Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках

Дмитрий Николаевич Александров

Дмитрий Михайлович Володихин

Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках

Предисловие

В истории средневековой Руси трудно найти более противоречивый сюжет, чем место в ее системе Полоцкого княжества. Связанный с остальной Русью общностью начальных судеб, исповеданием православия, языком и письменностью, Полоцк в переломный момент своего развития стал на долгие века частью не Русского, а Литовского государства. Парадокс этого феномена состоял в том, что Литва, поначалу зависимая от Полоцка, затем взяла над ним верх, но это могло случиться только после того, как полоцкое влияние преобразовало саму Литву: русский язык стал надолго ее государственным языком, а князья литовских династий сплошь и рядом отвергали язычество и принимали православие во имя торжества единодушия со своими славянскими подданными. Так возникло Литовско-Русское государство, которое в остальной Руси воспринималось как образование родственное, хотя и постоянно чреватое военной опасностью.

Примером особого взаимоотношения с Литовско-Русским государством может служить политика Новгорода. С первой половины XIV в. новгородцы охотно приглашают к себе на службу безземельных князей литовского дома, отдавая им в кормление Копорье, Корелу и другие северные пригороды и доверяя этим служилым князьям оборону Новгородской земли от шведов. Пограничные с Полоцкой землей волости Великие Луки и Ржева подлежали новгородской юрисдикции, но государственные подати платили Литве ради безопасности южных рубежей Новгорода. А перед своим падением, вступив в жесточайший конфликт с Москвой, Новгород не находил другой альтернативы, кроме политического союза с Литвой.

В первой главе, предлагаемой на суд читателей книги, обсуждается трудный вопрос о том, с какого момента Полоцк был подчинен Литве. Думаю, что выдвинутое там мнение не претендует на то, чтобы стать окончательным. Если еще в 1191 г., взяв мир с Новгородом, полоцкие князья обсуждают вместе с новгородцами планы похода на Литву, то есть демонстрируют полную независимость от нее, то уже в 1198 г. полочане вместе с литовцами нападают на новгородские Великие Луки, а посаженный в этот город сын новгородского князя Ярослава Владимировича Изяслав назван летописцем «оплечьем от Литвы». Именно с этого момента начинается непрерывная серия набегов на соседние русские земли — в 1200 г. на Ловатские и Нижне-Шелонские волости, в 1210 г. на Ловать, в 1214 г. на Псков, в 1217 г. на Шелонь, в 1223 г. на Торопец, в 1224 г. на Русу, в 1225 г. на новгородскую и смоленскую земли, в 1229 г. на южные волости Новгорода и на Селигер, в 1234 г. снова на Русу и т. д. Очевидно, что плацдармом для всех этих нападений служила Полоцкая земля, оказавшаяся тогда в несомненном подчинении Литве. О том же свидетельствуют и оборонительные усилия новгородцев, которые в 1200 г. посылают в Великие Луки воеводу, а в 1211 г. воздвигают там новые фортификации. В 1239 г. князь Александр Ярославич создает целую систему укрепленных городков на Шелони, явно предназначенных для обороны от Литвы там, где пролегал путь литовских набегов, берущий начало в Полоцкой и Витебской землях.

Лишь в первой половине XIV в. взаимоотношения Новгорода с Литвой стабилизируются, но к этому времени Литва захватила Торопец и волжскую Ржеву, став соседом Новгорода на протяжении почти всей южной границы его земель. И эти земли предстояло отвоевывать многим поколениям русских под знаменами Дмитрия Донского, Ивана III, Василия III, Ивана Грозного, Петра Великого. Идея воссоединения Руси в этом процессе явно превалировала над проявлениями агрессивности. В этом убеждает и история разделов Польши при Екатерине II, в ходе которых Россия не заявляла претензий ни на один клочок коронных владений Польши, включив в свой состав лишь земли собственно Литовско-Русского государства, находившегося с конца XV в. в унии с Польшей. Впрочем, белорусский этап истории этих земель (и Полоцка в их числе) выходит за хронологические рамки этой книги.

Читатель не будет разочарован, следя за причудливо меняющимися эпизодами полоцкой истории эпохи князя Свидригайло и первых отвоеваний Ивана III. Впервые столь подробно рассказано о событиях 1563 г., нашедших диаметрально расходящиеся оценки как в глазах современников, так и в историографии, никогда не бывшей свободной от политических пристрастий. Книга, написанная Д. Александровым и Д. Володихиным в начале их многообещающей научной деятельности, начинается изложением событий конца XII в. Будем надеяться, что их совместная работа когда — нибудь подарит нам и раннюю историю Полоцкой земли времен Олега, Рогволода, Рогнеды и «князя — оборотня» Всеслава — той эпохи, в которую уходят корни полоцкой особности.

Академик Валентин Лаврентьевич Янин

Вступление

Политическая история Полотчины времен Рогнеды и Всеслава, времен деятельности св. Ефросинии Полоцкой и возведения храма св. Софии имеет богатую историографическую традицию. О Полоцкой земле X–XII вв. много писали в прошлом столетии, много пишут и в нашем веке, как в России, так и в Польше, не говоря уже о самой Белоруссии.

Значительно меньше внимания уделено более позднему периоду — XIII–XVI вв. Надо полагать, тонкость и щепетильность проблем национального развития белорусов, русских, литовцев и поляков, проблем, образующих на Полоцкой земле на протяжении этой эпохи настоящий гордиев узел противоречий, не способствовала исследовательскому рвению историков, представлявших все эти народы. В указанные столетия определяющим фактором в истории региона становятся полоцко-литовские взаимоотношения, то мирные, то взрывающиеся кровавыми конфликтами. В конце XV в. отступившие было на несколько десятилетий на второй план этно-конфессиональные проблемы вновь осложняются, обретая национально-государственный характер. Войны между Московским государством и Великим княжеством Литовским превращают Полотчину в устойчивый театр боевых действий, настолько же традиционный, насколько была таковым, например, Смоленщина. Фактически Полоцкая земля, при всей динамике социальных, этнических и государственных условий своего бытия, более четырехсот лет (не говоря о XVII–XVIII вв., выходящих за хронологические рамки работы) существовала меж двух миров, приспосабливаясь, адаптируясь, воюя, поднимая и поддерживая мятежи…

Наша работа призвана ликвидировать лакуну в политической истории Полотчины конца XII — середины XVI вв. Говоря о «лакуне», мы подразумеваем специальную направленность работы. Разумеется, труды общего характера уже создали достаточно солидную базу для формулирования изложенной выше исследовательской задачи. В некоторых случаях мы стремились не только реконструировать с максимально возможной точностью наиболее острые моменты полоцко-литовских отношений, но и выходить на этой основе к более общим сюжетам отношений литовско-русских.

В обобщающих работах по истории Российского государства Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, Д.И. Иловайский в той или иной мере касались истории Полоцкого княжества — в зависимости от той роли, которую играло это государственное образование в тот или иной период общерусской истории.[1] Их выводы основывались главным образом на анализе данных летописей, известных в прошлом столетии. Н.М. Карамзин подчеркивал значительную удаленность и большую автономность Полоцкой земли от земель и княжеств всей остальной Древней Руси.

В.О. Ключевский в «Курсе русской истории» отмечал, что Полоцк по своему географическому положению был гораздо ближе к Литве, чем к Руси, а подчинение Полоцка Литве «…внесло в тамошние княжеские отношения условия, давшие им совсем особое направление…».[2]

Изучению истории Полоцкого края придало значительный импульс введение в научный оборот летописей западнорусского или литовского происхождения. Из них в XIX в. были открыты Супрасльская, Уваровская, Летопись Археологического общества, Летопись Рачинского и др. В результате этого история средневековой Полотчины обогатилась новыми источниками первостепенной значимости. В 1868 г. издано было собрание «Русско-ливонских актов» — целый ряд важнейших для полоцкой истории грамот был опубликован в этом издании.

Итогом расширения источниковой базы стала разработка истории Полоцкого края в специальных исследованиях.

В частности, В.Б. Антонович, давая характеристику ранней истории Великого княжества Литовского, отмечал, что до середины XIII в. литовцы не имели государственности; «литовское племя» представляло собой лишь разрозненную массу небольших волостей, которые управлялись независимыми вождями без всякой политической связи. Качественно нового уровня социально-политического развития литовские племена сумели достичь, лишь обратив свои взоры на восток, то есть на Русь. И в связи с этим большую роль играл Полоцк, который на протяжении многих столетий был тесно связан с прибалтийскими народностями, в т. ч. и с литовцами.[3] Другой известный историк западнорусского средневековья, Н.П. Дашкевич, также полагал, что долгое соседство с русскими «не могло остаться без влияния на зарождение государственной идеи у литовцев…».[4] Историк-краевед П.Н. Батюшков в работе «Белоруссия и Литва» выделил следующие этапы русско-литовских отношений: сначала юго-западные и западные русские племена, сильные своим единением с остальными частями Руси, берут верх над литовцами. Но с конца XII в. наблюдается процесс обратного рода. Литовские племена с помощью соседних русских княжеств, и прежде всего Полоцкого, начинают сплачиваться в единое государство. Таким образом, по мнению Батюшкова, к началу XIV в. из «литовских и русских племен» образовалось могущественное Литовско-Русское государство, в котором русское население играло весьма существенную роль. Ряд проблем социально-политического развития крупных белорусских городов (Полоцка, Витебска) нашел разработку на страницах фундаментальных работ А.П. Сапунова и И.Д. Беляева.

Первым монографическим исследованием, посвященным исключительно истории Полоцкой земли, является работа В.Е. Данилевича «Очерки истории Полоцкой земли до конца XIV столетия». Монография была написана при участии В.Б. Антоновича, В.С. Иконникова, П.В. Голубовского, М.В. Довнар-Запольского. В.Е. Данилевич выделил специфику изучения истории средневековой Полотчины — изолированное положение Полоцкой земли в древнерусскую эпоху отразилось на состоянии сведений о ней в летописях: «они (летописи — Д.А., Д.В.) сообщают еще редкие сведения о Полоцкой земле до конца XII столетия, но затем она почти совершенно исчезает со страниц русских летописей, и только около половины XIV в. начинают появляться в летописях кое-какие известия о ней…» Исследование В.Е. Данилевича представляет собой подробную и убедительную (по тому времени) реконструкцию политической истории региона, причем особое внимание уделено полоцко-литовским отношениям. В результате детального анализа сравнительно немногочисленных источников исследователь указал на параллельность протекания двух процессов, в итоге приведших к подчинению Полоцка Литве: с одной стороны, в активную фазу вступил процесс раздробления Полоцкого княжества на отдельные составляющие, уделы; с другой стороны, одновременно с ослаблением Полотчины (в особенности в XIII в.) происходило создание и быстрое расширение Литовского государства, по сути ставшего Литовско-Русским.[5]

М.К. Любавский в своих обобщающих работах по истории Литовско-Русского государства в основном повторил выводы Данилевича, добавив более подробный анализ последних всплесков борьбы за самостоятельность и автономию Полоцка в рамках Великого Княжества Литовского (вт. п. XIV — сер. XV вв.).[6]

В советской исторической науке значительный вклад в изучение средневековой Белоруссии, и в частности Полотчины, внес основатель славистики (как научной дисциплины) видный историк В.И. Пичета. А.Е. Пресняков отмечал важность политического и культурного влияния Полоцка на все государственное развитие Великого княжества Литовского.[7] Известный историк Л.В. Алексеев посвятил отдельную работу истории Полоцкого края в домонгольский (точнее, в «долитовский») период.[8] К сожалению, вопросу о полоцко-литовских взаимоотношениях в работе почти не уделено внимания. В значительно большей степени проявили заинтересованность данным кругом проблем В.Т. Пашуто и Р.В. Батура. Эти исследователи не считали возможным придавать полоцкому фактору исключительную роль в образовании и развитии Литовско-Русского государства. Фундаментальный труд В.Т. Пашуто в изображении полоцко-литовских отношений страдает очевидной поверхностностью.[9] Отдельные вопросы социально-экономического развития Полотчины разработаны были А.Л. Хорошкевич, и ей же принадлежит честь издания в пяти томах «Полоцких грамот», включивших в себя немало документов, ранее не вводившихся в научное обращение.[10]

Наконец, парадоксальная модель возникновения Великого княжества Литовского в результате политической активности собственно славянских земель — Полоцка и Новогрудка — предложена современным белорусским историком М. Ермаловичем.[11] Нельзя не отметить оригинальность и самостоятельность концепции М. Ермаловича, но его научные выкладки в целом ряде случаев обнаруживают источниковедческую непроработанность и даже незнакомство автора с основной литературой по летописеведению Древней Руси.

Наша работа в значительной степени акцентирована на трех периодах в истории Полотчины: борьбе за Полоцкое княжение во второй половине XIII — начале XIV вв., временах войны между Сигизмундом Кейстутьевичем и Свидригайло Ольгердовичем в 1430-х гг. (в смысле участия в ней Полоцка) и зимней войне за Полоцк 1562–1563 гг. Во всех этих случаях сравнительно малая исследовательская разработанность данных вопросов, даже с точки зрения источниковедческой, не говоря уже о прагматическом изложении, обязывала к углубленным изысканиям. В особенности это касается взятия Полоцка войсками Ивана IV в 1563 г.

В российской исторической литературе события полоцкого похода Ивана IV ассоциируются прежде всего с победами русского оружия и успехами Московского государства в расширении своих пределов. Помимо этого события зимней войны за Полоцк прочно увязаны российскими историками с некоторыми другими проблемами, имеющими в отечественной историографии давнюю традицию. Среди них заметнее всего две: во-первых, вопрос о наследственных правах государей Московского дома на земли Западной Руси, Белоруссии и Прибалтики, как это формулировалось в XIX в., или, иными словами, о борьбе за воссоединение белорусского народа с Московским государством, как это формулировалось в веке двадцатом. Во-вторых, «тайна личности» Ивана Грозного, смущающая умы российских историков вот уже четыре века: от Ивана Тимофеева до А.Л. Хорошкевич. Взятие Полоцка дает богатый и противоречивый материал к характеристике предпоследнего государя-Рюриковича как политика и полководца; но не только. Проблема пресловутых «массовых казней» post factum сдачи города составляет важный элемент картины жестокостей царя, ставших предметом многочисленных исследований.

Описывая полоцкие события, В.Н. Татищев дословно привел одно из летописных известий, по смыслу своему служащее к вящей славе московского воинства и царя, одержавших над «литвой» крупную победу.[12] Н.М. Карамзин создал по яркости своей и точности доселе непревзойденный этюд: ему удалось на нескольких страницах восславить «легкое, блестящее завоевание древнего княжества России…» и опозорить Ивана IV, не выполнившего, согласно Карамзину, заключенного с городским воеводой договора об условиях сдачи, подвергшего город разгрому, ограблению, пленившего большую часть населения и утопившего в Двине евреев, тех, кто отверг крещение.[13]

Г.В. Форстен довольно подробно рассказал о взятии Полоцка, вписав его в общую картину всеевропейской борьбы на Балтике, отметил особое значение приобретения Иваном IV города, «через который проходила вся торговля Юго-Западной Руси и Польши». Форстен привел ряд новых частных подробностей о ходе боевых действий под Полоцком.[14]

Что касается характеристики личности Ивана IV и полоцких событий в связи с нею, то первым после Карамзина на этот поход в полувековом правлении московского самодержца обратил внимание И.Д. Беляев. Он считал полоцкое взятие серьезным успехом, заставившим Сигизмунда-Августа просить мира, и в значительной степени — личной заслугой царя, возглавившего полки, «как бы не доверяя воеводам». В общем контексте пассажа о Полоцке представляется нейтрально-похвальным высказывание историка о том, что царь, взяв город, «велел разорить латинские костелы (костел, кстати говоря, был всего один — бернардинский — Д.А., Д.В.) и крестить жидов, а непокорных топить в Двине…»[15]

С.Ф. Платонов в своей популярной работе об Иване Грозном едва коснулся полоцких событий, охарактеризовав победу московских войск как «чувствительный удар» по Литве.[16] С.В. Бахрушин представил Полоцк «блестящим успехом» Ивана IV, при этом подчеркнув освободительный характер войны: Полоцк поименован исследователем «старинным русским городом», бывшим «некогда столицей самостоятельного русского княжества». Весьма своеобразно Бахрушин обошелся с печальными сценами после сдачи осажденных: он упоминает лишь отправку в Москву пленных литовских дворян, городского воеводы С. Довойны и епископа, считая возможным этим ограничиться.[17] И.И. Смирнов, следуя чуть ли не текстуально точно за Бахрушиным, уделил полоцкому походу в своей историко-патриотической книжке «Иван Грозный» всего одно предложение: «В 1563 г. русское войско, возглавляемое самим царем, одерживает блестящую победу над польско-литовскими войсками, взяв Полоцк, древний русский город и сильнейшую крепость в Литве».[18] Р.Ю. Виппер создал в нескольких изданиях своей знаменитой работы под тем же названием «Иван Грозный» редкостную апологию царя. Сегодня историческую литературу, содержащую хотя бы намек на «культ личности» Ивана IV, принято ругать по аналогии с культом личности И.В. Сталина. Историк, в свое время с похвалою писавший о грозном царе, в наше время почти автоматически зачисляется в разряд «тех, кто не выстоял». И випперовская концепция попала под столь сильный огонь критики, что покойный автор, верно, уже не раз перевернулся в гробу. А ведь схема-то Виппера небезынтересна. По глубоко укоренившейся традиции истоки социально-экономических и социально-политических преобразований 1560–1590-х гг., и опричнины в первую голову, ищут в процессах внутреннего развития России, предварительно оговариваясь, что, конечно, Ливонская война тоже сыграла свою роль. Виппер на первое место выводил нужды военного времени, считая их главной причиной всех внутренних реформ, социально-политического кризиса и террора Ивана IV. И мы во многом согласны с подобной постановкой вопроса: до сих пор никому из отечественных историков не приходило в голову доказать наличие в XVI в. осознанного отношения старомосковского общества к социальной стратификации, а без этого невозможно с полным основанием говорить о целенаправленной борьбе против каких-либо общественных институтов, даже о сознательной борьбе сословий между собою. А вот интересы войны — явление, понятное от Гостомысла до Тимашева. Более того, периодизация истории правления Ивана IV по Р.Ю. Випперу указывает на «пик могущества», определенный как раз по фактору успехов в военных действиях, — в 1563 г., после полоцкой победы, и с этим трудно не согласиться: последние удачи на западном фронте в середине 1570-х гг. таковым пиком считаться уже не могут, поскольку последовали они за разгромом Москвы в 1571 г. Весьма высокая оценка, данная историком успеху под Полоцком с точки зрения захвата стратегически важного пункта и крупного торгового центра, представляется верной. И вполне вписывается в его концепцию милитаризованной, или, по собственному термину исследователя, «военной монархии» следующая ремарка: «Грозный имел право гордиться своей победой. В механизме военной монархии все колеса, рычаги и приводы действовали точно и отчетливо, оправдывали намерения организаторов…»[19] Правда, Виппера можно упрекнуть в том, что вопрос о «массовых казнях» оставлен им совершенно без внимания.

Все указанные выше исследователи от С.Ф. Платонова и далее создали в определенном смысле традицию «забывания» о тонкой проблеме «массовых казней» после падения города 15 февраля 1563 г. Вспомнил о них, да еще подчеркнул «варварство» царя, лишь Р.Г. Скрынников, поскольку в его задачи входило как раз исследование террора Ивана Грозного. Впрочем, и к этому историку память вернулась не с первого раза — в его работе «Иван Грозный» в соответствующем месте указанный эпизод опущен.[20] Скрынников посвятил полоцким событиям довольно большой самостоятельный этюд в своем последнем сводном труде[21] и время от времени возвращался к частным проблемам, связанным с полоцким походом, например к судьбе плененных царем полочан. Исследователь предпринял попытку более или менее точно определить численность московских войск у стен города, довольно подробно изложил ход боевых действий во время осады оного. Скрынников оценил этот успех в ходе Ливонской войны как весьма крупный и последний. С первым нельзя не согласиться, последнее — преувеличение: создание марионеточной державы Магнуса датского, взятие Пернова, поход 1577 г. — все это были ощутимые успехи, хотя и не столь громкие, не столь блестящие, как взятие Полоцка в 1563 г.

Белорусская национальная историография подходит к Ливонской войне в целом и к полоцкому взятию в особенности с совершенно иных позиций. В.Ю. Ластовский, опубликовавший в 1910 г. в Вильно небольшой научно-просветительский труд «Кароткая гiсторыя Беларусi», уже относился негативно к московско-литовским войнам конца XV — начала XVI в.в., делая в повествовании упор на те разрушения, которые производили в землях Великого княжества Литовского наступающие московские войска. Поэтому на взятии Полоцка он останавливается в основном затем, чтобы подчеркнуть факты разграбления города победителями, увода в неволю епископа, воеводы и всех знатных людей, расправы над евреями, не пожелавшими креститься.[22] В период между Рижским договором и вступлением на территорию Западной Белоруссии и Польши советских войск историческая литература, издававшаяся на белорусском языке западнее советской границы, содержала аналогичный багаж идей, развивавшихся в сторону усиления акцентов и ужесточения формулировок. Например, в кратком описании осады Полоцка в работе Б. Брэжго московские воины однозначно названы «врагами».[23]

Напротив, белорусские историки советского периода предпочитали либо не заострять подобные вопросы, либо настаивать на освободительной миссии России по отношению к белорусским землям в составе Великого княжества Литовского. В 1-м томе «Истории БССР» единственная информационная фраза о полоцком взятии поставлена в контекст «сильного стремления» к воссоединению с русским народом «широких масс белорусского крестьянства», стремления, умноженного усилением иноземного гнета и растущей феодальной анархией (авторы соответствующего раздела — З.Ю. Копысский и В.Н. Перцев).[24] Другое крупное издание, «Збор помнікау гісторыі і культуры Беларусі», также ограничилось в историческом очерке одним предложением о полоцких событиях 1563 г., с той лишь разницей, что к нему добавлено было неведомо из каких источников взятое сообщение о переходе части горожан на сторону русских.[25]

В современной национальной белорусской историографии сделана попытка создать из событий войны за Полоцк зимой 1562–1563 гг. национальный исторический траур. Белорусский исследователь Ив. Саверченко в историко-биографической работе об Остафии Воловиче набрасывает выразительные штрихи к картине «страшного погрома» учиненного армией Ивана IV в Полоцке после его взятия: «Московские грабители, ошалевшие от крови и злости, крушили и уничтожали…» все, что создано было несколькими поколениями полочан. Город ограблен, святыни пали жертвой «восточной дикости», и не ведал Полоцк годины «чернее зимы 1563 г…». Патриотический пафос Саверченко вызывает недоумение, поскольку в запале обличений историком сделан целый ряд явных фактических ошибок, и именно на этих неточностях в толковании источников построены серьезные обвинения по отношению к московским «злодеям».[26]

В польской историографии также встречаются небезынтересные очерки по истории полоцкого взятия 1563 г. Во-первых, одним из ведущих мотивов в польской исторической литературе является стремление «оправдать» защитников Полоцка, в особенности польских солдат и ротмистров. Я. Натансон-Лески, К. Пиварский и Р. Меницкий считали важными причинами падения Полоцка плохую подготовленность к войне Великого княжества в целом и уловку Царя, задержавшего литовских послов до выхода войск, с помощью чего Ивану IV удалось неожиданно напасть на город с большими силами. Р. Меницкий, Л. Колянковский и М. Косман подчеркивали мужество, с которым сражался гарнизон осажденного города.[27] Во-вторых, польские историки, писавшие в промежутке между советско-польской и второй мировой войнами, находили полезным крайне негативно оценивать действия и саму позицию Московского государства на протяжении всего периода московско-польско-литовских войн XV–XVII вв., и с этой точки зрения «полоцкие казни» представляли собою настоящий лакомый кусочек. Я. Натансон-Лески, К. Пиварский и Р. Меницкий, хотя и с разной силой, делали на «полоцких казнях» акцент. Особенно резко высказывался последний: царь, приведя свою «московско-монгольскую орду», «сжег город до основания (посад, между тем, выжгли сами поляки в целях улучшения обороноспособности замка — Д.А., Д.В.), замучил массу людей, не щадя ни пола, ни возраста, погнал в Москву по лютому морозу толпы связанных друг с другом обнаженных мужчин и женщин…»[28] (насчет обнаженных — прихотливая причуда авторской фантазии). В-третьих, в польской исторической литературе с большею даже силою и убедительностью, чем в российской, подчеркивается значение потери Полоцка для Великого княжества Литовского. Тот же Р. Меницкий выделял идеологическую сторону полоцкого успеха: по его словам, «московское православное духовенство в захвате Полоцка своим государем видело триумф благочестия…».[29] Л. Колянковским, X. Ловмяньским и М. Косманом отмечалась утрата Полоцка как стратегически важного пункта, от которого во многом зависела расстановка сил на ливонском театре военных действий и успешная оборона Вильно, а также как центра, контролирующего оживленные торговые пути. Известнейший польский исследователь славянского средневековья X. Ловмяньский писал по этому поводу следующее: «Потеря Полоцка в 1563 г. была крупнейшим политическим поражением изо всех, которые постигли Литву в московских войнах XVI в…» Л. Колянковский сравнивал потерю Полоцка с потерей Смоленска, а X. Ловмяньский считал падение Полоцка еще горшей бедой.[30] Наконец, общее место в польской историографии — а именно утверждение о том, что Литве, терпевшей поражения в войнах с Москвой, «грозила катастрофа, и спасти ее могла только быстрая помощь Польши», — связывает окончательное решение вопроса о более тесной унии Короны и Великого княжества с московской угрозой в годы Ливонской войны.[31] К. Пиварский охарактеризовал поражение под Полоцком как «явный довод в пользу необходимости урегулирования польско-литовских отношений». М. Косман выразился еще яснее: события под Полоцком «поставили… все точки над «i». Теперь никто не сомневался, что в новой политической ситуации Великое княжество Литовское не может отстоять себя». Было ясно, что необходима уния, для заключения которой нужно прежде согласиться на отмену «дискриминации русских» и дать литовско-белорусской шляхте те свободы, которые ранее получила польская шляхта. Таким образом, между взятием Полоцка и Люблинской унией 1569 г. устанавливается прямая зависимость.[32]

Немецкий историк А. Каппелер в своем труде об Иване Грозном посвятил падению Полоцка небольшой, но чрезвычайно содержательный раздел, в котором подверг критическому анализу известия западноевропейских печатных источников по данному событию.[33]

Помимо всех указанных выше работ события, связанные со взятием Полоцка, в той или иной степени привлекли внимание М.О. Без-Корниловича, Д.И. Иловайского, В.О. Ключевского, А.А. Зимина, А.Л. Хорошкевич, В.Б. Кобрина и др.

Противоречивость, а в целом ряде случаев и источниковедческая неосновательность исторической литературы, посвященной падению города в 1563 г., стала причиной того, что эти события потребовали особого внимания и наибольшего объема работ.

Хронологические рамки, определенные для нашего исследования (до 1563 г.), отнюдь не говорят о том, что мы считаем взятие Полоцка в 1579 г. Стефаном Баторием менее важным событием в политической истории региона, нежели отстоящую от него на шестнадцать лет эпопею зимней войны за Полоцк. Мы остановились на 1563 г. по нескольким причинам. Во-первых, с 1569 г. борьба за Полоцк вписывается в противостояние Московского государства и всей Речи Посполитой, в то время как предыдущий период в основном касался Москвы и Литвы. Военные столкновения под стенами Полоцка между этими двумя датами и массовое строительство новых крепостей на Полотчине при Иване IV представляют собой прекрасные сюжеты для специальной разработки, но по своей значимости явно уступают и событиям 1563 г., и Люблинской унии, не позволяя дать работе достаточно четкой границы. Во-вторых, что касается походов Стефана Батория в пределы Московского государства, то исчерпывающее исследование В.В. Новодворского позволяет добавить к истории второго за время Ливонской войны падения Полоцка крайне мало новых подробностей.

Первая глава книги написана Д.Н. Александровым, им же предоставлены некоторые материалы для работы над второй главой. Вторая, третья и четвертая главы принадлежат Д.М. Володихину. Вступление и пятая главы представляют собой совместную работу.

Третья, четвертая и часть пятой главы исследования были опубликованы во Втором выпуске журнала «Полоцкий летописец» за 1993 г. Авторы выражают свою глубокую благодарность основателю и главному редактору издания, полоцкому историку Л.Ф. Данько. Неоценимую помощь в работе с иностранными источниками оказали В. Прозоров и К. Левинсон.

Глава 1

Полоцк и литовско-русское государство в XII — начале XV в.

1. Княжение Владимира Полоцкого

Во второй половине XII в. литовцы привлекают внимание русских летописей в связи с их усиливающимися набегами на русские земли и княжества, в особенности на Полотчину. В свою очередь полоцкие князья также совершали ответные походы. Например, полоцкий князь Рогволод Борисович совершил крупную акцию против Литвы,[34] в результате чего литовские князья признали вассальную зависимость от Полоцка.[35] Однако с середины 80-х гг. XII в. столкновения прекращаются в связи с усилением великокняжеской власти в Полоцке. К этому времени относится вокняжение в Полоцке Владимира. Впервые упоминание о нем встречается в хронике Генриха Латвийского под 1186 г.:[36] «… [Священник Мейнард — Д.А., Д.В.] получив позволение, а вместе и дары от короля Полоцкого Владимира, которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил к божьему делу…» (далее Генрих Латвийский описывает события 1186 г.) Характер известия показывает также, что Владимир уже правил в Полоцке какое-то время. В.Е. Данилевич считал этого Владимира сыном предыдущего Полоцкого князя Всеслава Васильковича.[37] Совершенно отметалось то дополнение, которое внес В.Н. Татищев. В его труде было указано на существование Владимира Минского, враждовавшего с дрогичинским князем Васильком Ярополчичем. Подобного же мнения до В.Е. Данилевича придерживались такие крупные историки, как А.М. Андрияшев[38] и М.В. Довнар-Запольский.[39] Согласно их точке зрения, повествование В.Н. Татищева о столкновении Владимира Минского с Васильком Дрогичинским из-за Черной Руси представляет несомненную ошибку: автор просто не разобрал названия Пинска и поставил вместо него Минск. Хотя при этом Андрияшев оговорился, признав историчность Владимира Минского (естественно, кроме событий 1182 г.). По его мнению, Владимир является сыном Володаря Глебовича. Видный современный белорусский историк М. Ермалович, дав подробный анализ историографии по этому вопросу, справедливо пришел к заключению об обязательности учета всех сведений В.Е. Татищева.[40] И действительно, как показали недавние исследования, известный русский историк пользовался многими не дошедшими до нас летописями, делая из них большие выписки.[41] Безусловно, многие из них отличались неточностью в конкретных фактах, однако в целом правильно передавали суть содержания источников. Подобное отношение к Татищевским известиям применимо и в данном случае.[42] Родословная Владимира Минского, установленная А.М. Андрияшевым, полностью подтверждается историческими реалиями того периода. Во второй половине XII в. развернулась ожесточенная борьба за Полоцкий стол между представителями различных линий полоцкого княжеского дома; из них более всего выделялись две: Витебская и Минская. Первой удалось одержать верх и удерживать контроль над Полоцком вплоть до начала 80-х гг. XII в. Примерно в середине 80-х гг. XII в. активизировались представители «Минской линии», был захвачен важный город Полоцкой земли — Логожск, в котором стал княжить Василько Володаревич, сын известного Минского князя Володаря Глебовича, претендента на Полоцкий стол.[43] Сыновей Всеслава Васильевича летописи не упоминают и поэтому вполне естественно полагать, что Полоцкий стол заняли представители противоположной линии, т. е. Минской.

Процесс перехода к другой княжеской ветви протекал непросто. Составитель Симеоновской летописи под 1196 г. приводит следующий факт: «Тои же зимы посла Давыд из Смоленска сыновца своего Мстислава, свата великого князя Всеволода, в помощь зятю своему на Витебск, и победи его князь Полоцкий Василько с черниговцы, и Мстислава, свата Всеволожа яша и ведоша и[44] Черниговоу…»[45] Последний факт свидетельствует в пользу тождества Владимира Полоцкого и Василька.

О деятельности Владимира известно немного. В основном сведения о нем дает ливонский хронист Генрих Латвийский. Согласно хронике, в 1203 г. Владимир Полоцкий вторгся в Ливонию, занял замок Икскуль и заставил местных жителей давать дань.[46] Но вскоре немцы начали оказывать сопротивление. Они заняли замок Гольм, и когда Владимир подошел к нему, его встретили выстрелами из камнеметных орудий. Взять Гольм так и не удалось. Необходимо отметить, что в этом же году князь другого полоцкого удела — Герцике, Всеволод, подошел к Риге с литовцами и разграбил окрестности города.[47] В связи с этим в своей статье, посвященной истории Полоцка и его уделов в конце XII — начале XIII вв., Л.Ф. Данько отметил: «Борьба с ливами, литовцами и полоцкими князьями требовала у немцев большого количества сил…»[48] Сам епископ в 1206 г. пожелал заключить с Полоцком мир, однако, его попытка окончилась безуспешно. Владимир велел снова начать приготовления к походу. Описывая все эти события, ливонский хронист приводит один интересный факт: по дороге в Полоцк немецкое посольство было ограблено литовцами.[49] Этот факт свидетельствует о напряженных отношениях, существовавших в то время между Полоцким князем и литовскими племенами. Вероятно, только активная деятельность полоцкого князя Владимира сдерживала литовских князей от крупномасштабной агрессии.

План средневекового Полоцка. Гравюра Я. Баптисты

Итак, конфликт 1206 г. между Полоцком и немецким орденом не сразу перерос в вооруженное столкновение, поскольку Владимир понял, что эффект внезапности не будет достигнут.[50] Состоявшиеся затем мирные переговоры не привели к успеху. Летом того же года Владимир предпринял поход на Ригу. В течение 11 дней немцы отбивали атаки полоцкого войска.[51] Осада окончилась практически неудачей. В 1207 г. один из вассалов полоцкого князя, Вячко, бежал из Ливонии.[52] Тем самым Полоцкое княжество лишилось целой области. В последующее время между Владимиром и немцами постоянно происходили столкновения из-за дани, которую платили ливы. Владимир требовал, чтобы получаемую с них дань немцы отдавали ему, последние же в свою очередь не соглашались.[53] Отношения продолжали обостряться. Наконец, в 1210 г. обеим сторонам удалось достичь соглашения, был заключен вечный мир.[54] Обе стороны обязывались строго соблюдать условия вечного мира, при этом немцы сделали одну существенную уступку Владимиру: ливы должны были каждый год выплачивать дань Владимиру или лично, или через Рижского епископа.[55] В.Е. Данилевич подчеркнул, что «уступка дани, из-за которой и шла постоянная борьба с Владимиром, была хитрой уловкой со стороны немцев. Владимир иначе не соглашался на заключение мира, между тем бороться с ним теперь немцы не могли, так как эсты поголовно восстали…»[56]

В 1212 г. вновь вспыхнул конфликт из-за дани. В конечном итоге Рижскому епископу вновь удалось добиться от Владимира предоставления ему в полное владение Ливонии.[57] Но потеря ее для Владимира была слишком чувствительна, и поэтому он в 1216 г. воспользовался первым же предлогом, чтобы начать приготовления к войне. Однако во время этих приготовлений внезапно скончался…[58]

После неожиданной смерти Владимира Володаревича Полоцкий стол остался вакантным. Существует несколько точек зрения относительно того, кто был преемником Владимира. В.Е. Данилевич считал, что преемниками Владимира стали Борис и Глеб, княжившие в 1221 г.[59] Другой известный исследователь Полоцкой старины, А.П. Сапунов, не сформулировал четкой точки зрения по этому вопросу.[60] Немецкий историк Таубе высказал предположение, что Борис и Глеб происходили из Жмудской династии. Вероятно, они захватили полоцкий стол после смерти Владимира Володаревича.[61]

В.Н. Татищев упоминает о княжении в Полоцке Василька в 1216 г. На основании этого известия В.Е. Данилевич приходит к выводу о тождестве упомянутого Василька с витебским князем Васильком Брячиславичем: «Такое предположение тем более вероятно, что Василько Брячиславич, по-видимому, был старшим в роду Васильковичей после сыновей Всеслава, так как его отец Брячислав занимал Витебск (несомненно, второй по важности из тех уделов, которые принадлежали Васильковичам). Василько, вероятно, занял Полоцкий стол глубоким стариком, как показывает и то, что он недолго княжил в Полоцке. И в 1221 г. так уже мы видим князей Бориса и Глеба…»[62] Однако, если сообщение В.Н. Татищева и верно, то оно лежит в ракурсе вышеназванного предположения о втором имени Владимира — Василько. Такой вывод вполне согласуется с известием В.Н. Татищева, в котором конкретика отсутствует.

В.Н. Татищев привел в своей истории некоторые отрывки не дошедшей до нас Полоцкой летописи. Эта летопись принадлежала в начале ХVIII в. архитектору П.М. Еропкину и в начале XIX в. погибла во время знаменитых пожаров в Москве. Историку удалось выписать только некоторые моменты, которые касаются событий 1217 г. Об остальном В.Н. Татищев отметил: «…много о полоцких, витебских и других князей писано, токмо я не имел времени всего выписать и потом не достал…»[63] В описании событий 1217 г. есть один весьма любопытный момент: отчество полоцкого князя — Борис Давыдович.[64] Присутствуют также следующие известия: жена князя Бориса Давыдовича Святохна вела сложную интригу против пасынков Василька и Вячка: сначала она хотела их отравить, потом посылала подложные письма, желая добиться их изгнания. Все это делалось при помощи полоцких бояр. В конечном итоге в Полоцке вспыхнуло недовольство, и Святохна была посажена под стражу.[65] Данный сюжет в истории полоцко-литовских взаимоотношений имеет принципиальное значение, поскольку в белорусско-литовских летописях имеется сообщение о захвате Полоцка литовскими князьями, относящееся к первой половине XIII в., и в этой связи представляется важным выяснить, кто являлся преемником Владимира.

2. Преемники Владимира Полоцкого

Белорусские летописи весьма подробно повествуют о захвате Полоцка литовским князем Мингайлом.

В летописи Рачинского приводится следующее известие: «По смерти отца своего князь великий Мингайло собравши войско свое и пойдет на город Полоцк, ино мужи полочане которые вечем справовалися как великий Новгород и Псков, и наперви прошли к Городцу… (далее летописец описывает завязавшийся бой у Городца. В конце концов Мингайло выиграл сражение)… и зостал великим князем Новгородским и Полоцким, панновал много лет и умер, и оставил по собе двух сынов своих, одного: Скирмонта, а другого Кгинвила, и Скирмонт почнеть княжити на Новегородцы, а Кгинвил на Полоцку, и поиметь Кгинвилл дочку у великого князя Тверского Бориса (далее описывается крещение Гинвилла, получившего христианское имя Борис) и мел с нею сына именем Рогволода, которого назвал русским именем Василий…и по нем почнеть княжити сын его Василий в Полоцку, а сам умер. И князь Василий княжечи на Полоцку имел сына Глеба, а дочку Парасковью… а брат его князь Глеб у молодых лет княживши у Полоцку немного лет и вмер…»[66]

Подробное приведение летописного известия необходимо для последующего анализа. Известия белорусско-литовских летописей подтверждают более поздние источники: М. Стрыйковский и хроника Быховца. А.И. Рогов, исследовавший Хронику Стрыйковского, касаясь упоминания полоцкой княжеской ветви, пришел к следующему выводу: «В настоящее время едва ли можно сомневаться в легендарности полоцких князей Мингайла и его сына Гинвилла. Их не знают русские летописи, упоминающие совершенно иных полоцких князей».[67]

Однако еще в XIX в. известный украинский историк Н.П. Дашкевич отмечал: «В настоящем столетии по Двине между Полоцком и Двиною найдено несколько древних камней с высеченными на них крестами, посвященных памяти князя Бориса, причем один из них открыт в пяти верстах от Десны, а другой в семи, на них следующая надпись: "Вспоможи Господи раба своего, Бориса сына Гинвилового…"»[68] Таким образом, получается, что данные археологии в какой-то мере подтверждают сообщение белорусско-литовского свода. Естественно, возникает вполне закономерный вопрос о достоверности данного сообщения. Наиболее сложен генеалогический аспект данной проблемы. Прежде всего необходимо отметить, что вся генеалогия литовских князей, изложенная во втором Белорусско-литовском своде, очень запутана и полна различного рода противоречий. К большому сожалению, большинство генеалогических сведений свода проверить не представляется возможным, поскольку какие-либо подтверждения в других источниках отсутствуют. Летописная генеалогия Мингайла такова: Мингайло происходил из жмудской линии местных литовских князей и был сыном жемайтского князя Ердивилла. Ердивилл и его два брата Неман и Викинт были сыновьями легендарного жмудского князя Монтвилла.[69] Историческое существование Ердивилла и Викинта подтверждается известием Ипатьевской летописи. Под 1219 г. (условно) составитель летописи сообщает: «Прислаша князи Литовстии к великой княгини Романове, и Данилови и Василкови, мир дающе. Бяху же имена литовьских князей: се старейший, Живибуд, Давьят, Довьспрунг, брат его Миндовг, брат Давьялов Виликаил, ажемоитские князи: Ерьдивилл, Выкынт..»[70] Как видно, о полоцком князе Мингайле не было сказано ни слова. Поэтому при дальнейшем анализе необходимо исходить из летописной генеалогии Мингайла. Н.М. Карамзин полностью отрицал даже саму возможность похода на Полоцк представителей другой династии.[71] Н.П. Дашкевич более осторожно подходил к этой проблеме. Он допускал возможность захвата Полоцка в первой половине XIII в.[72] В.Е. Данилевич также присоединялся к мнениям своих коллег из Киевского Университета о невозможности захвата Полоцка литовским князем Мингайлом.[73] Известный немецкий историк Таубе подошел к этому вопросу несколько иначе: в результате кропотливых исследований Таубе пришел к выводу, что Мингайло захватил Полоцк в конце XII в. Княжение Бориса Гинвиловича относится к началу ХIII в. (когда в летописи были упомянуты полоцкие князья Борис и Глеб). Что же касается Глеба, то Таубе в данном случае предлагает несколько вариантов: или Глеб существовал в качестве родственника (брата) Бориса, или Глеб тождествен Рогволоду, сыну Полоцкого князя Бориса. Княжение Бориса Гинвиловича (и соответственно Глеба) Таубе относит к 1220–1232 гг., т. е. до тех пор, пока в Полоцке не появляется представитель смоленской династии Святослав Мстиславич.[74] В.Т. Пашуто в своем исследовании «Образование Литовского государства» не дает ответа на поставленные вопросы.[75] Стрыйковский приводит конкретную дату захвата Полоцка: 1190 г. По мнению хрониста, захват осуществил Мингайло. Но подобная датировка вступает в противоречие с известиями Ипатьевской летописи и данными литовской генеалогии, согласно которым Ердивилл, отец Мингайла, был жив еще в 1220 г.[76] Если же встать на точку зрения Таубе, то получается следующая картина: после смерти Владимира Володаревича Полоцк захватывает Мингайло, который княжит в нем очень непродолжительное время и умирает. После его смерти престол переходит к его сыну Гинвиллу. Последний также княжит недолго и престол передается его сыновьям Борису и Глебу, которые и упоминаются под 1221 г. Если даже принимать такую трактовку событий, то все равно в литовскую генеалогию придется внести некоторые коррективы. Прежде всего представляется сомнительным княжение на протяжении довольно непродолжительного периода пяти поколений: Мингайло — Гинвилл — Борис — Рогволод (Василий) — Глеб. Борис и Глеб могли быть только братьями или близкими родственниками. Схема Таубе также вступает в противоречие с данными Ипатьевской летописи, поскольку получается, что Ердивилл княжил при жизни своего правнука.

Если даже предположить, что известие Ипатьевской летописи под 1220 г. неточно и белорусско-литовские летописи неверно передают генеалогию Мингайла, то возникает вопрос: почему среди знатного посольства, которое приезжало к галицко-волынским князьям, не упоминаются князья такого удела литовского государства, как Полоцкий.

Таким образом, построениям Таубе противоречат данные Ипатьевской летописи о княжении Ердивилла в Жемайтии в 1220 г. Я. Длугош в своей истории Польши привел известие о разгроме смоленским князем Мстиславом Давыдовичем литовцев, грабивших окрестности Полоцка: «Dux Mstislaus Davidovicz cum Smolensium militia celeri cursu in Poloczko adveniens lithuanos incautos offendens, absque numero sternit et occidit».[77]

Стрыйковский в своей истории приводит некоторые добавления: у жмудского князя Монтвилла было три сына — Ердивилл, Немонос и Викинт.[78] Двух последних отец послал воевать против Полоцка. На помощь полочанам пришел смоленский князь Мстислав Давидович. Литовцы были разбиты, Немонос убит.[79] К большому сожалению, более ранних подтверждений этих известий нет. Они лишь вытекают из исторической обстановки того времени.

Под 1221 г. сохранилось известие о взятии Полоцка при князьях Борисе и Глебе смоленской и владимиро-суздальской ратями.[80] Выше была отмечена невозможность литовского происхождения данных князей. По всей видимости, эти князья имели местное, полоцкое происхождение. Полоцкое княжество на довольно продолжительный срок подпало под смоленское влияние. Под 1229 г. Полоцк в договоре Смоленского князя с Ригой и Готландом фигурирует в качестве подручника Смоленского князя Мстислава Давыдовича.[81] Под 1232 г. летописи сообщают о нападении Святослава Мстиславича на Смоленск с полоцким войском.[82]

Историк Полоцкой земли В.Е. Данилевич отмечал: «При таких обстоятельствах (имеется в виду захват Святославом Мстиславичем Смоленска в 1232 г. — Д.А., Д.В.) Полоцк и Витебск легко могли сбросить с себя смоленское иго. Насколько можно судить из последующих событий, они не преминули воспользоваться таким случаем и пытались избавиться от подчинения, но попытка не удалась. В 1239 г. Александр Ярославич женился на дочери князя Брячислава полоцкого, и венчание происходило в Торопце».[83] В этой связи представляет интерес проблема Витебского удела. В договоре смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригой и Готландом от 1229 г. Витебск фигурирует в качестве самостоятельной политической единицы.[84] Этот город приходит на смену Минску и начинает играть вторую роль в политической жизни Полоцкой земли на протяжении всего XIII в. И вполне естественным выглядит тот факт, что первоначальным уделом будущего полоцкого князя Брячислава был именно этот город.

Супрасльская летопись под 1239 г. содержит следующее сообщение: «….оженися князь Александр Невьский во Полотце оу Брячислава…»[85] Летописи, составляющие Полихрон первой половины XV в., и поздняя летописная традиция XVI в. подтверждают данное сообщение.[86] При этом Никоновская летопись добавляет: «…и венчася в Торопце…»[87] Упоминание о женитьбе Александра Невского на дочери полоцкого князя Брячислава свидетельствует о некотором повороте политики владимиро-суздальских князей в сторону учета западнорусских реалий. Этот факт также свидетельствует и о другом: полоцко-литовские отношения в конце 30-х гг. XIII в. настолько обострились, что полоцкий князь вынужден был обратиться за помощью к потенциальным соперникам Литвы — владимиро-суздальским князьям. Последующее литовское наступление на Полоцк было практически неминуемо. Тем самым Полоцкая земля вошла в сферу непосредственных интересов князей Северо-Восточной Руси.

В 40-е гг. XIII в. намечается конфликт владимирского князя с Литвой по причине учащения литовских набегов (1245 и 1247 гг. на Северо-Восточную Русь и 1252 и 1258 гг. — на Смоленскую землю). В отражении двух первых литовских набегов активное участие принимал Александр Невский. Набег преимущественно затронул окраины Новгородской земли и Торопецкую волость.[88] Именно по этой причине к 1246 г. Александру Ярославичу удалось распространить влияние на Витебск: «…сына своего поимя из Витебска…»[89]

Надо сказать, что за все 40-е гг. ХIII в. летописями не зафиксировано ни одного литовского набега на Полоцкую землю, и Александр ни разу не помогает своему тестю. И это происходит в то время, когда, как только что подчеркивалось, усиливаются набеги на противников литовских князей. Следовательно, в Полоцке в 40-е гг. произошли существенные изменения, повлиявшие на внутриполитическую обстановку в княжестве.

Согласно Ипатьевской летописи, под 1252 г. в Полоцке появляется Товтивилл, князь, происходивший из жмудской ветви литовской династии.[90] Таким образом, можно говорить о том, что между 1239 и 1252 гг. в Полоцке произошла смена династий. Прежде всего возникают вопросы о датировке вокняжения в Полоцке новой династии, поскольку датировка вокняжения между 1239 и 1252 гг. ясности большой не вносит из-за слишком большого временного промежутка.

В 1246 г. папа римский Иннокентий IV отправляет послание к некому Иоанну, королю русскому, в котором глава римской католической церкви просит русского князя благосклонно принять папских легатов.[91] На первый взгляд возникает мысль об отождествлении Иоанна с Даниилом Галицким. Однако Даниил по папским буллам известен, и он в них упоминается четко по, имени. Среди галицко-волынских князей никто по имени Иоанн не упоминается. То же можно сказать относительно Смоленского, Чернигово-Северского, Рязанского княжеств. Остается лишь полоцкий князь, носивший языческое имя Брячислав. В то время Брячислав действительно находился в сложном положении. Его зять Александр Ярославич был слишком занят внутренними делами Владимиро-Суздальской земли и новгородскими проблемами. Обращаться к Даниилу Романовичу Галицкому значило становиться в зависимость от этого сильного княжества. Поэтому в данной ситуации вполне естественным выглядит обращение к Римской курии.

Данная булла помогает более точно определить время вокняжения в Полоцке литовского князя Товтивилла: 1246–1252 гг. Именно с этими событиями можно связывать рассказ белорусско-литовской летописи о завоевании Полоцка. Согласно генеалогическим отступлениям Ипатьевской летописи, Товтивилл был братом Ердивилла к племянником жмудского князя Выкинта. В XIII в. жмудская ветвь литовского княжеского дома развила большую политическую активность. Мингайло, захватывавший Полоцк, происходил также из жмудских князей.[92] Если Мингайло и существовал, то, очевидно, он являлся братом Товтивилла.

3. Полоцкие уделы в XIII в.

Необходимо также отметить, что борьба происходила и за другие полоцкие уделы. Минская земля начиная с XIII в. перестала быть уделом Полоцкой земли и вошла непосредственно в домен полоцкого князя.

Иное положение занимал Друцкий удел Полоцкой земли. В нем все время сохранялись собственные князья. В то же время следует заметить, что в первой половине XIII в. друцкие князья не упоминаются в качестве союзников полоцких князей в борьбе против литовской угрозы и немецких захватчиков. Никаких совместных акций полоцкий и друцкий князья не предпринимают. Друцкие князья совершенно не участвуют во внутриполитической жизни Полоцкого княжества. В западнорусской летописной традиции или, точнее говоря, в белорусско-литовской, сохранилась память о раздельном существовании Полоцкого и Друцкого уделов в XIII в.

Польский хронист М. Стрыйковский привел интересную родословную друцких князей (в данном случае приводится только начало):

• Роман Мстиславич Галицко-Волынский, ум. в 1205 г.

• Всеволод Мстиславич (Белзский удел)

• Александр Всеволодович Белзский

• Роман Александрович Волынский

• Михаил Романович

• Семен Михайлович (от этого князя пошла дальнейшая ветвь друцких князей)[93]

Эту родословную сравнительно редко использовали в специальной литературе. В основном она приводилась в генеалогических справочниках. Первым это сделал П.В. Долгоруков.[94] Н.А. Баумгартен в своих работах выступил категорически против подобных трактовок. Он считал, что князья Друцкие, действовавшие в XIV в., происходят от предшествующей ветви друцких князей (XII в.).[95] Правда, чем заполняется данный пробел, Н.А. Баумгартен не уточнил. Друцкий князь Семен Михайлович, впрочем, как и другие западнорусские князья, упоминаемые во II-м Белорусско-литовском летописном своде, Н.А. Баумгартеном как достоверная историческая персоналия не рассматриваются. Правда, надо заметить, что никаких серьезных аргументов в пользу своего мнения Н.А. Баумгартеном не приводится.[96] Между тем в свете приведенных выше рассуждений вопрос о происхождении друцких князей приобретает принципиальное значение. Для его выяснения и необходимо вновь обратиться к Хронике Стрыйковского.

Исследователи неоднократно отмечали, что М. Стрыйковский использовал весьма широкий круг русских и в особенности литовско-белорусских летописей.[97] В ряде случаев Хроника Стрыйковского сохранила уникальные сведения, неизвестные другим источникам. Например, Стрыйковским указан, пожалуй, самый ранний случай разгрома ордынцев русско-литовским войском.[98] Родословная друцких князей могла быть взята Стрыйковским из какого-либо неизвестного, не дошедшего до наших дней источника, достоверность которого определить сложно, но во всяком случае общий уровень достоверности «русских» известий Хроники по периоду XIII — пер. пол. XV вв. не позволяет с ходу ее отвергнуть.

Вторая редакция Белорусско-литовской летописи подробно излагает историю формирования территории Литовского государства в XIII в., затрагивая некоторые уделы Полоцкой земли, в частности Друцкий.[99] Упоминается и князь Семен Михайлович, что в свою очередь подтверждает известия М. Стрыйковского. Второй свод также содержит сказание о друцких князьях: великий князь Дмитрий сбежал от татар в Чернигов, а оттуда, услышав «ижь мешкають мужики без государя а зовутся дручане», пришел в их область, «зарубил» город Друцк и стал великим князек друцким (этот рассказ приведен в летописях Красинского, Рачинского и Румянцевской).[100]

Необходимо отметить, что в белорусско-литовских летописях не сохранилась родословная друцких князей, а вместо нее имеют место вышеприведенные глухие упоминания. Это объясняется тем, что литовской историографии XV–XVI вв. невыгодно было представлять древнее происхождение русских князей, в особенности сохранивших уделы на территории будущей Белоруссии. Польским историкам, наоборот, имело смысл использовать сообщения различных поздних южнорусских и западнорусских летописей. Типичный этому пример — «Русская хроничка» Стрыйковского.[101] В этой связи следует подчеркнуть, что два приведенных известия Белорусско-литовского свода вызывают определенные сомнения.

Вместе с тем, учитывая указанные возможности М. Стрыйковского относительно использования многих до нас не дошедших материалов и возможность использования составителем Белорусско-литовского свода некоторых западнорусских и южнорусских источников, также до нас не дошедших,[102] следует признать, что известие о вокняжении в Друцке новой династии представляется вполне реальным.

Теперь необходимо рассмотреть возможности захвата Друцка представителями той или иной княжеской линии. Из возможных претендентов на Друцк следует выделить следующие княжества: Галицко-Волынское, Владимиро-Суздальское, Смоленское, Чернигово-Северское, Муромо-Рязанское (хотя последний вариант представляется крайне маловероятным). В данном случае следует подчеркнуть однозначный вывод, вытекающий из сопоставления летописных текстов, — династия друцких князей не имела литовского происхождения:

1. Друцкие князья не фигурируют в качестве литовских Гедиминовичей ни в каких родословных (ни в польских и литовских, ни в русских).

2. Друцкие князья упоминаются как совершенно самостоятельная линия в первой половине XIV в. Далее белорусско-литовские летописи не настаивают на литовском происхождении друцких князей (хотя во многих случаях для белорусско-литовских летописей были характерны большие генеалогические примечания о литовском происхождении многих русских князей), а в данном случае специально подчеркнуто происхождение друцких князей от русского князя Дмитрия.

3. Друцкие князья в XIV в. проводили совершенно независимую от великих князей литовских политику (порой даже противоположную. Друцкий князь Иван принимал участие в татарско-русском походе Товлубия на союзника литовского князя, смоленского великого князя Ивана Александровича).[103] Таким образом, вариант с литовским происхождением должен быть полностью отвергнут.

Владимиро-суздальские князья теоретически могли захватить Друцк. Они обладали для подобной акции достаточной силой влияния. Однако данному утверждению противоречит целый ряд обстоятельств.

Во-первых, по истории Владимиро-Суздальской Руси того периода сохранились подробные летописные статьи во многих известных нам летописях. Поэтому такое событие, если бы оно и произошло, вероятнее всего, нашло бы отражение на страницах летописных сводов.

Во-вторых, генеалогия всех владимиро-суздальских князей хорошо известна. Среди князей ростовских, ярославских, углицких, переяславских, московских, тверских, суздальских, юрьевских, стародубских на указанный период не упоминаются князья не только с именами Дмитрий, но и Михаил.

В-третьих, владимиро-суздальских князей прежде всего интересовал Полоцк, а не южные земли полоцкого княжества.

Среди смоленских князей имена Михаил и Дмитрий не фигурировали.

Перечень смоленских князей того периода следующий:

• Мстислав Романович (убит в 1223 г.)

• Святослав Мстиславич (упом. в 1232 г.)

• Изяслав Мстиславич (упом. в 1236 г., 1252 г.)