сигизмунду Кейстутьевичу в битве при Ошмянах вместе с воеводой трокским Монивидом и литовским маршалком Ромбольдом (Румбольдом), — причем последние два были также казнены Сигизмундом.[267] Но и другие активные сторонники Свидригайло, упорно называемые исследователями «русские князья», «русские феодалы», — были ли они на самом деле русскими? Если исключить зарубежных союзников Свидригайло, то без сомнения русскими можно назвать лишь пятерых братьев князей Семеновичей Друцких, упоминания которых встречаются в самых разнообразных источниках: Ивана Бабу, Ивана Путяту, Михаила Болобана (Лобана), Василия Красного и Дмитрия Секиру, носившего также, видимо, звание князя Зубревицкого.[268] А вот среди остальных «русских» князей большинство — сыновья или внуки чистейших литовцев, и могут быть приняты за русских лишь по православной форме их христианских имен (в первом или втором колене) и по славянизированному варианту княжеского звания (патрониму или топониму). Например, союзники-противники Свидригайло, князья Гольшанские (Михаил и Семен Ивановичи, а также Даниил Семенович, убитый под Ошмянами[269]), о которых речь еще пойдет ниже. — они же Ольгимунтовичи, представители литовского рода, чьи корни уходят во времена подревнее Гедиминовых. Или же князь Юрий (лет. Рачинского: Георгий) Семенович, активнейший соратник Свидригайло, призванный в 30-х гг. XV в. в Великий Новгород на княжение.[270] Тоже «русский князь», сын Лингвеня Ольгердовича, во крещении Семена. Или, скажем, «русские» князья Федор и Сигизмунд Дмитриевичи Корибутовичи Збаражские, оба сложившие голову в Вилькомирской битве 1435 г. (Федор был взят в плен, а затем утоплен).[271] Наконец, один из наиболее деятельных воевод Свидригайло, князь Александр Нос — по мнению И. Вольфа, представитель рода князей Пинских — Гедиминовичей.[272] И так далее: князь Юрий Михайлович Заславский — Гедиминович, переменчивый политик князь Олелько Владимирович — внук Ольгерда, князь Ярослав-Теодор Семенович-Лингвеневич… Делает ли православие за одно-два поколения литовца русским? Вряд ли. Чрезвычайно затруднительно было бы определить, на каком языке говорили все перечисленные князья и обычаев какого народа они придерживались. Их нельзя уверенно называть ни литовцами, ни русскими… Наиболее точный термин был введен А. Пресняковым: «литовско-русские князья».[273] Быть может, именно на уровне высшей, княжеской аристократии принятие православия и матримониальные связи более явно по сравнению с другими социальными группами населения ВКЛ индицируют начальные этапы формирования белорусского этноса.

Таким образом, с национальной точки зрения лагерь Свидригайло отнюдь не являлся монолитным. И сам Свидригайло, как бы специально в подтверждение этого, писал в одном из своих посланий конца 1432 г., что выступил в поход на Литву «по просьбе русских и литовских бояр и вельмож».[274]

«Социальная» концепция М. Довнар-Запольского была высказана им мимоходом и мимоходом же слегка обоснована тремя-четырьмя выдержками из источников. «Класс» литовского боярства, более привилегированного по сравнению с боярством русским («областным»), — искусственная, по сути дела, как раз в социальном смысле категория; кроме того, не введены пока еще в научное обращение источники, которые указывали бы, сколько и какого боярства было в войсках Сигизмунда Кейстутьевича и Свидригайло.

Зато «политическая» концепция X. Яблоновского не лишена, думается, оснований. Во-первых, на территории ВКЛ времен Витовта с 1432 по 1436 г. действительно существовало два великих княжества — Литовское и Русское. По сообщениям белорусско-литовских летописей, Свидригайло был объявлен «князьями русскими и боярами» великим князем русским.[275] Во внешних сношениях он также продолжал носить великокняжеский титул наравне с Сигизмундом. Во-вторых, перспективна сама идея анализа роли в гражданской войне «политического» фактора в широком смысле. Она дает целый ряд исследовательских направлений, которые мы здесь лишь попытаемся наметить, не отходя далеко от основной темы. В боярско-княжеской среде ВКЛ могла идти широкомасштабная борьба группировок кланового типа, доросшая в 1432 г. до стадии войны. Во всяком случае, бурная политическая биография Свидригайло, более тридцати лет войн и скитаний, установление связей с союзниками самого разного сорта при его широком и щедром характере уже ко времени вокняжения Свидригайло в 1430 г. обеспечили ему мощную плеяду  сторонников; те же князья Друцкие, как отмечал А. Дворниченко, связаны были со Свидригайло еще с 90-х гг. XIV в.[276] Все эти сторонники ориентировались на личность Свидригайло, к влияние их группировки было столь велико, что при избрании Свидригайло великим князем немецкий современник отмечал полное единодушие литовской и русской знати.[277] В дальнейшем, после переворота 1432 г., одна лишь данная группировка могла, вероятно, выставлять внушительную воинскую силу. Впрочем, все изложенные здесь соображения приходится пока оставить на гипотетическом уровне за недостатком доказательств.

Но этим отнюдь не исчерпывается «политический» фактор в широком смысле. Огромное влияние на ход гражданской войны оказала внешнеполитическая ориентация Свидригайло и Сигизмунда Кейстутьевича, действия их зарубежных союзников. Ни у кого из исследователей не вызывает сомнения то, что Сигизмунд Кейстутьевич был «креатурой поляков», получал от них военную и политическую помощь в обмен на покорность в вопросах, касающихся Подолии и возобновления унии. А. Левицкий склонен был гордиться заговором 1432 г. и свержением Свидригайло как «величайшим триумфом польской политики».[278] В то же время, согласно утверждениям польских хронистов и выкладкам А. Коцебу, верными союзниками Свидригайло как в его борьбе с поляками, так и на протяжении гражданской войны были орденские немцы. Они не только активно влияли на ход дел в ВКЛ, но и оказывали Свидригайло непосредственную военную поддержку. В 1435 г. гроссмейстер Ордена пал в битве под Вилькомиром, приведя войско на помощь «великому князю русскому».[279] Большую заинтересованность в делах ВКЛ проявили земли, лежавшие к востоку от рубежей Литовской Руси: поддержал Свидригайло князь Михаил Львович Вяземский, пришла к нему Городецкая рать с князем Ярославом во главе, а также «сила тверская» великого князя Бориса Александровича.[280] Предположительно Свидригайло мог получать помощь и из Новгорода Великого, где, как уже говорилось, княжил его ближайший союзник — князь Юрий Семенович-Лингвеневич; во всяком случае, еще в 1431 г. Свидригайло обеспечил себе твердый тыл, заключив с Новгородом мир.[281] По некоторым признакам сочувствовал ему Псков, принявший в 1434 г. из Литвы князя Владимира Данильевича.[282] Вовлеченной в дела ВКЛ оказалась и Москва. А. Рогов, встретив у Стрыйковского сообщение о том, что под Вилькомиром в распоряжении Свидригайло была «московская сила», усомнился: вряд ли великий князь Василий II мог оторвать часть своих войск от тяжкой борьбы с Василием Косым.[283] Другие исследователи дали этому известию больше веры.[284] А. Хорошкевич высказывала догадку об ориентации Свидригайло на сторонников великого князя Юрия Дмитриевича (а не Василия II), полагая, что борьба между «дядей и племянником» препятствовала «более существенной поддержке жителями Северо-Восточной Руси попытки украинских, белорусских и некоторых русских земель (?) ВКЛ отделиться от него и Польской Короны…». В действительности же Свидригайло получил самую существенную помощь, на которую он только мог рассчитывать. 20 марта 1434 г. Юрий Дмитриевич Звенигородский разбил в очередной раз Василия II.[285] Именно на содействие этого деятельного князя и талантливого полководца рассчитывал Свидригайло, от него ожидал помощи еще в 1433 г. и его победе теперь мог радоваться. Не позднее конца апреля 1434 г. один из сыновей Юрия Дмитриевича был отправлен к Свидригайло с ратью, и этот отряд пробыл в ВКЛ, видимо, до самой Вилькомирской бойни.[286] По всей вероятности, новый союзник в лице Юрия Дмитриевича Звенигородского и его сыновей был приобретен великим князем русским по той причине, что от Сигизмунда Кейстутьевича мог ожидать поддержки Василий II: мать Василия Васильевича, Софья Витовтовна, приходилась главному противнику Свидригайло племянницей, а сам Василий II был дружен с домом Витовта и побывал в 1430 г. на торжествах, которые должны были предшествовать так и не состоявшейся коронации Витовта. Надо полагать, сработал великий принцип дипломатии: враг моего врага — мой друг.

Таким образом, Великое княжество Литовское в середине 1430-х гг. испытывало вмешательство в свои внутренние дела сразу нескольких сильных соседей, и фактор политической воли Ордена, Твери, Москвы, а особенно Короны Польской сыграл в развитии событий гражданской войны одну из первых ролей.

Но хотелось бы и среди внутренних факторов, в той или иной мере способствовавших складыванию предпосылок к началу войны, выделить один в качестве главного. Имеется в виду конфессиональный фактор, на котором так настаивал А. Левицкий. В значительной степени трактовка стержня того конфликта, который и вызвал гражданскую войну, как социального или национального, при более глубоком анализе проблемы в целом, окрашивается в религиозные цвета.

Итак, рассмотрим социальный, или, что будет точнее, социально-политический фактор. В 1413 г. Ягайло и Витовтом была заключена гак называемая Городельская уния между Короной Польской и ВКЛ. Свидригайло — противник этой унии и нарушитель основных ее пунктов. Уже само избрание его великим князем литовским как будто — нарушение, поскольку в привилее Городельского сейма указано, что выбор нового государя для ВКЛ должен производиться с согласия не только короля польского и его преемников, но и «по совету с прелатами и панами Польши».[287] В свою очередь и литовцы должны были участвовать в утверждении нового короля польского. Но привилей отмечает это право литовских вельмож в такой форме, что оно оказывается ограниченным жизнью великого князя Витовта. После его смерти Свидригайло был избран в Литве и утвержден Ягайло без «совета» с польской шляхтой, что вызвало у поляков недовольство. Однако в правовой практике ВКЛ встречается норма, согласно которой каждое новое лицо, носящее титул великого князя, подтверждает привилеи, выданные своими предшественниками. Так например, привилей на Магдебургское право, выданный Ягайло городу Бресту в 1390 г., впоследствии был подтвержден Витовтом, Казимиром и Александром Ягеллончиком в 1408, 1440 и 1505 гг.[288] Предполагалось, очевидно, что сам акт унии также должен был быть одобрен каждым очередным великим князем литовским. Легитимно или нелегитимно избран был Свидригайло, поляки начали борьбу не из-за правовых вопросов, а по причине территориального конфликта в Подолии. Но после избрания именно от Свидригайло зависело утверждение нового акта унии, чего он никогда не собирался делать. Весь дух Городельской унии — антиправославный и, хотелось бы добавить, антиязыческий. Но отнюдь не антирусский. Шляхте «земель литовских» даруется ряд привилегий, которыми, как это не раз подчеркнуто в привилее, могут пользоваться только «…почитатели христианской религии, Римской церкви подвластные, не схизматики или другие неверующие».[289] В частности, православным вельможам отказано в праве занимать государственные должности и заседать в великокняжеском совете при обсуждении дел, касающихся «блага государства».[290] Достойной специального исследования была бы тема, касающаяся реального, практического выполнения этих пунктов Городельской унии при Витовте. Но даже если они выполнялись не вполне четко, то и в этом случае само существование подобных правовых норм должно было быть ненавистно православной знати ВКЛ. При Свидригайло появилась возможность ревизовать их. Новый литовский государь приблизил к себе «схизматиков» и раздавал им высокие должности. Я. Длугош и М. Стрыйковский связывают привязанность русских к Свидригайло с покровительством его православной церкви.[291]

Но правомерно ли отождествлять православных, или, как писали польские хронисты, «схизматиков» с русскими? Ни в коем случае. Даже сам Стрыйковский, нередко смешивавший эти два понятия, как бы «проговаривается» в отношении одного из событий Луцкой войны (1431): В Луцком замке «…русаки и литва, которые были с ними греческого вероисповедания», перебили всех поляков и католиков.[292] Приведенные выше имена литовско-русских князей, воспроизведенные источниками в православной форме, свидетельствуют о принадлежности значительной части литовской знати к восточной церкви. Было бы даже не столь удивительным, если бы в рядах сторонников Свидригайло обнаружились и язычники, причем язычники знатные. Христианство пустило крепкие корни в литовской среде лишь при Ягайло, в последней четверти XIV в. Еще после смерти Ольгерда (1377) литовцы справляли языческую тризну.[293] Городельский привилей разделил знатных людей ВКЛ не по национальному признаку, а по конфессиональному, четко противопоставив католиков всем остальным конфессиям.

Склонность польских и немецких хронистов, а также западнорусских летописцев подчеркивать поддержку, оказанную Свидригайло именно русскими, может быть объяснена следующим образом: во-первых, православие в первой половине XV в. для русских было религией исконной, традиционной и всеобщей. Среди литовцев греко-православный обряд принят был, надо полагать, меньшинством (по сравнению с обрядом римско-католическим) и не опирался на  многовековую традицию. Постепенная поляризация областей ВКЛ на католическую Литву и православные русские земли, ускорившаяся в период московско-литовских войн конца XV–XVI вв., могла заставить составителей поздних источников (польских хронистов от Длугоша (конец XV в.) до Стрыйковского (конец XVI в.), немецких хронистов, западнорусских летописцев) использовать в ретроспективном смысле конфессиональный признак в качестве национального атрибута, поскольку для их времен это соответствие было уже более очевидным, чем в первой половине XV в.

Наконец, прямые свидетельства источников говорят о накале религиозных страстей в ВКЛ времен Свидригайловых войн. Еще в период борьбы за Подолию православное население «обращало в пепел» католические костелы и уничтожало самих католиков.[294] В свою очередь при одном появлении польского католического войска «русины» (т. е. те же православные) разбегались и прятались в лесах со всеми своими семьями и имуществом.[295] Длугош отмечал, что во время осады Луцка обе стороны исполнились кровавой жестокости в отношении пленников.[296]

В 1435 г. по приказу Свидригайло в Витебске был заживо сожжен глава западнорусской церкви митрополит Герасим.[297] Ранее Герасим затевал распространение унии с папским престолом на Великое княжество. Отношение Свидригайло к этим планам не вполне ясно, но во всяком случае, он знал о них, и еще в 1434 г. папой Римским в качестве противника не рассматривался.[298]

Псковские летописи указывают на причину казни: были перехвачены некие «переветные грамоты» от Герасима к Сигизмунду Кейстутьевичу, иными словами, Герасимом готовился заговор против Свидригайло.[299] Можно предполагать, что трения между главой православной коалиции и митрополитом Герасимом могли возникнуть на основе непопулярности дела последнего в среде сторонников Свидригайло.

Подводя итоги, хотелось бы более четко сформулировать причины начала гражданской войны: среди внутренних факторов здесь выделяется фактор конфессионального раздора, в значительной степени подкрепленного условиями Городельской унии 1413 г.; весьма важную роль сыграла также внешнеполитическая ситуация, а именно вмешательство во внутренние дела ВКЛ целого ряда соседствующих держав, прежде всего королевства Польского и орденских немцев. Таким образом, в основе вооруженного противостояния 1430-х гг. в Великом княжестве лежит конфликт, который имеет смысл определять как конфессионально-политический.

Полоцк сыграл первостепенную роль в гражданской войне. П. Лойко в качестве предположения писал о Полоцке, как о столице Свидригайло, «столице Великого княжества Русского».[300] Указанное предположение белорусского исследователя целиком и полностью подтверждается свидетельствами источников. После счастливого спасения от рук заговорщиков, возглавленных Сигизмундом Кейстутьевичем, Свидригайло бежит именно в Полоцк. Некоторые западнорусские летописи сообщают о его бегстве «ко Полоцку и к Смоленску».[301] Но в ряде случаев имеется более точное летописное указание: «пошол на Русь… на Полтеск», «пошол к Полоцку княжити».[302] Не позднее 3 сентября 1432 г. беглец именно из Полоцка отправлял письма магистру Ливонского ордена.[303] После всякого очередного поражения (под Ошмянами, под Вилькомиром) Свидригайло неизменно направляется в Полоцк, собирать оттуда новые силы.[304] В его войсках было немало полочан, и множество их сложило головы в несчастном для их государя сражении под Ошмянами.[305] В Полоцке Свидригайло распускал свою армию по окончании походов на Литву, в Полоцке же назначал встречу отрядам орденских немцев.[306] Этот город упорно защищал дело великого князя русского, разбитого под Вилькомиром, и не сдался войскам князя Михаила Сигизмундовича, осаждавшего Полоцк и Витебск по приказу своего отца Сигизмунда Кейстутьевича, хотя под стенами его стояла в течение недели «вся сила литовская».[307] М. Любавский писал об особой верности по отношению к Свидригайло, проявленной тогда некими полоцким и витебским князьями Михаилом и Василием.[308] Однако в то время Свидригайло не имел достаточно сил, чтобы оказать поддержку своим полоцким сторонникам. В конце концов решимость к сопротивлению Сигизмунду Кейстутьевичу все-таки иссякла: «…полочане и витебляне, не слышевши соби помощи ни от кого, и далися великому князю Жыгимонту Кестутевичу».[309] Фактически после падения Полоцка и Витебска в 1436 г. шансы великого князя русского на победу свелись к нулю. Эти города были его главным оплотом, причем в большей степени — именно Полоцк, поскольку Витебск Свидригайло пришлось еще в 1433 г. брать, и там у него были, следовательно, не одни лишь сторонники.[310]

Что дал Полоцку Свидригайло, и почему город оказывал ему столь деятельную поддержку? Попытаемся ответить на этот вопрос, рассматривая в отдельности отношение к Свидригайло и его делу каждой социальной группы полоцкого населения. Полоцк являлся центром православной епископии, средоточием многочисленных православных церквей и монастырей. Следовательно, у проправославной политики великого князя русского в Полоцке должна была быть прочная поддержка со стороны многочисленного православного духовенства. Что касается князей и бояр (а судя по материалам так называемой Полоцкой ревизии 1552 г.,[311] Полотчина традиционно являлась центром боярского землевладения), то и первые (в т. ч. упомянутые уже князья Друцкие, располагавшие крупными земельными владениями на Полотчине и Витебщине), и вторые должны были поддерживать Свидригайло, во-первых, с точки зрения защиты православного дела, а во-вторых, добиваясь отмены невыгодных для них условий Городельской унии. В 1432 и 1434 гг. Ягайло и Сигизмундом Кейстутьевичем были даны привилеи, расширившие круг лиц, которые могли пользоваться рядом прав, содержащихся в условиях Городельской унии. Некоторые исследователи полагают, что эти привилеи удовлетворили многих сторонников Свидригайло и отбили у них охоту к дальнейшему продолжению борьбы, поскольку «…русская знать добилась сословного равенства с литовской аристократией».[312] Но М. Любавский считал, что привилей 1432 г. не оказал должного эффекта. Б. Пичета отмечал «половинчатость» этого законодательного акта, А. Пресняков подчеркивал, что условия привилея 1434 г. не привели к уравнению православной к католической шляхты по важнейшему принципу — принципу занятия государственных должностей.[313] Наконец, В. Каменецкий вообще выразил сомнение по поводу освоения привилея 1434 г. в реальной правовой практике.[314] Действительно, привилей 1434 г. если и был компромиссом, то довольно невыгодным для православной знати — права занятия государственных должностей она не получила.[315] Помимо этого обращает на себя внимание и чисто географическая ограниченность привилея: он относился к территории «…наших (Сигизмунда Кейстутьевича — Д.А., Д.В.) земель литовских и русских».[316] М. Любавский толковал эту странную географию как Литву и «соединенную с ней Русь в тесном смысле». Но, видимо, более корректным было бы считать, что законодательная сила привилея по данному определению распространялась на те территории, которые к 6 мая 1434 г. (дата утверждения привилея) контролировались Сигизмундом Кейстутьевичем. В отношении Литовской Руси это совсем немного — сюда не вошли Полоцк, Витебск, Орша, Борисов и Смоленск, находившиеся тогда под контролем Свидригайло. Но даже если принять трактовку Любавского, то и в этом случае полоцкая знать ничего по привилеям 1432–34 гг. не получала, т. к. Полоцк не входил в Русь, связанную с Литвой «в тесном смысле». Поэтому она оставалась верна Свидригайло до последней возможности.

Что же касается полоцких мещан, то, по всей вероятности, Свидригайло находил поддержку и в них, поскольку сам он оказывал «местичам» города благоволение. А. Хорошкевич обнаружила среди актов Литовской Метрики, в списке XVI в., изложение привилея Свидригайло, предоставившего полоцким мещанам право владения землей на условиях участия в земском конном ополчении наравне с боярством и содержании в порядке укреплений городского замка.[317] Впоследствии Свидригайлов привилей был подтвержден другими великими князьями литовскими.[318] Надо полагать, литовско-русский государь не стал бы даровать мещанам Полоцка подобные права, не ожидай он от них вступления в свое войско. А. Хорошкевич не без основания отмечает: «…грамота Свидригайлы закрепила существовавшее и до того равенство мещан с боярами, создала предпосылки для роста экономического и политического влияния мещанства… они (мещане — Д.А., Д.В.) получили доступ к управлению городом и участию в его внешнеполитических отношениях».[319] Подобная оценка представляется вполне основательной, поскольку, думается, можно проводить прямую зависимость между политическими правами той или иной социальной группы городских общин ВКЛ и несением ею воинской службы. В. Антонович совершенно справедливо писал о том, что «общинное начало» сохранялось или приходило в упадок именно в зависимости от того, насколько жители данной области (города) ВКЛ участвовали в воинских повинностях: «…чем более община подавлена военным сословием, тем менее она сама несет военных повинностей…» — и тем заметнее превосходство шляхты и боярства в правах и привилегиях по сравнению с мещанами.[320]

Достоверность позднего списка привилея Свидригайло полоцким мещанам подтверждается документами более раннего происхождения. В 1456 г., когда полочане присягали Казимиру IV, присягу вместе со шляхтой давали и мещане. Этот момент подчеркнут в уставной грамоте: «декрет бояром полоцким з мещаны и городскими дворяны, и з чорными людми, и со всем посполством, з стороны вспомоганья им, к потребе господарской и земской заровно».[321] В тексте указано, что еще при Витовте присягала одна только шляхта с боярами, прочих горожан это не касалось. Таким образом, при Свидригайло в Полоцке действительно произошел настоящий переворот в социально-политической сфере.

Наконец, и вся полоцкая городская община в целом получила от Свидригайло некоторые политические уступки по сравнению с временами правления Витовта. Витовт последовательно ликвидировал остатки независимости, автономии отдельных земель и городов в составе Великого княжества. До Витовтовых времен Полотчина имела статус самостоятельного княжения. Еще в последней четверти XIV в. этот статус имел реальный политический смысл: он поддерживался авторитетом князя Андрея Ольгердовича Полоцкого. После него титул полоцкого князя носили фактически наместники княжеского происхождения. Некоторое исключение в этом отношении можно сделать для князя Скиргайло Ольгердовича, какое-то время пользовавшегося влиянием в делах большой политики, но он в Полоцке пробыл совсем недолго. Князья Лингвень Ольгердович и Иван Семенович Друцкий, пользуясь словами М. Любавского, «имели значение скорее великокняжеских наместников с княжеской властью, чем полноправных князей…»[322] Лингвеня-Семен[323] сменил наместник Монтигирд, поставленный Витовтом. Монтигирд княжеского титула уже не носил, и с этих пор (90 гг. XIV в.) традиционным становится назначение полоцких наместников (а затем и воевод) — не-князей. Случайное единичное нарушение этой традиции — назначение князя Ивана Семеновича Друцкого — очевидно, отражает стремление города иметь наместника, что называется, «из своих» — т. е. из числа удельных князей Полоцкой земли, имевших на Полоцкое княжение наследственные права. Но в последние два десятилетия княжения Витовта о наличии в Полоцке князей-наместников ничего не известно. Да и само наместничество Ивана Семеновича Друцкого вряд ли сыграло в отношении политического статуса Полотчины серьезную роль: официально правами князя полоцкого владел великий князь литовский Витовт, и уже в начале XV в. он склонен был рассматривать княжение в Полоцке как право, которое он мог передать по наследству. В 1406 г. в тексте Копысского торгового договора между Полоцком и Ригой, заключенного от имени Полоцка Витовтом, во второй части второго пункта было отмечено: «Если случится, что мы или кто-нибудь из наших наследников, полоцкий князь или рижане в Риге учредят стапель, они его должны соблюдать так, как установили».[324] В данном случае перевод с латыни не совсем корректен и правильнее было бы: «…или мы, или полоцкие князья из числа наших наследников…» («…aut nos aut nostri successores domini Ploskovienses…»). В грамотах 1439 и 1447 гг., подтверждавших Копысский договор от имени великих князей литовских Сигизмунда Кейстутьевича и Казимира Ягеллона, указанное место остается без изменений.[325] Таким образом, со времен конца XIV — начала XV вв. реальные политические права князей полоцких переходят к великим князьям литовским, а полоцкие наместники — будь они трижды князьями — играют роль великокняжеских ставленников. Ярким свидетельством этого стал переход от князей полоцких к великому князю литовскому власти утверждать внешнеполитические соглашения Полотчины. В 1392 и 1396 гг. князь Лингвень Ольгердович и Монтигирд, ссылаясь на «повеление Витовта», могли еще самостоятельно, от собственного имени заключать договоры с Ригой.[326] А уже в 1397–98 гг. Витовт дважды обращается в своих грамотах к рижскому городскому совету, разъясняя, что полоцкие наместники, и в частности Монтигирд, не правомочны заключать какой-либо договор от имени Литвы.[327] Впоследствии Витовт никому не передоверял внешних сношений Полоцка. Он позволял полочанам вести переговоры с Ригой, во всяком случае, участвовать в них, но договорные грамоты впредь утверждал только сам.

Жесткая объединительная политика Витовта вряд ли встречала сочувствие в русских областях, понемногу терявших свои права фактически независимых государств и превращавшихся в обыкновенные провинции ВКЛ. Утрата статуса самостоятельных княжений была индикатором этого процесса. По образному выражению А. Дворниченко, русские земли ВКЛ в конце XIV — начале XV вв. проявляют «страстное желание» иметь собственного князя и быть самостоятельными. «Это страстное желание русских волостей проходит через все события первой половины XV в.»[328]

Свидригайло дал князей Полоцку и Витебску. Личности этих князей устанавливаются без труда. Западнорусские летописи, повествуя об аресте и казни князя Михаила Ивановича Гольшанского (1433), удачливого воеводы Свидригайло, затем, видимо, изменившего делу великого князя русского, именуют его в некоторых списках князем «полоцким», «полочанским» (летописи Евреиновская, Румянцевская, Ольшевская, Красинского и Рачинского).[329] Именно чести Михаила Гольшанского-Полоцкого принадлежит единственная крупная победа сторонников Свидригайло в открытом полевом сражении: разгром войска литовского воеводы Петряша Монтигирдовича. Его последующий арест и казнь, быть может, связаны с активной деятельностью его родного брата, князя Семена Гольшанского, противника Свидригайло. Полоцкое княжение было получено князем Михаилом Ивановичем не ранее осени 1430 г., когда в Полоцке, по словам самого Свидригайло, то ли княжил, то ли наместничал некий «пан Василий».[330]

В это же время князь Василий Семенович Красный из рода князей Друцких занимал в Витебске должность наместника или воеводы (в современном немецком источнике (1432) стоит слово «hewpt» Витебский).[331] Этот вельможа был одним из доверенных людей Свидригайло и выполнял важнейшие его поручения. Еще в период Луцкой войны Василий Красный являлся ближайшим помощником великого князя литовского, вел от его имени переговоры с Ягайло и возглавлял крупные силы в столкновениях с поляками.[332] В мае 1432 г. он утверждал договор между ВКЛ и Орденом в числе других князей (всего их было 6).[333] В битве под Ошмянами князь Василий Семенович сражался под стягами Свидригайло и попал в плен к Сигизмунду Кейстутьевичу.[334] Назначение этого человека наместником в Витебске с политической точки зрения вполне понятно. С другой стороны, род князей Друцких, к которому принадлежал князь Василий Красный, издавна владел землями на Полотчине и, видимо, имел наследственные права на княжение в Полоцке и Витебске. А. Хорошкевич приводит высказывание Ф. Бунге, считавшего, что князь Иван Семенович (управлявший Полоцком в 1409 г.) был сыном Семена-Лингвеня Ольгердовича: указанное предположение А. Хорошкевич считает менее вероятным по сравнению с собственной версией, согласно которой князья Семеновичи Друцкие пер. пол. XV в. оказываются внуками князя Андрея Ольгердовича Полоцкого.[335] Следовательно, оценивается как «баснословное» родословие этой княжеской фамилии, устанавливающее связь ее с друцкими князьями времен Древнерусского государства.[336] Но, во-первых, неизвестно, было ли какое-нибудь потомство у князя Семена Андреевича, сына Андрея Ольгердовича. Во-вторых, Й. Вольф приводит подробную родословную князей Друцких, а также ряд свидетельств источников середины — второй пол. XIV в., указывающих на существование уже в это время Друцких князей (в т. ч. в 1339 г., задолго до рождения князя Семена Андреевича[337]). В. Носевич, посвятивший поздним князьям Друцким специальное исследование, добавляет еще несколько подобных указаний.[338] Оба исследователя с полным на то основанием считают наиболее вероятным происхождение поздних (XIV–XV вв.) Друцких князей от древней ветви наследников князя Бориса Всеславича, владевших Друцком еще в XII в.[339] В свою очередь древние князья Друцкие восходили к княжеской линии Полоцка, ко Всеславу-Чародею. Д. Александров высказывал предположение о смене в середине XIII в. в Друцке древнего полоцкого княжеского дома представителями дома черниговских князей. В любом случае к середине XV в. князья Друцкие должны были иметь уже весьма крепкие корни на Полотчине. Итак, династические права поздних князей Друцких на княжения в Полотчине (в т. ч. на Полоцкое и Витебское княжения) вряд ли могут вызвать сомнение. Что же касается князей Гольшанских, один из которых был поставлен Свидригайло управлять Полоцком, то и в данном случае династическое право не было нарушено: брат Михаила Ивановича Гольшанского, Александр, был женат на Александре Дмитриевне Друцкой, тетке князей Семеновичей Друцких.[340] Таким образом, князья Гольшанские также получали право на те же княжения по более отдаленному родству, но в старшем поколении.

Разумеется, великие князья литовские имели к 30-м гг. XV в. уже достаточно власти, чтобы в большинстве случаев попирать наследственное право литовско-русских княжат. Но Свидригайло фактически взялся устанавливать своеобразный «новый порядок» в ВКЛ, и те назначения, которые он производил на территориях, неизменно оказывавших ему твердую поддержку, должны были соответствовать принципам традиционной легитимности. С этой точки зрения «династическая справедливость» играла не меньшую роль, чем факторы политической ситуации или наличия у претендентов на наместничество (княжение) земельных владений в данной области. Восстанавливаемая «старина», надо полагать, служила Свидригайло неплохим средством для поддержания верности литовско-русских князей.

Есть некоторые основания полагать, что в отношении внешней политики великий князь русский вернул Полоцку прежние права, ликвидированные Витовтом. В «Полоцких грамотах», изданных А. Хорошкевич, имеется договорная грамота между Полоцком и Ригой, датированная довольно странно.[341] В заголовке акта поставлено: «30-ые гг. XV в., до 1432 г.», а вот комментарий относит договор к осени 1438 г.[342] Надо полагать, в первом случае была допущена опечатка. Весьма подробный и точный анализ палеографических и кодикологических особенностей этого памятника позволили А. Хорошкевич отнести его к 1430-м гг.[343] Данная «широкая» датировка сомнений не вызывает. Но датировка более конкретная не находит убедительных доказательств. Осенью-зимой 1438–39 гг. между Полоцком и Ригой велись переговоры, связанные с возобновлением торговых отношений. В расходных книгах рижского магистрата отмечено пребывание в городе двух посольств: осенью 1438 г. и в начале зимы (1439). Переговоры закончились подтверждением великим князем Сигизмундом Кейстутьевичем Копысского договора.[344] А. Хорошкевич полагает, что упомянутая выше грамота относится «…к первому этапу переговоров, когда в них участвовали только полочане и рижане… В противном случае в ней содержалось бы какое-нибудь указание на деятельность великого князя литовского».[345] Но грамота, как уже говорилось, носит характер договора, и это противоречит мнению, высказанному А. Хорошкевич. Во-первых, непонятно назначение двух договоров за столь малый промежуток времени (всего несколько месяцев), ведь посольство великого князя могло решить все вопросы разом. Во-вторых, договоры, как это повелось с конца XIV в… утверждал великий князь, а не город, и уж тем более не город, два года назад бывший мятежным. Нет ни малейших исключений (помимо указанной грамоты) с конца 1390-х гг. и до конца XV в.: полоцкая городская община могла самостоятельно вести международные переговоры, но не имела власти утверждать договоры. С другой стороны, в ряду великих князей, утверждавших полоцко-рижские договоры и, в частности, подтверждавших соблюдение условий Копысского договора 1406 г., есть только одно исключение, а именно Свидригайло. Поэтому нам представляется обоснованной следующая гипотеза: в период своего великого княжения, а скорее всего после создания Великого княжества Русского (осень 1432 г.), Свидригайло возвратил Полоцку право самостоятельно заключать договоры (по крайней мере с Ригой), утраченное три десятилетия назад, и полочане им воспользовались (не позднее падения Полоцка в 1436 г.). Впоследствии Сигизмунд Кейстутьевич вновь это право отобрал.

Учитывая, конечно, определенную гипотетичность этого предположения, хотелось бы подчеркнуть: подобный политический ход был вполне естественным для великого князя русского и хорошо вписывается в общую линию его отношений с русскими городами. Как уже говорилось, Витебск получил от него правителя из числа местных князей. Литовижу Свидригайло даровал Магдебургское право.[346] Владимир-Волынский был им освобожден от уплаты мыта по всему повету.[347] Луцк на протяжении нескольких лет играл роль стратегического пункта в борьбе Свидригайло против поляков и Сигизмунда Кейстутьевича. По этой причине вожди неприятельских лагерей гражданской войны наперебой старались привлечь его жителей своими милостями. Свидригайло дал луцким мещанам право свободного пользования местными лесными угодьями, включая рубку леса для строительства, кошение сена и пастьбу скота.[348] Ягайло пожаловал Луцкой земле привилей, согласно которому князья, прелаты, бояре, «milites nobiles ceterique…» (т. е. «дворяне и шляхта») уравнивались в правах с польскими подданными короля вне зависимости от вероисповедания.[349] Впрочем, по мнению М. Любавского, этот привилей не имел практического значения, поскольку город вскоре перешел под контроль сторонников Свидригайло.[350]

Таким образом, стремление найти поддержку в городских общинах и завязать с помощью пожалований добрые отношения с ними можно считать одной из характерных черт политики Свидригайло. В отношении Полоцка усилия великого князя литовского увенчались успехом.

Но бурное правление Свидригайло было кратковременным. Столицей Великого княжества Русского Полоцку пришлось быть всего четыре года (1432–1436). Падение Полотчины и Витебщины под напором войск Сигизмунда Кейстутьевича и его сына, умелого полководца князя Михаила Сигизмундовича, обессилило лагерь Свидригайло и лишило его надежды на победу. Настало время расставаться с пожалованиями великого князя русского.

Однако положение Полоцка отнюдь не было безнадежным. Соглашение Сигизмунда Кейстутьевича с поляками было по сути дела союзом двух волков против третьего. После поражения сторонников Свидригайло этот союз становится весьма шатким, а положение самого победителя — крайне непрочным. Едва замиренные земли Литовской Руси представляли собой плохой тыл в случае противоборства с Короной Польской, Свидригайло уступил поле боя, но не погиб и сохранил власть над колоссальными владениями, оставаясь их повелителем до самой своей смерти в 1452 г. Он навсегда остался смертельным врагом Сигизмунда Кейстутьевича. Находясь в подобной ситуации, последний вынужден был быть милостивым к недавним своим неприятелям. Для северо-восточных земель Литовской Руси это означало следующее: Полотчина и Витебщина теряли какую бы то ни было автономию, превращались в провинцию Великого княжества Литовского, мало отличавшуюся своим политическим статусом от остальных русских земель в составе ВКЛ. Полоцк никогда более не имел ни собственного князя, ни наместника княжеского происхождения. Свобода полочан во внешних сношениях навсегда ограничивалась рамками, поставленными Витовтом, и впоследствии все более сокращалась.

Но вместе с тем права полоцких мещан, впервые полученные от Свидригайло, были законодательно закреплены.[351] Кроме того, Свидригайло заключал с Полоцком «ряд», договор, и выдал полочанам уставную грамоту, которая была подтверждена, а возможно и дополнена Сигизмундом. Традиция выдачи уставных грамот восходит ко временам Витовта и в окончательном виде утверждается в уставной грамоте 1511 г.[352] Но в данном случае важно другое: после поражения в гражданской войне полочане официально сохраняли древние свои права и законы, изложенные в уставной грамоте. На этом основании В. Пичета писал о «Полоцкой конституции» (с сер. XV в.), отличающей особое государственно-правовое положение Полоцкой земли в составе ВКЛ.[353] Современный белорусский исследователь И. Юхо считает возможным говорить об установлении режима «Полоцкого права», при котором сохранялись городское «стародавнее право» и «некоторая обособленность», «определенная автономия».[354] Суждения Б. Пичеты отдают модернизмом гиперболического характера. Мнение И. Юхо более основательно, однако если наличие местной системы права в Полоцкой земле не вызывает особых возражений, то такие категории, как «обособленность» и «автономия», слишком расплывчаты к нуждаются в уточнении. Когда полоцкая автономия была более выражена, а в какие периоды сокращалась? Была ли «обособленность» Полоцка неравнозначна государственному статусу Витебска, Смоленска, Киева, Луцка, и если да, то по каким критериям? Ясность в данном случае достигается не поиском наилучших дефиниций, а специальным сравнительно-историческим исследованием правового режима Полоцкой земли и других областей Литовской Руси в XV в. Наше мнение состоит в том, что из гражданской войны полоцкая «автономия» вышла в изрядно потрепанном виде, на грани полного исчезновения. Многое было потеряно при Витовте, кое-что вернулось при Свидригайло и вновь, уже окончательно, было утрачено при Сигизмунде Кейстутьевиче. Былое полунезависимое положение Полотчины XIV века навсегда ушло в прошлое. Однако произошла стабилизация правового положения Полоцкой земли в ВКЛ, на долгий период было определено отношение Полоцка к великокняжеской власти, местное традиционное право получило прочное законодательное закрепление.

Можно было бы долго рассуждать, насколько более высокое положение заняла бы Полотчина в составе ВКЛ в случае победы Свидригайло. Или насколько более выгодный правовой режим могли бы сохранить полочане при отделении Великого княжества Русского от ВКЛ. Но ни того, ни другого не случилось. Зато поражение в гражданской войне не стало политической катастрофой: Полотчина сохранила вполне достойное положение в Великом княжестве и имела неплохие условия для дальнейшего существования в его государственном организме.

Глава 3

Судьба Полоцка с середины XV в. до времен Ивана Грозного в контексте московско-литовских войн

Со второй четверти XV в. до самого конца столетия Полоцк и Полоцкая земля пребывали в мире. Известное броделевское и февровское «время мира», первое и главное условие всякого благоприятного развития, было обеспечено для белорусских городов их пребыванием в составе Великого княжества Литовского. В середине XV в. Великое княжество достигло пика своего военно-политического могущества и было одной из сильнейших, а также наиболее крупных в территориальном отношении держав Европы.

Полоцк к тому времени уже потерял значение центра отдельного княжения, и лицом номер один в нем считался наместник, назначавшийся великим князем, но статус Полоцка был весьма высоким сравнительно с прочими городами «Литовской Руси». Полоцк долгое время сохранял право иметь самостоятельные дипломатические сношения с Ригой.[355] Когда государи-Ягеллоны объезжали восточные пределы своей державы, то по обыкновению они посещали три города: Смоленск, Витебск и Полоцк. В 1411 г. король Владислав Ягайло проездом из Вильно в Киев провел по нескольку дней в Полоцке, Витебске и Смоленске.[356] В 1451 г. король Казимир IV провел большую часть зимы, объезжая эти же три города.[357] Зимой 1470 г., после сейма в Петркове, окончившегося в декабре 1469 г., он вновь отправился из Вильно в Полоцкую, Витебскую и Смоленскую земли, сопровождаемый королевой Эльжбетой и почти всеми литовскими сенаторами и магнатами. Там он «надлежащим образом приводил в порядок литовские дела». В Полоцке король провел неделю, прежде пообещав уладить споры о «порубежных местех» со Псковом, но «управы не учинил никакове» и в начале весны отъехал в Люблин.[358] Зимой 1495 г. в Полоцке, Витебске, Смоленске и Орше побывал великий князь литовский Александр со своей женой Еленой Ивановной и «панами рады».[359] Звание полоцкого наместника считалось почетным: например, Олелько Судимонтович был поставлен в Полоцк наместником «за большие заслуги в Хойницкой битве»: в 1542 г. в числе людей, «хорошо послуживших Речи Посполитой», получил в качестве награды полоцкое воеводство Станислав Довойна.[360] Полоцкие наместники играли не последнюю роль в решении крупных внутриполитических проблем Великого княжества; в частности, полоцкий воевода Станислав Глебович в конфликте знаменитого М. Глинского и Ю. Илинича из-за лидского воеводства выступал на стороне последнего.[361] Неоднократно полоцким наместникам и воеводам приходилось отправлять функции официальных представителей Великого княжества Литовского в переговорах с Московским государством или же просто послов в Москве. В середине 1490-х гг. полоцкий наместник Ян Юрьевич Заберезынский вначале вел через воеводу новгородского Якова Захарьича переговоры о перемирии между Литвой и Москвой, а затем и о сватовстве великого князя Александра к дочери Ивана III Елене. В 1495 г. он был в числе «старших» в сопровождении Елены Ивановны из Москвы в Литву. Он же в 1501 г. пытался договориться о перемирии в очередной войне, но безуспешно.[362] Осенью 1508 г. посольство Великого княжества в Москву возглавил полоцкий наместник Станислав Глебович. В октябре им был заключен «вечный мир».[363] Мир продлился четыре года, и еще десять лет шла война. Новое перемирие в 1522 г. в Москву поехали заключать опять-таки полоцкий воевода Петр Станиславович Кишка и Богуш Боговитинович. Тот же П.С. Кишка возглавил литовское посольство в Москве в 1526 г., когда заключенное перемирие было продлено.[364] Полоцкий воевода Станислав Довойна «поехав в посольстве от короля в Москву, взял перемирие…» в 1553 г.[365] Таким образом, исполнение полоцкими наместниками и воеводами одного из ответственнейших государственных поручений было скорее правилом, нежели исключением.

Немалым авторитетом обладала и Полоцкая епископия (позднее архиепископия). От 1488–1489 гг. сохранилась челобитная от русских князей Великого княжества Литовского к Цареградскому патриарху о благословении на Киевскую митрополию избранного ими Полоцкого архиепископа Ионы. В 1500 г. Полоцкий архиепископ Лука участвовал в соборе, поставившем митрополитом Киевским Иосифа. Именно из Полоцка ставились православные попы в Ригу, в церковь св. Николая.[366]

Наконец, Полоцк получил Магдебургское право в 1498 г., раньше большинства белорусских городов. Получение Полоцком магдебургии в историографии оценивается по-разному, но в основном положительно. З.Ю. Копысский считает, что замена традиционных форм права на магдебургию произошла в связи с достижением более высокого уровня развития городской жизни. Помимо этого Магдебургское право должно было защитить торгово-ремесленные слои населения от всевластия городской верхушки, феодального патрициата, ничем не ограниченного при господстве права вечевого.[367] Но существует и другое мнение: А.Л. Хорошкевич утверждает, что полоцкая магдебургия была «магдебургией приграничного района» и способствовала укреплению великокняжеской власти, а не упрочению положения мещан.[368]

Магдебургское право хорошо или дурно не само по себе, а лишь в сравнении. Так вот, в сравнении с городами Московского государства, у которым «не сложилось ни специфическое «городское» право, ни собственные городские вольности»,[369] а там, где они все же имелись (Новгород, Псков), в течение XVI в. пришли в ничтожество, — магдебургия была на порядок более благоприятным правовым режимом. В сравнении с белорусскими городами Великого княжества Литовского, как уже говорилось, полоцкая магдебургия была ранней, одной из первых. В сравнении же со всей Европой Магдебургское право было неким средним вариантом. Оно имело чрезвычайное распространение в Германии и Польше (в т. ч. его варианты — Хелмское и Шродское право), и с этой точки зрения присвоение его было актом унификации белорусских и польских городов. Но существовали также версии городского права, исключавшие какое бы то ни было вмешательство внешней власти в городскую жизнь, например право, по которому жили города Ганзы, или полная независимость и самостоятельность итальянских городов-государств. Подобный правовой статус развился из образцов, встречающих аналогии и в древней полоцкой истории: полученное в XII в. от князя Бориса вечевое право уже в XII в. развилось в Полоцке в сложную систему общественно-политических институтов, включавших принцип выборности князя.[370] Вечевое право Полоцка именовалось в летописях «полоцкая Венеция, або свободность».[371] Со времен включения Полоцка в состав Литовско-Русского государства его самостоятельность понемногу приходила в умаление, в особенности с внешнеполитической точки зрения. Во времена наместников, в середине XV в., «к суду наместников перешла часть компетенций веча…».[372] И магдебургия была способом точного разграничения полномочий наместника, т. е. представителя великокняжеской власти, и институтов городского самоуправления, оставшихся со времен господства вечевого права: это был некий правовой компромисс между крупнейшим белорусским городом и великим князем литовским. Получение Магдебургского права Могилевом в 1561 г. дает некую аналогию для освещения обстановки во времена, предшествовавшие принятию магдебургии. В период между 1526 и 1561 гг. «внутреннее управление и распоряжения Могилева зависели от поведения старост и их наместников, от которых могилевские жители искали правосудия в могилевском замке; впоследствии же времени, могилевские жители, утесняемы будучи старостами, жаловались польским королям и мало по малу наживали себе привилегии королевские на вольность и независимость от замковой юриздики, то есть судопроизводства», пока не получили Магдебургское право.[373] Но если для Могилева магдебургия была только приобретением, то для Полоцка — остановкой в процессе потери былых привилегий. Изначально полоцкая магдебургия все же не была «магдебургией приграничного района» — отнюдь! Надо было обладать каким-то невероятным пророческим даром, чтобы предугадать потерю Великим княжеством в течение нескольких лет Брянска, Торопца и Северской земли, что, собственно, и превратило Полоцк в порубежный город. Но поскольку Полоцк им стал, военно-административная власть в лице наместников к воевод в условиях частых войн столь возросла, что стали возможными регулярные нарушения магдебургии, предопределившие в итоге ее несколько ущербный характер (нарушения начались уже с 1502 г.).[374] Магдебургия, таким образом, в определенном смысле утвердила власть великого князя над Полотчиной, поскольку, приняв ее из рук сюзерена, полочане с этого момента могли ожидать изменений, уточнений, подтверждений, приказов о неукоснительном соблюдении или же, напротив, отмены оной — только от сюзерена же.

К концу XV в. Великое княжество Литовское уже не располагало военно-политическим потенциалом, необходимым для удержания всей своей громадной государственной территории. М. Тишкевич (Михаил Литвин) следующим образом охарактеризовал литовское рыцарство конца XV — начала XVI вв.: «силы москвитян и татар значительно менее литовских, но они превосходят литовцев деятельностью, умеренностью, воздержанием, храбростью и другими добродетелями, составляющими основу государственной силы».[375] По мнению польских историков, походы Витовта последних лет его правления составили апогей успехов Литвы в подчинении русских земель, а при Казимире Ягеллончике происходит вынужденный отказ от дальнейшей экспансии на Руси, и основною внешнеполитической целью становится удержание уже подвластных территорий; договор 1449 г. с Василием II оказался переломным моментом между эпохой литовского доминирования и эпохой быстро растущей московской мощи. Литовское рыцарство от долгого пребывания в мире обленилось и утратило воинственность, шляхетское войско Великого княжества мало соответствовало требованиям современного военного искусства, казна никогда не бывала полной».[376] С геополитической точки зрения военно-политическая инициатива во второй половине XV в. в этом регионе перешла от Литвы к Московскому государству и татарским ханствам — осколкам Золотой Орды. В Полоцке между тем внешнее давление почувствовали в последнюю очередь: город был «прикрыт» с юга от набегов татар южнорусскими и белорусскими землями, а от походов московских армий с востока и северо-востока — Витебском, Смоленском, Дорогобужем, Торопцом, входившими тогда в состав Великого княжества Литовского. Более того, до 1480-х гг. дополнительным «щитом» были не покоренные еще Москвою Тверь и Новгород, а до 1510 г. — отчасти Псков. Полоцк в последней четверти XV в. оставался «глубинным» городом Великого княжества, и первые столкновения Московского государства и Литвы еще не задели Полотчину.

Видя ослабление Великого княжества, Иван III, присоединив Тверь и Новгород, принял в 1485 г. во внешних сношениях титул «государь всея Руси» (т. е. и «Руси литовской») и позднее, в 1499 или 1500 г. потребовал «возвращения» своей «вотчины» — всех русских земель до Березины,[377] в том числе Киева, Полоцка и Смоленска. Это требование настойчиво повторялось во всех московско-польско-литовских переговорах XVI в., вплоть до поражения Ивана IV в  Ливонской войне. В то же время усиливается натиск татар, от которого страдали прежде всего Подолия, Волынь, Киевская земля, реже — белорусские земли. Но в начале XVI в. набеги крымцев в ряде случаев достигали и белорусских городов. В частности, в 1506 г. царевич Махмет-Гирей с Бати-Гиреем и Бурносом (Бурнашем?) спалил минский посад и отправил «загоны» по всей Северной Белоруссии. Осаждены были Новогрудок, Слуцк; Полоцкая, Витебская и Друцкая земли преданы были огню и мечу. Разорив громадную территорию, Махмет-Гирей безнаказанно вернулся восвояси.[378] За один только поход в мае 1506 г. перекопские татары, согласно Хронике Кромера, увели 100 тыс. пленников. В 1509 г. огромное войско вновь вторглось в глубь территории Великого княжества, и отдельные отряды доходили даже до Вильно.

По замечанию A.A. Зимина, «в декабре 1489 г. начался массовый переход верховских князей на русскую сторону» — неспособность Великого княжества противостоять набегам крымцев и опасность потерять свои владения в разгорающемся конфликте с Москвой заставили многочисленных полунезависимых владык мелких Княжеств Смоленской, Верховской и Северской земель по одному переходить на сторону более сильного государя — великого князя Московского.[379] Поход Московских войск на Любутск в августе 1492 г. открыл период непрекращающихся войн между Московским государством и Великим княжеством Литовским. В первой московско-литовской войне 1492–1494 гг. Литва потерпела поражение, но Полоцк ни в малой степени не был задет в ходе развернувшихся боевых действий — его «прикрытие» еще не было сорвано.

Великий князь литовский Александр, зная о непрочности своих позиций в порубежных с Московским государством землях, тем не менее самоуверенно предпринял действия, приведшие в итоге к самым плачевным последствиям. До конца XV в. нерушимость православия на русских землях Великого княжества Литовского была чем-то само собой разумеющимся, и М. Меховский в своем трактате «О двух Сарматиях» писал, что «…в Полоцке, Смоленске и затем к югу за Киев все… держатся греческого обряда и подчиняются патриарху Константинопольскому».[380] Великий князь Александр сделал попытку принудительного введения унии среди всего православного населения, а также оказал давление на свою жену Елену Ивановну, дабы она оставила православие.[381] В частности, в Полоцке между 1497 и 1500 гг. был основан бернардинский костел, и ему передана была земля, которой до этого владела православная церковь св. Петра.[382] По причине «нужи о греческом законе» в 1500 г. на сторону Ивана III перешло сразу несколько сильнейших князей, ранее служивших Александру, и среди них князь С.И. Вельский, С.И. Можайский и М.В. Шемячич. В 1499 г. на сейме была подтверждена Городельская уния с католической Польшей, но об этом даже опасались распространяться, не желая вызвать лавину княжеских переходов.[383] Религиозно-политический конфликт был серьезнейшей причиной очередной московско-литовской войны, поскольку православие являлось мощным козырем великих князей московских в борьбе за влияние на территории «литовской Руси», к авторитет московского государя был бы подорван, не прими он энергичных мер к защите интересов православия в подобной ситуации. Вместе с тем неудачные действия Александра подарили Ивану III отличный повод для пересмотра территориальных вопросов на основе реального соотношения военно-политических сил двух государств, а переход северских князей добавил к тому же удачный момент для нанесения удара. Последовавшая война 1500–1503 гг. была по сути дела растянувшейся на несколько лет военной катастрофой Великого княжества Литовского.

Со времен этой войны начинается период непосредственного вовлечения Полотчины в орбиту нескончаемых московско-литовских столкновений. Летом 1500 г. войска Великого княжества Литовского потерпели ряд поражений, армия гетмана К. Острожского в июле была разгромлена на Ведроше. В августе московские воеводы А.Ф. Челяднин, наместник новгородский, и князь A.B. Ростовский, наместник псковский, с князьями Волоцкими Федором Борисовичем и Иваном Борисовичем овладели Торопцом и, двигаясь дальше, «многие волости и села около Полоцка и Витебска поплениша и огнем пожгоша…»[384] Для организации обороны в сентябре 1500 г. великий князь Александр прибыл в Полоцк, укрепил город, а также управлял оттуда укреплением Смоленска, Витебска и Орши. Не имея достаточно собственных сил, он набрал наемное конное и пешее войско из поляков, силезцев, чехов и моравов во главе с Яном Черным, чехом или поляком. Но в 1501 г. Александру вновь не удалось помешать наступлению армий Ивана III. 4 ноября под стенами Мстиславля князь A.B. Ростовский нанес литовским войскам страшное поражение. Корпус Яна Черного был переброшен на защиту Полоцка. Но московские воеводы не предпринимали попыток овладеть городом, и поэтому, очевидно, литовское командование сочло возможным превратить Полоцк в операционную базу для нанесения контрудара. Осенью 1501 г. Ян Черный ходил на помощь ливонскому магистру Плеттенбергу к Острову, но, дойдя до Опочки, он узнал, что тот уже взял Остров и сжег его. Попытка Яна Черного взять Опочку не увенчалась успехом, и он отошел назад. В апреле 1502 г. королевский дворянин и боярин полоцкий Петряш Епихамович «приходил… с желныри ис Полоцка на Пуповичи (волость Великих Лук — Д.В.)… и дети боярские от князя великого многих жолнырь избиша, а иных поимаша».[385] Контрудара, таким образом, не получилось.

В августе-октябре 1502 г. князь Дмитрий Иванович Жилка ходил с ратью под Смоленск, но не смог его взять. Из-под Смоленска он посылал отряды «за Мстиславль по Березыню, и по Витебск, по Полтеск и по Двину». Дело ограничилось взятием Орши, разорением волостей и сожжением посада у Витебска.[386]

Перемирие, заключенное в августе 1503 г., по мнению К. Базилевича и польского историка Я. Натансона-Лески, определив новую границу, дало Московскому государству «благоприятные условия… для наступления на Смоленск, Витебск и Полоцк».[387] Во всяком случае, после 1503 г. Полоцк действительно становится пограничьем. И в еще большей степени он примет роль порубежного пункта после взятия в 1514 г. Смоленска армией Василия III.

Кратковременная война 1507–1508 гг., связанная с вооруженным выступлением князь М. Глинского, которое в исторической литературе оценивается то как мятеж авантюриста, то как «восстание народных масс»,[388] причинила Полотчине куда меньше хлопот. Л. Колянковский писал, что в 1507 г., весной, Москва начала боевые действия посылкой армий на Полоцк, Смоленск и в направлении Минска. Это не совсем верно: в то время московские войска еще только концентрировались у границ, готовясь к началу большой войны. Весной 1507 г. была произведена лишь «разведка боем». Осенью же 1507 г. из Великих Лук «в литовскую землю», вероятно, на полоцкие места, ходила рать Григория Федоровича и М.А. Колычева. В 1508 г. московские войска оперировали в районе Друцк — Орша — Дубровна, т. е. южнее Полоцка. Ни о каких серьезных боях под Полоцком источники не сообщают, но к Орше от Великих Лук шли новгородские войска князь Д. Щени — как раз через полоцкие земли, вероятно, по обычаю разоряя волости.[389]

В ходе войны 1512–1522 гг. Полоцк лишился последнего своего «щита» — Смоленска. Первые годы войны ознаменованы были упорным стремлением великого князя Московского Василия III овладеть этим городом. В период борьбы за Смоленск 1512–1514 гг. Полоцк становится отдельным, самостоятельным направлением походов московских войск. К декабрю 1512 г. — марту 1513 г. относится первый неудачный поход Василия III под Смоленск, и одновременно от великих Лук на Полоцк двинулась большая армия во главе с князем М.В. Горбатым-Кислым. М.В. Горбатый вел «новгородскую силу» и «псковских детей боярских». Но Полоцка ему взять не удалось, и войска повернули к Смоленску, на соединение с Василием III.[390] Летом 1513 г. великий князь вновь пошел на Смоленск, затем остановился в Боровске, а с полками отправились князь Репня-Оболенский и А. Сабуров. В сентябре к Смоленску двинулся и сам Василий III. 11 августа из Великих Лук вышли к Полоцку войска под командой князя В.В. Шуйского. В его распоряжении вновь имелось 5 полков, воеводой большого полка назначен был князь М.В. Горбатый. Общее командование московскими армиями в районе Полоцка и Витебска осуществлял М. Глинский, располагавший, по преувеличенным, по мнению A.A. Зимина, данным, 32 тыс. чел., в том числе 24 тыс. чел. — под Полоцком. На сей раз Полоцк упорно штурмовали, но город был деблокирован извне, действиями многочисленной литовской армии. Под стенами города полки В.В. Шуйского понесли тяжелые потери и были отозваны «из литовскиа земли и из-под Полотцка… по своим домом…». Полк же М.В. Горбатого отошел к Смоленску. Впрочем, под Смоленском московских воевод опять ожидала неудача.[391]

Летом 1514 г. Василий III в третий раз приступил к Смоленску и взял его 30 июля. Но в сентябре под Оршей была разбита армия воеводы А. Челяднина, что привело к потере ряда небольших городов: Дубровны, Мстиславля, Кричева, сдавшихся польскому королю Сигизмунду. В отместку весной 1515 г. в восточно- и северобелорусские земли отправлены были две рати: одна из них пошла под Мстиславль (с «загонами» на Оршу и Кричев), вторая же, возглавленная князем А.Д. Ростовским и Г.Ф. Ивановым, традиционно ударила от Великих Лук на Полоцк. Но результаты этого похода были невелики: «полону имали безчисленно, а городу не взяли ни одного».[392]

В 1517 г. король Сигизмунд, стремясь перехватить инициативу, предпринял вторую в истории московско-литовских войн пер. пол. XVI в. попытку сделать из Полоцка базу для контрнаступления: набрал мощную наемную армию из немцев, венгров, чехов и пр. и пришел с нею в Полоцк. Оттуда он отправил войска К. Острожского, усиленные корпусом наемников, на «псковский пригород» Опочку. Сам Сигизмунд оставался «с малыми людьми» еще некоторое время в Полоцке, а затем отбыл в Вильно. К. Острожский и посланные ему на помощь отряды потерпели в октябре под Опочкой серьезное поражение.[393] Вновь, как и в 1502 г., попытка контрнаступления из Полоцка не увенчалась успехом.

Летом следующего года Московское государство нанесло ответный удар, равно мощный и равно неудачный. Поход 1518 г. в миниатюре напоминает будущий поход 1563 г., с иным, правда, результатом. Рать, состоявшую из пяти полков, посохи и наряда (псковских и новгородских пушек), и насчитывавшую, по сведениям Хроники Вельских, 7 000 чел., вел новгородский наместник князь В.В. Шуйский, к которому впоследствии прислан был на подмогу князь М.В. Горбатый-Кислый с московскими полками. Другой отряд был разбит по дороге к Полоцку Ежи Радзивиллом. И все же под стенами города собрались значительные силы, располагавшие мощной артиллерией: наряд вначале переправляли на судах по р. Великой, а потом везли на телегах и лошадях. Под Полоцком поставлены были туры, и осажденные несли большой урон от артиллерийского обстрела. Но гарнизон, возглавлявшийся видным литовским магнатом А. Гаштольдом, оказывал упорное сопротивление. Московские войска голодали под Полоцком: дорог был фураж, а «колпак сухарей» стоил алтын и более. В одну из ночей Гаштольд сделал вылазку в Задвинье и перебил там фуражиров, отправившихся «на добыток». Затем к городу подошел «воевода Волынец» — очевидно, Ян Боратынский. Он переправился вброд через Двину, в то время как Гаштольд ударил в тыл московским войскам. Полки Шуйского не выдержали а отступили. 11 сентября московские воеводы пришли к Вязьме, едва ли сохранив бывший с ними под Полоцком наряд.[394]

Война уже по сути дела догорала, оба противника были измотаны до крайности. «На излете» военных действий в Полоцкие места пришла еще одна легкая московская рать: этот поход А. Сапунов относил к 1519 г., а А.А. Зимин — к началу 1520 г. Воеводы Д.В. Годунов, князь П.И. Елецкий и князь И.М. Засекин с отрядом татар «ходили… к Витебску и Полотцку, да пришед, у Витебска посад пожгли и острог взяли и людей много побили, а иных поймали…».[395]

С начала XVI в. (и совершенно ясно это стало в 1510-е гг.) белорусские города начали сдаваться воеводам Ивана III, а затем и Василия III, неохотно. Пример Полоцка, кстати говоря, подтверждает подобное утверждение. Именно в эти годы происходит массовая раздача великими князьями литовскими привилеев на Магдебургское право белорусским городам. В 1496 г. магдебургию получил Гродно, в 1499 г. — Минск, в 1501 г. — Бельск-Подляский и т. д., в том числе ряд небольших городов и местечек, для которых, очевидно, получение Магдебургского права было однозначным благом. И если Полоцк, с его нередко нарушаемой магдебургией, оборонялся весьма энергично (а нежелание терять магдебургию, войдя в состав Московского государства, надо полагать, играло не последнюю роль среди факторов, обеспечивших стойкость сопротивления), то не столь крупные городские центры должны были защищаться с удвоенной энергией.

В 1522 г. было заключено долгожданное перемирие. Впрочем, мир на московско-литовском рубеже не был настоящим, его постоянно нарушали мелкие стычки, набеги, локальные приграничные усобицы. К полоцкой истории это имеет прямое отношение, поскольку полоцко-витебское порубежье было одним из самых «горячих» районов. В 1522–1532 гг. литовские послы неоднократно жаловались Василию III на то, что некие его «казаки… воюют городы королевы…» — в том числе и Полоцк. На что они неизменно получали от имени великого князя ответ: мы указали «не вступаться», «мы… велели управу учинити».[396] В 1534 г. в Полоцке происходило судебное разбирательство, поводом к которому послужили разбои слуг боярина Охромея Орефьича в конце 1533 — начале 1534 гг. в порубежных псковских землях. Недовольство полочан было вызвано тем, что «…за ними (т. е. за разбойниками) погони приходят».[397] На протяжении первой трети XVI в. весь северо-белорусский регион был лишен какой бы то ни было политической стабильности и жил на положении военного времени. В ожидании очередной войны по приказу московского командования составлен был чертеж «Лукам Великим и псковским пригородком с литовским городом Полотцком».[398]

Но отнюдь не всегда инициатором нового конфликта выступало Московское государство. После смерти в 1533 г. Василия III король Сигизмунд, не без основания рассчитывая на замешательство в московских верхах, на борьбу за власть при малолетнем наследнике Иване Васильевиче, будущем грозном царе Иване IV, решил силою «вернуть потерянное». Война 1534–1537 гг. в польской исторической литературе оценивается как акция, результаты которой оказались ничтожны, несоразмерны огромным приложенным усилиям. Московское государство понесло незначительный территориальный урон, но приобрело на литовской границе мощный форпост — Себеж.[399] За последнюю попытку Ягеллонов восстановить положение времен Казимира IV расплатились прежде всего белорусские земли. В 1534–1535 гг. московские воеводы несколько раз проходили их во всех направлениях фактически безнаказанно. В ноябре 1534 г. начался первый поход: из Можайска с полками пошли князь М.В. Горбатый-Кислый и князь Ив. Ф. Овчина, а из Новгорода выступил князь Б.Ив. Горбатый. Однако осенью 1534 г. литовский рубеж переступили лишь небольшие силы наместников Пскова и Великих Лук Дм. Воронцова и князя Ив. Палецкого. Они воевали под Полоцком и Витебском, «…плениша землю литовскую на 300 верст, приидоша вси Богом сохранены». Основные армии вышли из Опочки и Смоленска в начале февраля 1535 г. и двинулись друг к другу навстречу. Армия М.В. Горбатого шла по маршруту Дубровна — Орша — Бобыничи — Боровичи, т. е. в том числе и по южным волостям Полотчины. В Мстиславле московским воеводам удалось взять «острог». Рать Б. Ив. Горбатого, вероятно, разделившись, воевала на огромной территории от Бряслава до Витебска и от Полоцка до Сенно. Оба войска соединились либо в Молодечно, либо где-то под Молодечно, в «королевском селе Голубичах». Московские отряды грозили Вильно с расстояния всего в 15 верст, король же Сигизмунд «бе тогда в Вильне и не успе ничтоже». На обратном пути воеводы шли через Бряслав и Друю, в общем направлении на Себеж и Опочку, т. е. задевая северные волости Полотчины. Отряд князя Ивана Шуйского напал на Витебск, отделившись от основных сил. Все московские рати беспрепятственно вышли в пределы Московского государства в конце февраля — начале марта 1535 г. Причем разорение, которое творили воеводы, было выборочным, «политичным»: «многих поимали в плен, а иных многих по своей вере православной милость оказали и отпущали; а церкви Божия велели честно держати всему своему воинству, а не вредити ничем, не вынести чего из церкви». В начале 1535 г. на линии Витебск-Полоцк поставлен был небольшой корпус для наблюдения за московскими войсками и защиты этого рубежа. В него вошли силы полоцкого и витебского воеводств, князя Ю.С. Слуцкого и жемойтские хоругви. Корпус возглавил князь Ю.С. Слуцкий, при нем же были воеводы Полоцка и Витебска Ян Глебович и Матвей Янович. Но в июне 1535 г. В.В. Шуйский ударил из Можайска на Могилев и произвел большие разорения. В феврале 1536 г. киевский воевода А. Немирович и полоцкий воевода Ян Глебович ходили под Себеж, однако оборонявший Себеж Иван Засекин сумел отбиться.[400] Не требуется богатого воображения, чтобы представить себе, в каком состоянии находились к концу войны северобелорусские земли, особенно если учесть наличие в московских войсках приданных отрядов служилых татар и наряда. Территории Московского государства в районах боевых действий подверглись не меньшим разорениям. 1537 год на четверть века закрыл эпоху непрестанных войн Москвы и Литвы. За три с половиной десятилетия с начала века Полоцк превратился из мирного города-торговца в опорный пункт номер один северо-восточных рубежей Великого княжества Литовского и одну из главных мишеней походов московских войск. Полотчине был нанесен страшный ущерб. И передышка, которая выпала на долю этой многострадальной земли в конце 1530-х — начале 1560-х гг., дала возможность восстановить силы перед новыми, еще более жестокими потрясениями Ливонской войны.

Глава 4

Взятие Полоцка войсками Ивана IV в 1563 г.

С середины 1530-х гг. более четверти века мир царил на Полоцкой земле. Московское государство и Великое княжество Литовское, в достаточной мере испытав силы друг друга в предшествующие пятьдесят лет, долгое время избегали серьезных конфликтов. Внешнеполитические приоритеты Москвы переместились на восток: основные силы брошены были на борьбу с Казанью, Астраханью и Крымом. С 1558 г. московский государь был занят войной в Ливонии. Но именно столкновение интересов Московского и Польско-Литовского государств на ливонском театре военных действий подготовило почву для новой кровопролитной войны между ними. В результате Северная Белоруссия в 1560-х гг. становится районом интенсивного ведения боевых действий, жестоких битв с участием армий, насчитывавших десятки и сотни тысяч человек.

1560-м годом завершился первый период Ливонской войны, период блистательных успехов московских войск. С этого времени начала осложняться международная обстановка на Балтике. Острова в Рижском заливе были куплены у епископа Эзельского датчанами. В 1561 г. Ревель присягнул на верность шведскому королю Эрику XIV. В том же году ливонские земли, еще не занятые войсками Ивана IV, окончательно отложились в пользу Польско-Литовского государства. Таким образом, Ливония была буквально разорвана четырьмя враждующими державами.

Военные кампании 1561 и 1562 гг. не принесли решающего успеха ни Польше, ни Московскому государству. Победы русских войск под Перновом и Тарвастом сменились поражением у Невеля.

Попытка сватовства Ивана IV к Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля Сигизмунда Августа, окончилась неудачей, и это лишь подлило масла в огонь войны. Польский историк К. Пиварский справедливо отмечал, что переговоры о браке русского царя и Екатерины Ягеллонки «углубили взаимные противоречия».[401] Известный историк-писатель К. Валишевский называл Екатерину «новой Еленой, из-за которой собирались воевать народы».[402] В 1562 г. она вышла замуж за Иоанна, герцога Финляндского, брата Эрика XIV и будущего короля Швеции. Эта неудача должна была быть вдвойне досадной для Ивана IV, поскольку «невесту» перехватил отпрыск «мужичьего», по его мнению, рода шведских королей.

С военной и дипломатической точки зрения претензии Московского государства на Ливонию были поставлены под сомнение. И разрубить узел противоречий можно было только решающим военным успехом. Русско-польские переговоры в начале 1562 г. к заключению перемирия не привели. Более того, Сигизмунд Август искал союзника в крымском хане Девлет-Гирее, ожидая, что осенью-зимой 1562 г. тот либо сам вторгнется в московские земли, либо отправит «царевича с войском» и тем самым оттянет русские силы на себя[403] (чего не произошло).

Остаться один на один с Москвой Польско-Литовское государство еще не было готово. Король Сигизмунд Август ввязался в рискованную войну, имея достаточно внутренних проблем.

Пожалуй, серьезнейшую из них составляли конфессиональные распри. Н. Малиновский следующим образом охарактеризовал религиозную атмосферу тех лет в Польско-Литовском государстве: «Никогда ни до того, ни после того не было столь сильной розни по вопросам веры в Польше, чем в правление короля Августа…»[404] В то время в Короне соседствовало множество вероисповеданий: римско-католическое, православное, протестантское, григорианское, иудаизм, ислам и даже язычество — причем каждое из них разделялось на несколько течений, ересей, сект. На краткий период времени духовенству удалось выпросить у короля привилей, разрешавший казнить еретиков смертью. На сеймах шла жестокая пря о предметах церковной юрисдикции. Шляхта не желала говорить ни о каком отпоре неприятелю, прежде чем у духовенства не будет отобрано право суда над нею по делам об odszczepienstw'e (расколе веры). Папы Пий IV и Григорий XIII активно вмешивались в польский религиозно-политический конфликт, отправив к королевскому двору опытнейшего дипломата Коммендони. Тем не менее в сер. XVI в. реформационные движения получили в Польше широкое распространение[405] и оттуда стремительно шагнули на литовские и белорусские земли. Протестантизм разного толка имел тогда в Великом княжестве Литовском сильного покровителя в особе королевича Сигизмунда Августа,[406] ставшего впоследствии королем. В самом Полоцке в конце 1550-х — начале 1560-х гг. возник кальвинистский сбор, разогнанный после прихода московских войск.[407]

Дополнительные сложности представляло дело окончательного объединения Польши и Литвы, уния на новых условиях. Белорусско-литовская шляхта рассчитывала при помощи унии сравняться с польской. Напротив, магнаты Литвы сопротивлялись унии, не желая терять своего доминирующего положения в стране. Польская шляхта стремилась приобрести новые поместья в литовско-белорусских землях и получить прочный буфер для отражения московской опасности. Вопрос об объединении еще более усложнялся узаконенным неравноправием православной и католической шляхты. Напротив, дополнительным стимулом вступить в унию с Польшей была военная опасность со стороны Московского государства и татар. Польские историки стоят на той точке зрения, что в сер. XVI столетия Литве грозила катастрофа, и «…спасти ее могла только быстрая помощь Польши».[408] М.К. Любавский убедительно доказал, что именно Ливонская война повлияла на настроение умов з Великом княжестве Литовском в пользу унии.[409] В 1562 г. литовско-белорусская шляхта организовала конфедерацию, добивавшуюся унии с Польшей.

В такой ситуации Великое княжество Литовское было совершенно не в состоянии подготовиться к серьезным боевым действиям. «Никто не поспешил» на сбор войск у гетмана Николая Радзивилла «ко дню св. Николая» в 1562 г.[410] Сами польские историки признают тот факт, что приготовления к обороне шли в Литве очень медленно, и поход Ивана IV зимой 1562–1563 гг. был, как ни странно, неожиданным.[411]

Таким образом, время для полоцкого похода было избрано весьма удачно. В XV–XVII вв. московско-литовский рубеж находился в состоянии непрекращающейся полувойны, и удивительным было, скорее не начало настоящей войны, а затянувшееся мирное время. Два чрезвычайно мощных государства в бесконечном территориальном споре руководствовались не столько абстрактными интересами, сколько конкретными возможностями нанесения эффективного удара по противнику. Вопросы религии, национальности, исторической справедливости — потом. Прежде всего с той стороны была многочисленная, небогатая и потому алчная шляхта, а с этой — такой же небогатый и алчный и не менее воинственный «средний служилый класс», по терминологии Хелли.[412] Поэтому в начале всех начал: удачно напасть, разорить, обогатиться, по возможности закрепить за собой занятую территорию. С этой точки зрения понятен выбор Полоцка в качестве объекта для нанесения удара: Полоцк был богат, многолюден, имел большой торгово-ремесленный посад.[413] В XVI в. это был крупнейший город на территории современной Белоруссии,[414] т. е. Иван IV и его армия могли рассчитывать на огромную добычу, как в сущности и произошло. Помимо этого взятие Полоцка давало целый ряд дополнительных выгод, прекрасно охарактеризованных Одерборном: «[Иван] Васильевич в высшей степени жаждал захватить этот город по причине важного его положения, славы и величия, богатств, возможности безо всяких затрат содержать в нем войско, и, наконец, благоприятного случая совершать нападения глубже в литовские земли и осуществлять из Полоцка управление на большой территории…»[415] Действительно, как заметила А.Л. Хорошкевич, вся Ливонская война велась «под лозунгом овладения наследием, якобы оставленным Августом-кесарем своему далекому потомку Рюриковичу».[416] Иван IV считал Ливонию и тем более западнорусские земли своим владением по праву. И слава Полоцка, центра древнего княжения, как нельзя более привлекала царя. С другой стороны, Полоцк нависал над южным флангом русской группировки в Ливонии, и впоследствии Стефан Баторий в первом своем походе против Московского государства опять-таки направил усилия на отвоевание Полоцка с целью создать угрозу отсечения Ливонии от внутренних районов России.[417] Потеря же Полоцка Великим княжеством Литовским создавала непосредственную опасность для Вильно: в руках Ивана IV оказывался ключ от литовской столицы.

Схема осады Полоцка в феврале 1563 года

Кроме всего прочего, царь и митрополит не без основания тревожились за судьбу православия в западнорусских землях и были недовольны приближением протестантского влияния к самым границам страны. В сер. XVI в. на территории Великого княжества Литовского распространяются среди прочих и радикальные версии протестантизма: кальвинистская и антитринитарная. В 1560-х гг. на восточнославянских землях реформационное движение достигает значительного размаха, причем одно из ведущих мест в нем заняли антифеодальные идеи. Очевидную связь между еретическими движениями в Московском государстве и реформационными течениями в Великом княжестве Литовском можно усматривать в феодосианстве.[418] По мнению Г.Я. Голенченко, феодосианство сыграло немаловажную роль в развитии реформационных идей в Литве,[419] и как раз в Полоцке подвизался один из главнейших Феодосией, покинувших московские пределы, монах Фома. Он женился на еврейке и стал проповедником кальвинистского сбора.[420] Полоцкий поход был официально мотивирован желанием Ивана IV наказать Сигизмунда Августа «за многие неправды и неисправления», но «наипаче же горя сердцем о святых иконах и о святых храмех свяшеных, иже безбожная Литва поклонение святых икон отвергше, святые иконы пощепали и многая ругания святым иконам учинили, и церкви разорили и пожгли, и крестьянскую веру и закон оставльше и поправше, и Люторство восприашя».[421]

Г. Федотов замечательно точно подметил: «Царь любил облекать свои политические акты — например, взятие Полоцка, — в форму священной войны против врагов веры и церкви, во имя торжества православия».[422] Действительно, в преддверии похода народу и армии было объявлено о чудесном видении брату царя, князю Юрию Васильевичу, и митрополиту Макарию о неизбежном падении Полоцка.[423] О некоторых других идеологических акциях сообщает Лебедевская летопись: 30 ноября, в день выхода войск из Москвы, Иван IV совершил торжественный молебен; по его просьбе митрополит Макарий и архиепископ Ростовский Никандр повели крестный ход с чудотворной иконой Донской Богородицы, в котором приняли участие сам царь, его брат князь Юрий Васильевич «и все воинство»; в поход Иван IV взял считавшиеся чудотворными образы Донской Богородицы и Крылатской Богородицы, а также святыню номер один всей Западной Руси — драгоценный крест, вклад св. Ефросиний Полоцкой в Спасский монастырь (в настоящее время известен как «крест Лазаря Богши»), оказавшийся в казне великих князей Московских. В итоге можно сделать вывод, что отправлению войск в поход на Полоцк предшествовала целая идеологическая кампания, нацеленная на поднятие боевого духа. Уже по прибытии под стены города войско было ознакомлено с ободряющим и призывающим крепко стоять против «безбожныя Литвы и прескверных Лютор» посланием архиепископа Новгородского Пимена.[424] Организатором кампании был митрополит Макарий, оказавший царю необходимую поддержку. Фактор конфессиональной борьбы, таким образом, прямо влиял на выбор цели кампании.

Судя по тому, что первый разряд для похода был составлен в сентябре 1562 г., подготовка войск началась именно тогда. По своему масштабу это военное мероприятие было грандиозным, едва ли уступавшим походу на Казань 1552 г., и требовало тщательной организации сбора сил.

13 сентября 1562 г. Иван IV вернулся в Москву из Можайска, и уже до 22 сентября был составлен 1-й разряд планируемого похода, поскольку в этот день были разосланы приказы по городам и московским воинским людям «чтоб… запас пасли на всю зиму и до весны и лошадей кормили, а были б по тем местом, где которым велено быти, на Николин день осенней».[425] 23 сентября на Вятку, Балахну, Кострому, Чухлому, а также в Галич, Унжу, Парфеньев, Каликино, Шишкилево, Жехово, «в Судан», в «Верх Костроми» и к Соли Галицкой были посланы дети боярские «сбирати пеших людей». В ближайшие дни воеводам по городам на «годовой службе», назначенным для похода на Полоцк, было указано быть готовыми к «зимней службе», а духовенство получило повеление «нарядить» 230 «своих людей».[426]

Рать собиралась по полкам в 17 городах,[427] не считая сил, которые вышли с самим царем из Москвы. Не позднее 20-х чисел ноября был составлен уточненный разряд похода, т. к. именно в эти дни (до 27 ноября) в Москве находился литовский «гончик (посланец — Д.В.) Сенка Олексеев», тщетно пытавшийся добиться перемирия. Для будущих литовских послов царь велел выдать «опасную грамоту», но сами переговоры с С. Олексеевым велись, очевидно, лишь для отвода глаз, и отпущен он был с Лобаном Львовым по дороге через Тверь — Псков — Юрьев Ливонский, т. е. значительно севернее маршрута движения московских войск. Литовского посланника велено было придержать во Пскове до того момента, «когда государь с Лук пойдет, чтобы на государеву рать вести не дал».[428] Иными словами, маршрут был к 27 ноября окончательно определен.[429]

30 ноября царь Иван IV выступил с войском из Москвы. 4 декабря он был уже в Можайске. Здесь войска остановились на две недели. В Можайске была составлена предварительная заготовка к окончательному разряду похода, и оттуда же к отрядам, собиравшимся по городам, были разосланы списки. Общий сбор был назначен на 5 января в Великих Луках. Там же, вероятно, должен был состояться и первый смотр собравшейся армии.[430]

К назначенному сроку к Великим Лукам успели подойти все отряды. В один день! Это образец гибкости и слаженности военной машины Московского государства, удивительный даже и для последующих столетий. Из истории западноевропейского военного искусства в один ряд с подготовкой и сбором войск Ивана IV в зимнюю кампанию 1562–1563 гг. можно поставить, пожалуй, один лишь знаменитый марш армии Оливера Кромвеля к Вустеру. Как тут не вспомнить похвалу А. Гваньини русскому дворянству, собиравшемуся в поход с удивительной быстротой, по первому приказу царя.[431] К подобным спешным, но четко организованным действиям русские воинские люди были приучены столетиями противостояния молниеносным набегам ордынцев. Гибкость военного управления в период Московского государства справедливо отмечал Дж. Кип, противопоставляя ее регулярному, но всебюрократизированному и громоздкому военно-административному аппарату Российской империи.[432]