Мои друзья и знакомые

Я долго попрекал Володю тем, что он не личность, а мое отчество. Но мы сделали совершенно правильно. За нашу незлобивость на следующий день мы получили два одноместных номера и до конца работ жили, как короли, при том, что почти все понаехавшее начальство жило в номерах двухместных и трехместных. Работа шла на этот раз уже в более нормальном темпе. Заливали метанол, благо тайги вокруг не было и подъезды к трубе были без больших проблем. Был вопрос — сколько еще нужно метанола, но тут я нашел ответ, чем впоследствии очень гордился.

Мне удалось отобрать буквально капельку водной фазы. Я тут же поехал с пробой в близлежащую Уфу. Дело в том, что именно там находилась моя альма матерь Нефтяной институт, где работала куча моих приятелей и я мог надеяться на хроматографический анализ. Из этого ничего не получилось — проба была чересчур уж мала. Но я ночевал у моих родителей и в библиотеке отца нашел довоенный десятитомный Политехнический справочник, а в нем температуры замерзания водно-метанольных смесей. Отбранная мной капелька была жидкой и, значит, я определил нижнюю границу содержания метанола в водной фазе трубы.

А раз так, можно было прикинуть, сколько еще нужно его добавить, что мы и доложили начальству наутро.

Среди остального, из той аварии запомнилось, как мы с Фридландом заходим в туймазинский универмаг и видим очередь, сплошь мужскую, в парфюмерный отдел. Мы было предположили, что за тройным одеколоном, а нас поправили — тройной был позавчера, так очередь была до входной двери. Это за «Шипром». Действительно, в ту пору в городе был пленум райкома, так продажу алкоголя на это время запретили.

Дело и на сей раз закончилось благополучно и мы с ним приобрели репутацию испытанных аварийщиков, борцов с гидратами. Невдолге в Краснодаре прошел Техсовет министерства, на котором Владимир Яковлевич выступил с предложением создать в переработке нефтяного газа постоянную группу специалистов по ликвидации аварий, без отрыва от рабочих мест, конечно. С тем, чтобы эта группа была заранее снабжена инструментом, пробоотборниками, бивачным оборудованием, т. е палатками и спальниками. И, закончил он: «Легким стрелковым оружием на случай размещения в тайге». Техсовет встретил эти слова веселым смехом. И совершенно напрасно, кстати, потому, что при ближайшем обследовании пуска стокилометрового Варьеганского газопровода команда краснодарцев, ночевавшая на трассе в палатке, увидела вечером у своего костра забредшего из леса медведя. Они так дружно все заорали, что мишка напугался и побежал назад в тайгу, оставляя за собой следы своего испуга.

Жизнь продолжалась, теперь под руководством Фридланда шла разработка компьютерных программ и текста Инструкции по расчету двухфазных потоков газа и жидкости. В этой работе я уже не принимал участия, но следил с интересом. Я продолжал ездить в головной институт, всегда с удовольствием встречался с Володей. Один раз мы в выходные вместе с ним сходили с палаткой на ближнюю к Краснодару невысокую горку Папай. Среди прочего он показал мне тогда в лесу знаменитый гриб-убийцу бледную поганку, которую я знал до того только по книгам. Он вообще был знаменитый грибник, собирал грибы и на Кавказе, и в командировках по Сибири и Коми. Помню, как он угощал меня у себя дома маринованным съедобным мухомором — цесаревым грибом, который я попробовал впервые. Научил он меня и тому, как собирать кизил, так что я однажды набрал целое ведро, сварил ночью у него дома варенье и привез в Нижневартовск — побаловать сына и жену.

Сходили мы с ним однажды на байдарке по Кубани от города до близкого Шапсугского водохранилища. Он добыл в турцентре трехместную польскую байдарку с деревянным набором и мы погрузились в нее впятером: я, В.Я., Лиля, Юрочка Сатырь и собачка Тика. Для всех, кроме меня, байдарка была новым жанром, но они прекрасно освоились, сидели, а Володя с Юрой и гребли, вполне безопасно, если не считать Тики, пытавшейся иногда рычать на рыбаков или проезжавшие мимо реки машины. Заночевали на каком-то островке, попели песенки Городницкого, в том числе впервые привезенную мной из Москвы «Гваделупу».

Такие, брат, дела… Такие, брат, дела — Давно уже вокруг смеются над тобою.

Горька и весела, пора твоя прошла, И партию сдавать пора уже без боя.

На палубе ночной постой и помолчи.

Мечтать за сорок лет — по меньшей мере, глупо.

Над тёмною водой огни горят в ночи — Там встретит поутру нас остров Гваделупа.

Поужинали, сварив прихваченного в магазине поросенка. В ту пору в Краснодаре можно было найти совершенно экзотичных для Москвы поросят, свиные ножки и уши. Я было как-то этим восхитился, на что собеседники мрачно меня спросили: «А ты не скажешь, куда вся свинья-то делась?» Действительно, к тому времени продовольственные проблемы коснулись и Кубани. Помню, как тот же Фридланд рассказывал мне свежий краснодарский анекдот о человеке, заходящем в расположенные супротив один другого на улице Красной магазины «Мясо» и «Рыба» и растерянно спрашивающем: «У вас что, нет мяса? », на что ему отвечают: «Вы путаете. У нас нет рыбы. Мяса нет в магазине напротив».

У меня в ту пору шла эпопея с количеством газа, сгорающего на факелах Западной Сибири, но я довольно нервно встретил новую Володину проблему. Дело в том, что наш директор решил стать доктором наук. Он был по природе мужик очень неглупый, неплохой организатор, умевший ладить и с Москвой, и с краевым начальством, сумевший довести контору от комплексного отдела Донецкого ЮжНИИгипрогаза до всесоюзного НИПИ, головного института подотрасли с десятиэтажным зданием на главной в Краснодаре Красной улице. Но вот до смерти захотелось ему стать д.т. н… А в Киеве нашелся такой научный пролаза доктор наук Каневец, который подрядился ему такую диссертацию организовать. Что-то там на тему эвристических схем, эксергии и прочих впечатляющих ученых слов. Каневец, к слову, и нынче не пропал, числится он «профессором. академиком 4-х украинских и 9-ти иностранных академий наук (Россия, Англия, США)». Академии все хальповые, конечно, но звучит, так ведь?

Но нужен ведь и тот, кто будет считать и писать текст. Вот они и наметили на эту роль Фридланда. Ему это совершенно не нравилось, он хотел заниматься трубами, но и отказать директору трудно же. Я ему от себя давал советы — как саботировать это дело. Что отказываться ни в коем случае не надо, надо браться за дело с энтузиазмом, но делать его откровенно плохо, чтобы поняли твою непригодность. Ему это было трудно, работать плохо он не умел. Но старался, как мог.

Тем временем в стране началась Перестройка. Я практически сразу подался в демократы, участвовал в учредительной конференции Демплатформы, организовал у себя в Нижневартовске партклуб и вообще был полон надежд. Володя поддавался довольно туго. Он и раньше когда я заводил диссидентские разговоры, их не очень поддерживал, хотя видно было, что про людей за красной стеной с зубцами он все понимает. К примеру, говоря о своих маршрутах в Таджикистане он не молчал о «мертвых» кишлаках, куда в свое время землю для посева привозили из долины в мешках. Эти кишлаки простояли на одних и тех же местах со времени заселения Согдианы, перенесли и походы Искандера Македонского, и арабов, и даже Чингисхана. Погибли они по приказу своего местного начальства, массово переселявшего горцев вниз, где они должны были выращивать небывалые урожаи «белого золота». Ничего особенно хорошего ни для горцев, ни для хлопководства от этого так и не вышло, потому, что горные памирцы за тысячелетия адаптировались к разреженному воздуху высоты и в долинах у них заболевали легкие. Фридланд своего отношения к этому никак не скрывал.

Но все же он старше меня на тринадцать лет, вырос при Дяде Джо, из авиационного его отчисляли за репрессированного родственника, пару раз в жизни, в Киеве и в Краснодаре с ним расправлялись с помощью парторганов. Так что язык ему хорошо завязали. Тем более, что с началом Перестройки рядом со зданием института появился плакат. На нем была изображена птичка с широко открытым клювом и слова «Если ты говоришь, что думаешь — думай, что говоришь».

Но году к 90-му и он получил надежду, стал участвовать в работе городского Демклуба, стал потом доверенным лицом по выборам в Народные Депутаты известного Олега Калугина, ездил по краю. Я от него возил Калугину в Москву какие-то бумаги. Я всем этим живо интересовался, даже написал для них листовку «Казаки, голосуйте за чекиста! », где объяснял, что этот — не из тех чекистов, что гнобили Кубань в Голодомор, а совсем наоборот. Когда Советская власть собралась приказать долго жить, у них в Демклубе очень муссировался вопрос о переименовании города назад в Екатеринодар. Одним из немногих противников этой идеи был Володя. Он пытался втолковать собеседникам, что это ведь она, Екатерина разогнала Запорожскую Сечь, а казаков сослала на Кубань. Но без большого понимания.

Время шло. Я из института ушел, вернулся в Москву, стал работать сначала в странной конторе по экспорту сжиженного газа «Петролсиб» техническим экспертом, три ночи провел у Белого Дома, потом перешел в нижневартовское управление «Черногорнефть» московским представителем. Проблемы, новые знакомые, хождения в «Роснефть» и Минэнерго, деловые ужины в валютных ресторанах, Центр Международной Торговли на Краснопресненской набережной, первые поездки за рубеж: в получившую независимость Литву, в Париж, в Сингапур, Гамбург и США. Из прежних знакомых я, в основном, поддерживал контакты со старой коллегой и приятельницей Таней Пипой и ее мужем Валерой. Или, может быть, они поддерживали эти контакты. Фридланд на моем пути теперь не попадался.

А дела у него, как потом выяснилось, шли не особенно хорошо. Вообще свое материальное положение он коротко характеризовал так, что в конце 50-х после защиты кандидатской он сразу вышел на высокий уровень зарплаты. Четыре тысячи рублей году к 60-му, действительно, получали не так многие. И с тех пор его обеспеченность небыстро, но неуклонно падала. Но в начале 90-х падение стало заметным. Инфляция, а зарплата в деревянных все та же. Вокруг люди, в том числе его бывшие мюриды, как-то крутились, создавали кооперативы, делали работы для фирм по всей стране, торговали. Кое-кто и заметно разбогател. Но для него тут места как-то не находилось. Я-то об этом ничего не знал.

Моя работа в «Черногорнефти» закончилась, в большой мере потому, что мне совсем не нравились новые знакомые моего босса. Они производили на меня впечатление вежливых и общительных гангстеров, особенно широко известный ныне Алишер Усманов, тогда рекомендовавшийся, как лоббист, и явно нацелившийся на нефтедоллары нашей фирмы. Я решил, что и один не пропаду, и сделал свою домашнюю фирмочку «Техническое бюро», созданное, как я говорил с гордостью, без единого рубля взятки. Давал консультации по нефти и газу, делал небольшие работы для старых знакомых по временам «Покорения Сибири». И вот однажды Татьяна Пипа, ставшая тем временем завлабом по ресурсам нефтяного газа ВНИПИГазпереработка, предложила мне на основе трудового соглашения поруководить их работой по измерению фактических ресурсов на Красноленинском месторождении на западе Ханты-Мансийского округа. И сразу сказала мне, что в участниках будет Володя Фридланд. Я очень обрадовался и сразу согласился.

Прилетел я в Нягань и почти сразу увидел и Владимира Яковлевича и других участников работы. Увидел и Таню, но она только представила нас местному начальству, разместила девочек-пробоотборщиц в какой-то пустой квартире, а нас с Володей и еще одним сотрудником в общежитии и улетела назад. Работа пошла довольно бойко — все-таки опыт, с факелами мы умели работать. С местными работниками мы сошлись неплохо и замглавного инженера даже попросил нас помочь ему в уборке его картошки. Ну, действительно, помогли ему выкопать, потом он нас хорошо угостил в своей будке на участке. Одно горе, Володю неожиданно прихватил сильный радикулит, выяснилось, что нагибаться и копать он не мог. И очень чувствовал себя неудобно — все работают, а он не может. Я его утешил, сказав ему: «Ты будешь у нас за представителя райкома. Будешь ходить рядом и говорить: «Лучше надо работать, товарищи! »» Конечно, мы все хорошо помнили советские выезды горожан на сельхозработы. Работу мы сделали и я еще раз, по-моему, уже в последний, приезжал в Краснодар писать отчет. И мы опять расстались.

Года через два, я уже проводил тогда сына и его семью в Штаты, да и сам уже задумывался об отъезде, раздается звонок: «Это Фридланд. Я в Москве, в Центральной Клинической Больнице Министерства Путей Сообщения». Я тут же собрался и поехал. Это в Лосином Острове, ехать через метро «Улица Подбельского», потом автобус. Добрался я, увидел Володю. Оказались плохие дела, у него болезнь крови. Если убрать жалкие слова и как бы научную эквилибристику — рак крови, сказалось, быть может, его многолетнее хождение по высокогорьям под ливнем космических частиц, послали вот сюда. Ну, палата на шесть человек, всё по-советски. Приезжал я еще вместе с женой, привозил фруктики, какие-то нужные шприцы, которых в клинике не было и надо покупать самому больному. Оказалось, что и вообще почти ничего нет, как и в других больницах, ни лекарств, ничего. Покупай сам! А у Фридланда и денег нету. Как это получается, при том, что у него в Краснодаре полно учеников, я не стал и спрашивать.

На счастье, у меня в то время была хлебная работа. Мой старый нижневартовский знакомый Витя Сергеев работал в ту пору руководителем в совместном российско-британском предприятии, офис которого находился в нескольких кварталах от моего Безбожного переулка. У них было в Коми республике, рядом с городом Печорой месторождение с нефтью, застывающей уже при плюс тридцати. Так называемая тиксотропия, структурная вязкость, при которой нефть движется, но если остановится — так уже трубу не запустишь, нефть с места не сдвинешь. Вот они неплохо платили мне за решение этой задачи. Сначала-то я принанял докторшу наук из ВНИИ НП, специалиста по присадкам, привез ей пробы нефти из Печоры. Она свою работу сделала, но оказалось, что присадки позволяют снизить допустимую температуру только градусов на пятнадцать. Этого было мало, надо было искать другие пути, например, гидравлические. Я и решил привлечь Володю к работе. Ну, он лежит, но считать-то может, мозги работают, это хорошо видно! Привез ему калькулятор с двумя памятями, пару общих тетрадей, набор авторучек.

В конце-концов задачу мы решили. Получалось так, что сдвинуть с места многокилометровую пробку не хватает давления. Но если пробка разбита на множество, между которыми пузыри газа, то каждая пробка сдвигается отдельно, дело идет постепенно и перепад давления нужен не такой уж большой. Надо иметь такие пузыри, но тут уже помогает профиль местности, да, в случае необходимости можно заранее выполнить нужный профиль трубы с вертикальными изгибами. Надо только транспортировать эту нефть вместе с нефтяным газом от скважины до точки смешения с более легкой. Володя сделал изящную, как всегда, матмодель и все просчитал. При каждом приезде в ЦКБ я привозил ему фрукты, какой-нибудь другой харч небольничного характера и то, что он просил купить в городе. А забирал листочки с выкладками для отчета. К сожалению, дело до внедрения не дошло, потому, что британская фирма, повозившись в Коми, поняла, что в России каши не сваришь и прикрыла дело. Остался на память патент с нашими именами, который я оформил уже после его смерти. Но и на моем договоре Вова заработал пару тысяч долларов, что вполне оплатило все его лекарства и другие московские расходы.

Он, как казалось, пошел на поправку и мы прощались с ним, уверенные в скорой встрече. Мы-то с женой уезжали в давно запланированный отпуск за границу, на целый месяц в Израиль и Грецию. Но когда мы вернулись, оказалось, что его уже нет. Мы опоздали на несколько дней. Приезжала Лиля, забрала его тело, хотела, говорят, со мной встретиться, но вот не сошлось. Для меня это было большим ударом, мы были знакомы и сотрудничали уже почти девятнадцать лет, он стал одним из самых моих близких друзей. Но что тут сделаешь! Мне говорят, что незадолго до смерти он говорил по телефону со своей сотрудницей и ученицей Валей, неожиданно просил прощения за «свой тяжелый характер». Значит — чувствовал близость итога. Но я-то не знал!

В Краснодаре я больше не был, на могиле его так и не побывал, а в январе 1998-го уехал навсегда к сыну в США. Насколько я знаю, его на Кубани помнят. Ученики, которых он учил работать в науке и ходить в горы, в том числе Юрочка Просятников, до прошлого года, когда умерла и Лиля, встречались у вдовы в день его рождения 5 февраля. И сейчас добиваются, чтобы его именем назвали перевал не очень далеко от Эльбруса. Дай им Бог удачи! Да и нет ничего удивительного, очень уж хороший и яркий был человек!

Наверное, другие, те, кто ходил с ним в горные маршруты, кто был в одной связке, кто работал с ним раньше, кто был с ним постоянно, расскажут о нем лучше. Но я рассказал то, что помню, что могу. Может быть в этом тексте слишком много меня самого. Ну, так это ж мои воспоминания, я иначе не сумел справиться с задачей.

Послал я этот текст вышеупомянутому Просятникову. Он, в общем-то, одобрил и прислал мне описание некоторых эпизодов, которые я добавил к своему рассказу. Спасибо ему за это.

Светлая память нашему общему другу Владимиру Яковлевичу!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Фото, связанные с В.Я. и присланные мне Просятниковым. А у меня и фото не осталось…

Тетушка Сара и Батыр Ежов

Очень интересная статья о женах Ежова[11] в сетевых "Заметках по еврейской истории" подбила и меня. Дай, думаю, и я доложу общественности один фактик из жизни любимого персонажа Джамбула Джабаева. Но начнем не с батыра, а с покойной тетушки моей жены. С Сары Исааковны Абрамсон.

Вот кто почти до самой своей мучительной смерти сохранял жизненную активность. Приехала она как-то к нам в гости в Нижневартовск. Через пару дней за ужином oна что-то такое рассказывает, ссылаясь на своих новоприобретенных за время прогулки по городу знакомых. Жена обалдела: "Сара, откуда у тебя здесь знакомые?" А я ей разъясняю: "Ну вот, — говорю, — иду, скажем, по улице я. Ко мне подходят и спрашивают: "Как пройти во Второй микрорайон?" — "Налево". И отбой. А Сарочка ответит: " Знаете, я сама не из Нижневартовска, я москвичка, приехала тут к племяннице в гости. Но очень хороший город, милые люди, красивая река и я думаю, что и микрорайон тоже хороший" — Ну, и готово начало знакомства".

Она, как понимаю, в юности была такая же энергичная. Достаточно сказать, что у нее трудовой стаж был с тринадцати лет, когда она работала юным диктором в редакции "Пионерской правды по радио" — была такая, предтеча хорошо нам всем знакомой "Пионерской зорьки".

А в одна тысяча девятьсот тридцать шестом году, Сара как раз окончила техникум по нормалям. Она всю жизнь потом проработала в машиностроении, и во время войны в Танкограде, на московских заводах, и в Станкине, а лет тридцать до пенсии была в известном ЭНИМСе. А по-первости ее, как отличницу, распределили в центральный аппарат НКВД. В те самые кровавые еврейские палачи, про которых классик так любил вспоминать Солженицын. Им же тоже нужны специалисты: химики, машиностроители, горняки и прочее.

Сейчас, конечно, страшно звучит — Лубянка. А тогда она даже обрадовалась — хоть энтузиазм звал на стройки пятилетки, но мама болеет, так далеко от не уезжать не хочется.

А тем временем происходит тот самый пленум, руководство меняется, старые кадры идут в распыл, новые делают карьеру — а она такая была энтузиастка, что прямо в логове находясь так ничего и не понимала. В позднейшие-то времена и до нее дошло, выпрашивала у меня самиздат почитать и в ЦДЛ на всякие опальные вечера с сестрой Аней ходила, а тогда… я иногда думаю, не с нее ли Гайдар пионервожатую Натку в "Военной тайне" писал, знакомы-то были хорошо. Вот такая же восторженная была девушка, судя по тому уровню восторженности, который она до старости сохранила. Поняла она тогда одно — что у нее совсем нет работы, никто ей ничего на экспертизу не дает и вообще в их комнатку никто не заходит — забыли. По коридорам, видимо, окровавленных троцкистов там не таскали, во всяком случае, на их этаже, а под крышу она не поднималась. А ребята пишут, как работа идет, кто с Магнитки, кто из Бобриков. Кто уже начальник цеха, во всяком случае, все при деле. Кроме нее. Начала Сара писать докладные, что просит ее с Лубянки отпустить и направить на производство. Отказывают. Она опять. И опять отказывают.

Вот сейчас появится Батыр Ежов.

Однажды вечером умная Сара нарочно задержалась у себя в отделе, хоть там и днем делать нечего. Написала очередное заявление, подбавив пафоса про пятилетку и кадры овладевшие техникой. Берет этот листик и идет к кабинету наркома. В моем представлении, там у входа должен его покой охранять минимум воздушно-десантный полк — но я там не был, а она была. И, по ее словам, дождавшись, когда помощник пойдет, пардон, в туалет, Сарочка впорхнула в кабинет и с этм листиком к столу начальника. Я, положим, тоже так заходил, но это, все-таки, были министры по нефтяной части, и сильно после борьбы с культом личности. А она к этому, к батыру. "Сил, — говорит, — нет, Николай Иваныч, все наши ребята на производстве, одна я тут в молодые свои годы сижу без пользы, скоро все забуду!" — и слезу в голос.

Оторвала, одним словом, от сочинения расстрельных списков да заговоров, может, кто в результате неожиданно жив остался.

Могу себе представить, да и сама она вспоминала, что посмотрел он на нее с большим отвращением, несмотря, что была она тогда очень хорошенькая, знаете, в стиле "Роза Сарона", это и на фото видно. Позвал помощника: "Ты, — говорит, — где-то шляешься, а тут вот эта комсомолка пришла. Я ей бумагу подписываю, а ты проследи, чтобы завтра ее тут духу не было, больше не отрывала от работы" То есть, Сара, конечно, очень скоро узнала, что Н.И.Ежов — полный негодяй, а потом еще выяснилось, что страшный преступник. Но вот за то, что он ее отпустил, всю жизнь была глубоко в душе признательна. Не уйди она тогда, точно за компанию с кем-нибудь и ее шлепнули бы. По принципу — "там сначала режут, потом считают".

Вот и всё

Мой друг Юра Сатырь и галицийские шабашники

Западная Украина всегда была далекой от основного направления моей жизни. Как-то у меня жизнь протекала более или менее вдали: Урал, Дальний Восток, Москва, Самотлор, Коми, опять Москва, теперь вот Иллиной. Но, правда, жизнь все-таки шла и увидеть пришлось немало, и из самых разных точек наблюдения. Конкретно с галичанами я, как выше и говорилось, сталкивался в основном in partibus infidelium, т. е, в основном у нас же в Российской Федерации. Особенно в Западной Сибири.

Вообще-то, по всей сельской местности Сибири и Дальнего Востока, как весна, так в советское время появлялись строители-шабашники из Чечни и Армении — "грачи" по местному наименованию. Так и называлось: " Грачи прилетели". По-другому — строительство хозспособом. А вот в нефтяной Западной Сибири в этом амплуа выступали в основном украинцы. Может быть, потому, что на Украине тоже есть два района нефтедобычи: старый — в Ивано-Франковской области и новый, т. е. тоже уже теперь старый — под Полтавой. По мере умирания этих районов освобождающиеся кадры знакомых с нефтью людей и организаций и подавались в Югру на подмогу к " Татрам, татарам и тракторам" по местному присловью. Были вахтовики, что прилетали на две недели ивано-франковскими рейсами. Были и мощные организации — вот к примеру наши с женой друзья в Ноябрьске жили в "Поселке Украинских Строителей" и табличка с названием улицы там на двух языках "Ул.

Дорожная" и "Вул. Шляхова". Были и маленькие артельки, что-нибудь строившие по лету тем самым "хапспособом". В любом ханты-мансийском либо ямальском городке как посмотришь за забор детсада — так там врыты резные деревянные идолы галицийской работы. Прям остров Пасхи! И в ресторанах тоже обязательно щиты с деревянной резьбой того же происхождения.

Вот мы однажды с приятелем посмотрели, как эти строители свободное-то время проводят. То есть, работают они дотемна, как всякий нормальный человек при аккордной оплате. При этом халтурят поменьше, чем наши великороссы, и в основном там, где огрех до расплаты и отъезда не обнаружится. Это, может быть, оттого, что на двадцать восемь лет поменьше под Советами жили. Но и у гуцульских шабашников может случиться свободный день. Ну, хоть перед обратным самолетом. А мы с приятелем…

Ну, никак не могу удержаться, чтобы приятеля не представить. Рост метр девяносто пять при весе килограммов сто пять, 54-го года рождения, красавец-парень, какие-то высокие даны по карате-до, айки-до и дзю-до, кандидат в мастера спорта по горному туризму; генеральский сынок, правда, что папа после отставки оставил генеральшу сынка воспитывать, а сам отвалил с новой женой в другой город; окончил ЛГУ как астроном, не то метеоролог. Вернувшись из Петергофа на родную Кубань, попал Юрочка в команду математиков-туристов-аэродинамиков под управлением покойного Володи Фридланда по кличке "Доцент" и был ее украшением.

Прозвище, или, как теперь говорят "ник", у него было — Малыш, и я в те времена, когда мы работали вместе на трубопроводах и Юрочка часто приезжал в Нижневартовск в командировку, информировал об этом личный состав лаборатории так: " Фирма не считается с затратами.

Специально для проведения обследования Н-ского месторождения из Краснодара выписан симментальский бычок Малыш! " И воспринималось положительно, без обиды. Конечно, лаборантки и мэнээски мои понимали, что все равно не женится, но уж очень парень хорош. Хотя бы и так, так и то будет что вспомнить. Он же по доброте своей и по туристскому принципу "пить все, что горит и удовлетворять все, что шевелится", почти ни одной и не отказывал., Вот, может, когда еще судьба сведет, встретимся. Помянем его покойного учителя, моего друга Володю. Вспомним и кое-что из фронтовых эпизодов. А их немало. На обследованиях и авариях вместе не меньше года провели, куча работ совместных. Выпито, ну море не море, а хороший ручеек наберется.

Такой, знаете, лесной. С кувшинками. Однажды вместе на парусной надувнушке по Азову от Керчи до Геническа прошли, чуть в шторм не утопли, что своего времени для записи ожидает.

Летом, когда жена с сыном в отпуске в Пярну или на Черном море, Юрочка попросту у меня и останавливался. Вот, однажды мы с Малышом углядели в магазине "Сибирь" белое сухое винцо и постановили, что сегодня водку не пьем, а пойдем мы с двумя бутылочками Сильванера на берег Мертвого озера и там посидим, потрепемся "за жизнь". Мертвое, оно же Комсомольское озеро от моего нижневартовского дома в трех минутах ходу. Переходишь дорогу, за ней сразу лес, в котором по зиме на лыжах, а летом и грибов можно набрать, насыпанная среди болотца тропа — и бережок с тоже отсыпанным пляжем. Мертвое оно потому, что от торфа вода стерильная, никакая живность, ни рыба тем более, не живет. А Комсомольское по причине энтузиазма. " Все, что совершается в этом суровом краю — это настоящий подвиг! " — так и на заборе написано за подписью: Л.И.Брежнев. Поскольку озеро практически в нашем микрорайоне, туда население и искупаться по быстрому наведывается, и принять на лоне природы, благо по белым ночам и фонари ни к чему. Вот и мы часов в девять вечера пришли на бережок, угнездились на пне и сидим, кайфуем.

А в нескольких шагах от нас компания гуцулов. Т. е., может быть это как раз горожане с равнины, но это уже не нашего ума различия. Для нас с Юрой это — гуцулы. С висячими усами. Расстелили они по траве верблюжовое одеяло, чтобы сидеть, и клееночку в виде скатерти-самобранки. Все нормально, несмотря на Крайний Север: помидоры, сало, цибуля кружками напластована, хлебушек порезан и баночки с магазинной икрой баклажановой. Стопочки наполняются, что-то они промеж себя обсуждают, в общем, приятно посмотреть. И вдруг, мы даже за разговором и не уловили когда, двое из собеседников начинают драться. То есть, не то, чтобы действительно драться, а по Щедрину: " один стражается, а другой претерпевает стражение". Свалил один другого на землю и начинает его ногами в нее вбивать. Хорошо еще, босые оба. А при этом, как еще благочестивый вор Ходже Насретдину говорил, " боль намного слабее, ибо босой человек бьет пяткой, а пятка по силе удара значительно уступает носку". Юрочка мой, мастер восточных единоборств, начинает привставать, чтобы убийство это прекратить, "справедливость без границ" внедрить. И из хохлов один помоложе тоже с одеяла встает — разнимать. В это время самый старший, картинный вислоусый гуцул его останавливает. Дескать: " Не пiдлiзай, они з одного мiста — сами разберуться! " Ну это — моя версия спеллинга.

Как это на самом деле по украински пишется — теряюсь в догадках.

Молодой хохол назад садится, а я Юрочке: " Ты все понял? Не вмешивайся, мой юный друг. Они з одного мiста — мы из другого. Разберутся без нас".

Тем временем жертва ожила, отползла в сторонку — и к озеру, кровь смывать. Смыл, вытерся пиджаком — и опять за клееночку с закуской.

Смотрю — а они уже снова на грудь принимают и, что характерно, жертва с убивцем опять чокаются. Большой воспитательный эффект имела эта сценка для Малыша. После этого надолго как только у него боевой настрой, так я ему напоминал " з одного мiста". И он, как правило, остывал.

Жизнь продолжала идти. Мы вместе с Юрой съездили однажды именно что в Карпаты, в Черновцы на некую Украинскую конференцию по химической кибернетике, при том что «химической» кибернетики так же не может быть, как и «украинской». Дело было осенью 85-го, Ускорение уже шло довольно бойко по всей стране под руку с Трезвостью и вот-вот должно было превратиться в Перестройку. Но в Черновцах пока об этом не знали и на перекрестке стояло четыре магазинчика спокойно торговавшие веселящими напитками. Мы это одобрили.

Я тогда впервые увидел краешек той прекрасной альпийской зоны, с которой потом познакомился в Швейцарии, Франции и Италии. По осени везде лежали огромные груды тыкв. Прелестные цвета карпатского лесного увядания. В магазинах ореховая настойка в бутылочках в виде сельской каплицы. Ни слышно ни привычного рева тяжелых моторов, ни еще более привычного мата сельских тружеников. Люди вежливые, в шляпах ходят. Что-то, думаю, тут неправильно. В нашей стране так быть не должно. У Малыша в Черновцах родственники. Зашли мы к ним — такой там камин с кафельными барельефными плитками под барокко!

Мы и обалдели. Хозяева все нас уверяли, что-де им цыгане за эту плитку какие-то неслыханные по советскому времени деньги предлагают.

Жизнь шла и дальше. Я вернулся в Москву, Советский Союз рассыпался, я стал работать столичным представителем большой сибирской нефтедобывающей компании. Довольно много времени пришлось проводить в Центре Международной Торговли на Краснопресненской набережной. Однажды я в городе встретился с приехавшим из Краснодара в командировку Юрочкой. Оба были рады и я потащил его обедать в один из ресторанов Хаммер-центра. Выпив пару кружек хорошего пльзенского пива под «вепрево колено» Малыш такой образ жизни одобрил и вскоре я узнал, что он увел из нашего научно-проектного института в бизнес, работает "новым русским" при Мозырском нефтеперерабатывающем заводе в Белоруссии. Еще несколько раз в жизни встречались на перепутьях российской жизни, он женился наконец-то и растил позднего любимого ребенка.

А потом вдруг на меня свалилось сообщение, что Юра умер в Краснодаре от сердечного приступа. Да, мало уже осталось на свете людей из того смешного и героического времени «Покорения Западной Сибири»! Всплакнешь, а сделать уже ничего не можешь.

Мой друг Малик и Закон Гор

Без каких-либо возражений верится рассказу о том, что нынче в Чечне основные сражения происходят вокруг врезок в нефтепроводы. Одно, что дело доходное, а моральных ограничений там нету ни у боевиков, ни у федералов, ни у обывателей А и то, что надежная охрана линейных объектов дело очень сложное, тем более, в горах, где видимость затрудена. Один мой знакомый попал под повторный призыв и капитаном отслужил еще полтора года в Сороковой армии. Роту в бой на зеленку он не водил, служил по специальности, как трубопроводчик. Там прямо от Аму-Дарьи были проложены полевые магистральные трубопроводы ПМТ-100. Я с такой штукой дело имел по Дальнему Востоку, где, слава Богу, душманов не было. Собирается это дело из отрезков алюминиевой или стальной стамиллиметровой трубы длиной метров по пять на соединении вроде байонетного, что в пожарных гидрантах. Вот было проложено три, кажется, нитки, с насосными по трассе, там качались бензин и танковая дизелька для ограниченного контингента, что помогал братскому афганскому народу в его тяжелой жизни.

Так он говорил, что по пустыне — никаких проблем, а где жилуха, там кошмар, каждый день загорания. Декханин, если нужны бензик, либо солярка для лампы, он что делает? Берет ручную дрель, сверлит в укромном от шурави месте отверстие и подставляет ведро. Набрал и к дальнейшей деятельности, забить дырку хоть деревянным чопиком, как я бы сделал — а зачем? Оно и течет, к вечеру натекает хорошая лужа, муджахеды в ту сторону гранату бросят — пылает до неба, коптит местность. Назавтра все по новой, типа вечного двигателя. На каждых же ста метрах солдатика не поставишь, это придется только на охране еще одну армию держать. Но бензовозами возить еще хуже, там и горючее потеряешь, и машину, да и бойцов благодарные афганцы пришибут.

У меня однако, эти чеченские сообщения о кражах из трубы вызвали, скорей, идиллические воспоминания о раннебрежневских годах. Сидим мы со старым институтским приятелем в чешской пивнушке, что в Парке Горького, пьем завезенный в тот день на нашу удачу "Старый Прамен" под шпикачки с рогликами и травим друг другу байки о боевых эпизодах за время разлуки. Дружок мой Малик в последние годы работает в газпромовской пусконаладке, так его рассказы имеют очень разбросанную привязку по географии, от Коми до Туркмении. А тут он добрался до славного города Гудермеса, где его бригада отлаживала контрольно-измерительные приборы на трассовой компрессорной магистрального газопровода. Черт его знает, может и привирает, я за полную достоверность собственных рассказов не поручусь — тем более за него. Но звучит славно, тем более, под пльзеньское.

Я в Гудермесе не бывал, да и вообще в Чечено-Ингушетии один Грозный и видел, а по маликову рассказу там рядом с компрессорной и вдоль трубы все сады, сады. В садах, естественно, домики, а в них население, по тем временам пока еще мирное. Вот, будто бы, один из аборигенов, смышленый старичок, пригляделся к монтажникам и пусконаладчикам, кто чем занят, приходит вечерком к бригадиру киповцев в вагончик и говорит:

— Нашальник, у вас в большой трубе газа мно-ого…

— Ну, есть, конечно, — отвечает мой дружок, но пока в ситуацию не въезжает — Вот как бы по твоей маленький желтый трубка немного газа ко мне в сад привести — Да ты что, бабай, не заболел часом? Как я тебе газ приведу?

— Вон, маленький желтый трубка, который твои малшики делают.

Аксакал-то оказался вполне не дурак, подтвердив устойчивую репутацию чеченцев, как самого сообразительного, наравне с лакцами, из горских народов. Во-первых, засек, что маликовы киповцы все время возятся с присоединенной к большой метровой трубе импульсной красномедной трубкой для передачи измерительного сигнала. Такая трубочка как Аллахом создана для того, чтоб сосать газ из магистрали. А во-вторых, ущучил, что бригадир — сам не Иван, а из нацменов-мусульман, что и воодушевило его насчет возможности найти общий язык.

Его, конечно, можно понять. Не напиться у воды — это даже и урусы считают за танталовы страдания. А тут живешь рядом с большой трубой, а когда газификацию садов сделают — один шайтан знает. А платить за сжиженный пропан рядом с потоком природного газа — и дорого, и обидно. Лучше заплатить конкретным людям за дырочку. Уфимский татарин, однако — не гордый сын Кавказа. Как и все советские люди любой национальности, он очень уж большого уважения к закону и госсобственности не имеет. Но и того, чтобы непрерывно пребывать в напряженных поисках, где что украсть, хоть по мелочи — этого тоже нету.

Это уже местный обычай, заветы предков, Закон Гор.

На мой поверхностный северный взгляд, именно эта, не только местная, но и общеближневосточная, даже, пожалуй, общесредиземноморская черта, и определяет образ жизни к юго-востоку от ж. д станции Ростов-Главный. Вместе, конечно, со специально балкано-кавказскими напряженным поддержанием щек в надутом состоянии (как это теперь научно называют, культура стыда в отличие от европейской культуры совести) и маниакальным перманентным интересом к национальной теме. Честно говоря, болезненный интерес, почти поголовный у кавказцев, к тому, кто — "какой нации", в наших уральских краях в ту пору проявлялся за пределами психиатрических стационаров и особо бдительных отделов кадров довольно слабо. Сейчас-то, конечно, кое-кто из обитателей коренных российских регионов вполне мог бы обучать темпераментных лиц неместной национальности на курсах повышения квалификации, как по части грабануть, что плохо лежит, так и по национально-озабоченному идиотизму. Но вообще, как кажется, эти вещи тогда, да и посейчас, распространялись как раз с южного направления… История тоже, как будто, учит, что очень многие болезни приходили на Русь именно с Юга, по тем же маршрутам, что и чума с холерой, а не с Запада, как нам в тысячу перьев объясняют сейчас специально обученные люди.

Вернемся на Гудермесскую КС. Пожурил мой приятель дедка за его рацуху, объяснил, что за незаконную врезку в пятидесятиатмосферную магистральную трубу можно свободно получить до семи лет, и предупредил, чтобы больше разговоров на эту тему не заводил, а то будут неприятности. И, с чувством выполненного долга по спасению старика от беды, уехал в Нефтекумск, готовить дело к переезду своей бригады после окончания работ на Гудермесской КС. Вернулся, закончили работу, подписали акты, обмыли с ребятами — и на новое место. Географические названия эти — Гудермес, Нефтекумск, Буденновск — в последующие десятилетия стали очень широкоизвестны благодаря предприимчивым внучатам смышленого аксакала. Но, на всякий случай, напомню, что новая площадка от старой километрах в двухстах, часа три по сравнительно приличной дороге. Вот по этой дороге пришлось через месяц ехать Малику на попутке после матерного звонка с предыдущей компрессорной. Оказалось так, что в кабинете начальника возник тот самый аксакал со словами:

— Нашальник, в твоей большой трубе совсем газа мало стало.

— А ты откуда знаешь?

— Ко мне в сад совсем плохо доходит. Раньше хорошо было — теперь плохо. Совсем слабо горит.

Что доходит, как доходит? Дед колется, что у него в саду проведен маленький желтый трубка, прямо до газовой плиты. Начальник на глазах начинает седеть. Сверление и отвод в магистрали — это, в любом случае, куча неприятностей — а если авария?

— Кто трубку проводил, где эта трубка?

— А вот те малшики, что три недели назад уехали. Хорошо горело, пока в большой трубе газа хватало, а вот теперь, когда в большой… Совсем плохо стало.

Звонят в Нефтекумск, находят там на заводе Малика, простым русским языком объясняют, что дела яман и чтобы приезжал быстрей паровоза. А пока мой приятель едет в недоумении и догадках о происшествии, дело начинает рассеиваться естественным способом.

Пришли в дедов сад — действительно, стоит плита, к плите подведена восьмерка-красномедка, но горит, честно сказать, слабенько, правильно аксакал недоволен. Начали копать вдоль подводящей трубки и, уже за забором, через дорогу выкопали зарытый в яме большой пропановый баллон. Ну вот, по нему-то, типа, как Кювье по костям, восстановили событие преступления. Получалось так, что после первого отъезда Малика в Нефтекумск, его орлы на четыре дня остались без бдительного бригадирского присмотра. Вот тут-то их и соблазнил коварный чечен, пообещав деньги и трехлитровую банку коньячного спирта. Насчет недопустимости врезки в магистраль они, конечно, тоже знали — но если мой приятель на этом тему закрыл, то у несколько одуревших от недопития и нехватки сговорчивых баб пролетариев заработала техническая мысль и в итоге дедку было сказано:

— Ладно. Волоки банку и двести рублей. Можешь покупать плитку, завтра вечером все сделаем. Подведем газ, пользуйся.

Оно и работало бы месяца полтора, пока они все улетели бы в практически недосягаемый Узбекистан на Мубарекский ГПЗ, если б обрадованный доступностью газа хозяин не стал эксплуатировать свою новинку в хвост и в гриву. Ну, от сердца отлегло. Приятель мой вернулся к своим бригадникам, собрал их и объявил:

— Значит, так! Кто главный — не спрашиваю. Если сейчас не вернете бабаю две сотни — менты спросят. Если надо, по личному делу проверят, у кого какие раньше ходки были. Если завтра не вернем.

Зная оратора, могу предположить, что главной проблемой для него было удержать в рамках лицевые мускулы, типа знаменитой подростковой задачи — наполнить приятелю карман, не засмеявшись. Но с пролетариатом расслабляться нельзя, это мы оба знаем, сами из таких.

Еще в студенческие годы оба впервые попали в этот мир на газопроводе "Бухара-Урал" и подсели на бесшабашную перелетную жизнь. " Мы с тобою, друг, монтажники, Вся наша жизнь — езда. Нас встречают и разлучают Стуком колес поезда".

На следующий день почтенный старец получил назад свои деньги и заново заправленный баллон с пропан-бутаном. Плюс разъяснение, что за взятку сажают по Кодексу обе стороны, и ту, которая — и ту, которой.

Дедок несколько удивился, но принял к сведению. Впрочем, чего-нибудь разумного от гяурских законов он все равно не ожидал. Соответственно, и про спирт не напоминал, тем более, что происхождение его вряд ли было совсем законным. На этом дело затихло, а принципиальных борцов за гласность и справедливость в ту пору в Гудермесе не водилось. Они и в Москве-то тогда, по большей части, встречались в Институте Сербского. Через год Малик Нурмухаметович из пусконаладки перешел работать в министерство, помощником министра. Я на такую работу без приговора народного суда не пошел бы, но он справлялся совсем неплохо. Во всяком случае, мужики-производственники не жаловались, говорили, что может когда и помочь в пробивании какого-нибудь нужного дела.

Бурные вихри Постперестройки понесли его так, что, пожалуй и покруче моего. Но нынче он, слава Богу, уже на отдыхе, живет в Турции на берегу Эгейского моря, почти каждый день отправляется на своем катере на рыбаку, хотя он-то лично больше любит мясо. Очень бы хотел к нему слетать, но я теперь сильно ограничен в передвижениях. А вот мой сын с женой и младшим моим внуком уже второе лето летает к нему из Цюриха. В общем, Малик теперь на заслуженном отдыхе. Он это действительно заслужил.

Об авторе

Старый нефтяник, проработал в добыче нефти и газа три десятилетия, в том числе двадцать лет на Самотлоре, служил два года офицером на Дальнем Востоке, с 1998 года живет в США, в предместьях Чикаго. Адрес текстов в Сети http://samlib.ru/p/polo_m/.