Помоги проекту - поделись книгой:
Вот письмо, которое Александр Сергеевич послал матери и сестре, которые тогда были в эвакуации в Дербенте:
Пояснений надо совсем немного. Шурёк — это Александр Генрихович Эйгенсон, его кузен, в будущем очень известный буровик. Мария Трофимовна и Эля — мать и сестра его первой жены Анны Абкаровны. Что до усталости от кавказской экзотики и тяги к спокойному Северу, то надо, все-таки, помнить, что он родился и вырос в кавказском Армавире и северную Россию знал тогда исключительно по своим командировкам в Москву, в наркомат на площади Ногина. Просто уж очень свежа была обида.
А Баку отец любил до конца жизни, особенно интернациональный Баку своей юности. Выучил за время учебы азербайджанский язык, что с приезжими из России на национальных окраинах бывало нечасто. Потом знание одного из тюркских языков очень помогало ему и сближало с будущими сотрудниками — татарами и башкирами, совсем не избалованными вниманием приезжих специалистов к их “периферийным наречиям”. Два азербайджанских слова для него были вообще очень важными, он всю жизнь произносил их особенно выразительно: “уста”-мастер и “мюэллим”-учитель.
Так, 7 марта 1943 г. навсегда закончился бакинский период отцовой жизни. Почти вся его оставшаяся жизнь прошла после этого на Урале, в Молотовской области и в Башкирии. Но об этом — дальше.
А в Баку отца помнят даже сейчас. Когда я в начале 90-х познакомился с послом Республики Азербайджан в Москве профессором Рамизом Ризаевым, то он сразу переспросил меня — не Александра Сергеевича ли я сын? После утвердительного ответа он сразу переменил осанку, и я потом признался Рамизу-мюэллиму, что создалось впечатление — сейчас прозвучит национальный гимн. Я-то хорошо знал по статьям и докладам на конгрессах этого известного химика, а его внимание ко мне было, конечно, заслужено никак не моей скромной персоной.
В начале марта отец улетел на север, в наркомат за назначением. Летели через Сталинград, и он очень запомнил вид сверху на большой и полностью, до фундамента, разрушенный город. Фронт к этому времени ушел довольно далеко на запад, за Харьков, Краматорск, Ростов-на-Дону, оставив за собой почти миллион квадратных километров выжженной земли.
Из Москвы он уехал в Молотов (Пермь), один из главных центров Второго Баку. В 1929 г. там нашли первую нефть Урало-Поволжья, а в 1936-м начали добычу на Краснокамском месторождении, в 30 км от областного центра. Собрались строить большой нефтеперерабатывающий завод, но началась война. В августе 41-го эвакуировали крекинг-завод из Бердянска (тогда — город Осипенко) на Азовском море.
Ну, что значит — эвакуировали? Колонны и печи не увезешь, вывезли работников завода, демонтировали какие-то насосы и измерительные приборы, забрали приготовленные для ремонта (лето же!) трубы и оборудование, кое-какие реагенты. А остальное взорвали, чтоб не доставалось врагу. Привезли личный состав и матценности на берег Камы и начали строить завод, т. е., для начала пилить и корчевать лес на площадке и параллельно проектировать. Люди кое-как поместились в бараках и в избах у местных мужиков. Во всяком случае, известно, что “15 августа 1942 г. заместитель председателя исполкома Молотовского областного Совета депутатов трудящихся В.Ф. Тиунов предложил Краснокамскому горисполкому (К.А. Непомнящих) предоставить строительству Молотовского крекинг завода 6 тыс. кв.м. жилой площади для расселения прибывающих на строительство рабочих и инженерно-технических работников”.
Александр Сергеевич сначала полгода проработал начальником техотдела Молотовнефтекомбината, которым руководил его старый бакинский знакомый, знаменитый буровик Эйюб Измайлович Тагиев. Рядом начальником отдела бурения был “Шурёк”, его двоюродный брат Александр Генрихович Эйгенсон. Совпадение имен и фамилий вызывало некие… ну, скажем, необычности. Тагиев, чтобы не писать все подробно, стал экономно ставить на бумаге “АС” — если она касалась переработки и должна попасть к Александру Сергеевичу, или “АГ” — если дело было о бурении и исполнителем должен стать Александр Генрихович. Через некоторое время начальник, совсем обнаглев, стал просто писать: “С” или “Г” — ограничиваясь, как видите, инициалами отчеств.
Да и со стороны. Однажды у отца зазвонил телефон. “Кто говорит?” — “Папанин”. Тот самый, сo льдины. В это время он уже не в палатке на Полюсе, а служит начальником Главсевморпути и уполномоченным Государственного комитета обороны по перевозкам на Севере. Отец обалдел, но и сам представился: “Эйгенсон” — “Тебя-то мне и надо! Тебя ведь Шурой зовут? Слушай, Шура, мне нужно для Севморпути одну вещь. Одну, всего одну буровую установку!” — “Но у меня нет таких вещей, Иван Дмитриевич”, - “Всего одну! У тебя таких много, я знаю!” И со всем своим грубоватым обаянием навалился по проводу. Еле-еле удалось ему внушить, что хотя и Эйгенсон, и, действительно, Александр — но другой человек и из другого отдела, помочь не может. Понял и бросил трубку, но дяде Шуре почему-то не перезвонил. Может, нашел где-то в другом месте или отпала потребность.
Через полгода отца назначили директором того самого строящегося завода. Он переехал в Краснокамск из гостиницы-”семиэтажки” в областном центре. НПЗ к этому времени уже работал, принимал нефть, давал бензин и мазут, но работы было еще невпроворот. Кто строил? Частью эвакуированные из Приазовья работники, частью местные, частью подневольные спецпереселенцы и трудармейцы. Работа, конечно, тяжкая, особенно с учетом северо-уральского климата. Отец написал потом для заводского музея небольшие воспоминания, цитату из которых недавно привела лукойловская газета “Пермская нефть” (
Мой папа вообще тогда впервые увидел настоящий метровый снег, сугробы, метели и прочие российские прелести. Ни в Армавире, ни в Баку ничего подобного не водилось, а довоенные командировки в Москву и Ленинград тоже дать хорошее представление не могли. Он, кстати, и теперь несколько раз съездил в Москву, по тем же делам с авиабензином. Новый нефтяной нарком Седин, тот самый, который его извлек из зубов бакинских органов, включил Эйгенсона в состав
Во время одной из таких поездок на молотовском перроне к нему подошел узнаваемый по газетному фото подполковник, прославленный “Красной Звездой” и “Правдой” как “
Вернемся в Краснокамск. Разумеется, тут была та же анархия снабжения, как и при строительстве бакинского завода взрывчатки. Ну, как говорится — “Для этого вас здесь и держим”. К примеру, тут же в городке громадный целлюлозно-бумажный комбинат. Лесу у него — море, может поделиться этим главным для Приуралья стройматериалом. А на НПЗ бывают ситуации, когда какие-то налитые нефтепродуктом цистерны оказываются “больными”, текут. Положено в таком случае, не глядя ни на какие разнарядки, сливать содержимое, чтобы только не пропало. Куда — решает железная дорога или, в данном случае, руководство НПЗ. В общем, все живут и дают жить другим. Но на ЦБК появился новый директор, который начал самоутверждаться. В частности — отказал соседу в сверхлимитном лесе. — “Не положено!” — Что тут докажешь? Действительно — не положено.
Оказалась очередная больная цистерна. Слили, как и раньше, у бумажников, но не в “подарок”, а записали в счет разнарядки. Потом еще раз и еще. Вскоре от них приехали за положенным по плану. — “Все, товарищи! Вы свое на этот квартал выбрали. Вот документы, вот и вот”, - “А как же…?!” — “Не положено, спросите у своего директора”. Тот туда-сюда. Оказалось, что у палки два конца. А у его “эмки” нет бензина съездить в областной центр. Повинился, дал лесу, дальше жили как нормальные соседи.
Бред, конечно. Как говорится: “Вот Вы говорите — не может быть! И я говорю — “Конечно, не может быть.
Все давалось тяжело. И вся большая Победа, и конкретные достижения на конкретном заводе. Вот мы упомянули о местных кадрах на этом строительстве. А большую часть из них составляли 15-летние мальчишки, выпускники здешнего ФЗУ. Отец вспоминал, что как-то раз проходил мимо насосной, а оттуда какой-то смех, в общем — непроизводственные звуки. Зашел, а там стояли паровые насосы, такие, где общий шток в паровых и гидравлических цилиндрах. Очень надежная штука, между прочим. Я видел такие на московском “Нефтегазе”. Им было чуть ли не сто лет, а главный инженер никак не хотел их менять. Штоки на этих насосах ходят взад-вперед, а мальчишки-слесаря на них катаются и веселятся. Дети же! И притом, работающие по двенадцать часов в сутки, как и все.
Еще кадры поставлял НКВД. Этим, конечно, было тяжелее всего. Одним из самых больших отрядов были немки-спецпереселенки из Поволжья и других областей. Одна из них оказалась отцовой старой знакомой. Эта история началась в середине 30-х в Баку, где одной из ярких дам в их компании была некто Женя, по прозвищу почему-то “Коварная маркиза”. Работала она лаборантом в их же НИИ. Общались на вечеринках, ходили всей компанией в театр, филармонию. Одним словом — “наш круг”. А тут идет он утречком пешком из своего коттеджа на завод, а мимо гонят колонну. Грязные, конечно, оборванные. Вдруг одна подбегает к нему и говорит: “Вы меня не помните, Александр Сергеевич? Я — Женя!” Ну, вспомнил. Действительно, она — немка, а по тому времени это уже состав преступления. А что он может? Она уже в колонну вернулась, он пошел к себе на завод. В ближайшие дни выяснил по-тихому — где, что и как. Вскоре их энкавэдэшник начал жаловаться, что-де “кадров нету, некому кальки снимать”. — “Так ты ж сам своих не знаешь, — сказал отец, — Я по Баку знаю одну из твоих немок, вполне грамотная баба и с кальками справится. А у тебя лопатой машет со всеми”.. Следующий раз он ее видел уже более или менее прилично одетой, на той самой копировальной должности. С жильем у неё тоже как бы само собой устроилось. Все же не в бараке. В следующий раз он ее увидел лет через десять в знаменитом кисловодском ресторане “Храм воздуха”.
Сидел-ужинал, а тут вошла шумная компания, в центре которой блистала дама — та самая. Делая заказ, она достаточно сурово отозвалась об умственных способностях “кавказских дикарей”. Отец доел, а проходя мимо их стола, наклонился и сказал: “От Вас, Женя, я этого не ожидал”. К чему я об этом? Скорей всего к тому, что в прошедшей кровавой и изнурительной истории страны есть, конечно, абсолютные жертвы и абсолютные палачи, но гораздо более тех людей, которых судьба выносила на позиции, где либо они давили, либо давили их — как уж сложится, независимо от них самих.
Еще одна бакинская история имела продолжение на берегах Камы — это история изобретателя Приземного. В начале этой истории, т. е. в 1939 году, в АзНИИ раздался звонок из ЦК компартии Азербайджана. Голос в трубке властно требовал прекратить зажим и волокиту в рассмотрении предложений этого новатора. Начали выяснять — кто такой? А никто не знает. А ЦК-то надо отвечать. Не детский сад! На счастье, пришел назавтра в институт большой конверт с этими самыми предложениями. Это, значит, он одновременно отправил по почте свою инновацию в институт и жалобу с мудрым предвидением о зажиме со стороны институтских консерваторов наверх. Но не учел, что письмо в ЦК с почтамта полетит, как птица, а в институт может и немного отстать.
Смысл новации заключался в разработке ректификационной колонны не вертикальной, как у всех, а горизонтальной. От этого обещались большие выгоды, в первую очередь в смысле противовоздушной обороны (тогда был некоторый ажиотаж с этим пунктом в проектировании). Действительно, торчат и демаскируют. Видели когда-нибудь? В принципе можно разделить колонну на секции, скажем, в каждой одна тарелка. И составить их рядком на земле. Никакого “торчания”. Единственная проблема в том, что в обычной колонне противоток жидкости и газа получается автоматически — легкий газ стремится вверх, тяжелая жидкость течет вниз, по пути контактируют и обмениваются компонентами. А тут движение газа в нужном направлении сделать не проблема — он сам пойдет туда, где меньше давления, в голову колонны, а вот жидкость в каждой из наших массобменных ячеек придется отбирать снизу и отдельным насосом перекачивать вверх следующей ячейки. Оч-ч-ч-ень сложно, ненадежно и дорого! В общем, идея старая, о чем данный изобретатель, конечно, не подозревал, но нереализуемая. Мертвая.
О чем, конечно, институтские спецы сообщили автору при последовавшей встрече, оправдав его мудрое предчувствие насчет консерватизма и зажима творческой мысли. Но избавиться от него, однако ж, не удалось. Была у него где-то наверху “рука”, то ли в НКВД, то ли в ЦК. И слух, что это чуть ли не новый союзный нарком внутренних дел товарищ Берия. Да мало ли таких работ? Вот у нас в институте ВНИПИгазпереработка в 70-х годах всерьез тратились время и деньги на разработку “
Плетью обуха не перешибешь. Пришлось институтским тратить на новатора время и силы. Он приходил с новым вариантом, ему объясняли, почему и это — чепуха. Он внимательно слушал, записывал и в следующий раз уже старался использовать вновь освоенные слова и выражения. Еще время от времени постукивал наверх о продолжающемся зажиме его творческой мысли со стороны ученых, вызывая новые накачки сверху. В общем, вся эта эпопея без особых результатов протянулась до начала войны. А далее А.С., как упоминалось, ушел строить завод взрывчатки и более о Приземном не слыхал.
Прошло время. Отец еще не директор, но уже начальник отдела Молотовнефтекомбината. Приехал на завод, там, в углу территории какое-то сооружение. — Что это? Ему объясняют, что “установка товарища Приземнова”. Оказалось — тот самый, только две буквы себе в фамилии успел руссифицировать. И опять все с таинственным видом намекают, что товарищ Приземнов имеет очень-очень высокое,
Самый изобретатель, увидев старого бакинского знакомого, выразил большую радость и “надежду на успешную совместную работу”, но ответной любви не встретил. Впрочем — выгнать его не выгнали, не по силам, он продолжал что-то сооружать, появляясь у директора завода только с требованиями: слесарей, материалов и прочего. Конечно, приходилось отрывать от дела.
Вдруг с одним из его покровителей случилась катастрофа. Горвоенком провел всю войну в стратегическом тылу и у него, что бывает с тыловиками, накопилась большая нереализованная ненависть к немецко-фашистским захватчикам. Будучи под хорошей мухой за рулем казенного виллиса, он въехал в колонну немецких пленных. Подавил людей. Трибунал, разжалование, штрафбат. Новый военком стал разбираться в делах и, среди прочего, обнаружил, что военнообязанный Приземнов четвертый год тихо уклоняется от призыва. Забрали — и под суд. Никакие намеки на “руку” не помогли.
А жизнь продолжалась, завод строился. Среди прочего у Александра Сергеевича сменилось семейное положение. Он же был, если помните, разведенный. Жил один в коттедже, по совету аборигенов посадил под окнами брюкву, по-местному — калегу. Она возьми и неожиданно вырасти. Пермяки калегу парят в русской печи, в перевернутом горшке, заткнутом соломой. Кавказец Эйгенсон этого не умел, но строгал сырую, как салат. Все-таки витамины. Тут приехал в Молотов замнаркома (потом нарком) Байбаков. Проводит совещание. А секретарша у Тагиева заболела. Ее заменяет Мита Кузьминых из техотдела, местная коренная пермячка. Байбаков ее спрашивает: “Как Вас зовут, девушка?” — “Маргарита Александровна!” Все начальнички так и грохнули: Маргарите Александровне-то двадцать один год от роду, а выглядит еще моложе. В общем, отец положил глаз, после совещания пригласил на футбол, потом проводил. Короче — влюбился. И в мае 45-го в этот самый коттеджик она вернулась с кулечком из роддома.
В марте 1946-го наркомат был разделен на два, теперь уже министерства. А отца вызвали в Москву, чтобы работать заместителем начальника техотдела Главнефтепереработки новообразованного Министерства нефтяной промышленности Восточных районов. Обещали жилье, в коммуналке, конечно, но в центре и с перспективой на улучшение. По факту, когда они с мамой приехали, оставив меня у деда с бабкой в Молотове, оказалось, что жилье не в Москве, а деревянная летняя министерская дача в Томилино, чуть ли не та, на которой ночевала Фаня Каплан перед своей известной поездкой на завод Михельсона. Без теплых сортиров, газа и прочих удобств.
Тут отца услали в длительную командировку на Дальний Восток, на строительство Комсомольского НПЗ. Летели три дня с ночевками на “Дугласе”. По пути отец от нечего делать переводил английские надписи самолета, в том числе — на бачке с антиобледенительной жидкостью, которой в годы Второй мировой войны был, как понимаете, исключительно этиловый спирт. Было там обозначено, что перед посадкой этот бачок надо опорожнять. Это сообщение крайне обрадовало экипаж. Собственно, они и раньше так делали, но нынче впервые узнали, что действуют строго по инструкции изготовителя.
В Комсомольске-на-Амуре оказалось, что основная рабочая сила — это японские военнопленные. Причем, в отличие от немцев, попадавших в советский плен в ходе боевых действий, то есть “россыпью”, части Квантунской армии сидели в своих гарнизонах на месте всю войну, дожидаясь августа 45-го и Красной Армии. Так что сдавались и содержались в плену они с сохранением своей структуры. Под Комсомольском в лагере содержалась целая японская дивизия во главе с со своими же командирами и генералами, только что над ними были советские начальники. Эти японцы и работали на строительстве завода, так же, как на строительстве железной дороги (к слову — БАМа!), но работали, по мнению своих советских хозяев, слабовато. Когда этот вопрос обсуждался нашим руководством с участием японских командиров, то комдив, виновато улыбаясь, сказал: “Конечно, так и должно быть. Потому, что наш солдат
Вернулся отец осенью в Москву, а мама вся в слезах от этого дачного житья. Да и работа в министерских коридорах — согласования и визирования — она на любителя. Реального влияния на техническую политику не получалось. Отец стал довольно скоро проситься из министерства в провинцию, на конкретную работу в одном из районов Второго Баку. Подавал заявления министру. Министром был его старый бакинский знакомый Евсеенко, парттысячник, выпускник Азизбековского института, назначенный сразу по окончании, в 1936 году, управляющим трестом. Он отказывал. Все это могло бы продолжаться очень долго, но помог случай. Началась очередная партийная кампания. Министр выступил на партсобрании с призывом шире развертывать большевистскую критику и самокритику, невзирая на лица. Коммунисты стали выступать, но без энтузиазма, жизнь ведь завтра не заканчивается. Тут встает замначальника технического отдела и начинает говорить про какое-то распоряжение министра, по его мнению, не особенно умное. Прямо, открыто, по-большевистски. Все так внутренне и ахнули. Следующее заявление на уход уже было подписано. Евсеенко был неглупым человеком, специалистов уважал, но и такого сильно умного протестанта иметь в аппарате не хотел. Александр Сергеевич уехал в Уфу.
Столица Башкирии уже была заметна на карте советской нефтепереработки, а предстояло ей звездное будущее главного центра отрасли. Отцу хотелось создать тут научную организацию, которая могла бы полностью обеспечить любые потребности существующих и будущих заводов. Сначала он пробыл четыре месяца начальником центральной заводской лаборатории 417-го завода, т. е., “старого” Уфимского НПЗ, потом перешел в только что организованный институт УфНИИ главным технологом, потом стал заместителем директора.
Этот институт существует и сейчас. Он занимается бурением, добычей нефти, повышением нефтеотдачи, а тогда несколько лет в нем был и отдел переработки. Отдел этот сразу был не очень связан со всем институтом, даже и географически. Уфимский нефтяной НИИ находился в центре Уфы, на улице Ленина, а отдел переработки сразу поселился в двадцати километрах оттуда, в городке нефтепереработчиков и авиамоторостроителей Черниковске, рядом с 417-м заводом. Мы и жить стали недалеко, в Соцгороде, в роскошном по тем временам доме, известном тогда, как “Гэ-один”, а позже как “Индийская гробница”, поскольку одно время планировалось, что в этом доме переночуют Джавахарлал Неру и его дочь Индира, посещавшие Советский Союз.
В этом же доме жило много черниковских нефтяных и строительных начальников, в том числе новый отцов приятель, директор строящегося Новоуфимского завода Борис Майоров. Я смутно помню, как они, на радость и развлечение всем обитателям дома, перекликаются с балконов, приглашая друг друга на завтрак после первомайской демонстрации. И совсем хорошо помню встречу Нового, 1951-го, года у Майоровых, с елкой, на которой было всего два вида украшений — мандарины и водочные чекушки. Веселились, однако, нечасто. Отец много работал. Помощь заводам, подготовка создания нового, отдельного, нефтеперерабатывающего НИИ, лекции в недавно созданном Уфимском нефтяном институте. Студенты его и побаивались, и любили. А он всю жизнь гордился успехами своих выучеников, как например известного нефтехимика Равгата Масагутова.
Намекнули, что пора бы ему защищать диссертацию. В 1949-м Александр Сергеевич собрал свои текущие работы по защелачиванию бензина из высокосернистых башкирских нефтей и повез защищать в Москву, в головной институт отрасли ЦИАТИМ (будущий ВНИИ НП). Остановился он у своего вузовского приятеля Петра Ильина, работавшего в Кремле референтом Председателя Совета Министров, сами понимаете — кого. Они очень дружили всю жизнь, до ранней смерти Ильина.
Не могу удержаться, чтобы не привести один исторический анекдот, слышанный от отцова приятеля, с его же личным участием. Где-то в конце 40-х подготовлен проект постановления Совмина о создании Комитета по новой технике. Он как раз и готовил, вместе с будущим комитетским начальником, знаменитым Малышевым. Курировал это дело, кажется, Микоян. Подготовили, понесли. Сидит Предсовмина, читает-читает. А чего там читать, такие бумаги на одной странице пишутся:
С целью наибольшего улучшения создать… Назначить начальником такого-то… Минфину (тов. Зверев) выделить столько-то… Моссовету (тов. Попов) выделить площади для…
А ОН все читает. Эти — Микоян, Ильин, будущий председатель комитета — аж вспотели от страху: “чё ж они не так написали, что Вождь от бумажки не оторвется?”
Наконец он положил бумагу на стол, зачеркнул слово “новой”, вписал “передовой” и вернул полумертвым визитерам со словами: “
Возвратимся к А.С. Эйгенсону и его диссертации. Надо ему сдавать экзамен кандидатского минимума по специальности. Пришел он к циатимовским корифеям, сели напротив друг друга. Непонятно, что же спрашивать? Не студент, не аспирант, специалист ихнего же уровня. Наконец кто-то спрашивает: “Вот скажите, если взять средний газойль каталитического крекинга — можно ли его использовать как дизельное топливо?” — А черт его знает! В СССР каткрекинга еще нет, о свойствах такого газойля можно только прочитать в “Ойл энд Гэз”. — “Вроде можно. Но надо бы уточнить то-то, то-то и то-то”. Экзаменаторы покачали головами, дескать, надо бы знать, но экзамен, конечно, засчитали. Вечером отец вернулся к Ильину, рассказал. А тот — в хохот. “Мы, — говорит, — им этот вопрос третий год задаем, не могут твердо ответить. Они думали — может, ты знаешь!”
Отец защитился, вернулся домой, работает. Жизнь у него пошла совсем хорошая и интересная. И начальство уважало. На выборах в местные советы 1953 года его выдвинули депутатом Черниковского горсовета. Он был в командировке в Ленинграде, зашел к своему кузену, известному астрофизику Морису Эйгенсону — так тот просто не поверил насчет депутатства. Сами знаете про конец зимы 53-го, люди с такими фамилиями более собирали теплое белье для ожидаемой поездки в Сибирь.
Отец же пребывал, как помнится, в состоянии сдержанного оптимизма. Надо и то сказать, что к еврейской теме он был равнодушен. Во всяком случае — демонстративно равнодушен. Был у нас в нашем городке некий парикмахер, который однажды попросил у него фото. “Для чего?”, - “Ну, я собираю фотографии разных знаменитых евреев”, - “Не могу. Я уже отдал свою в собрание фотографий разных знаменитых лысых”.
Тот обиделся, конечно, а возможно, что и испугался отчасти, и более никогда с отцом не заговаривал.
Оптимизм отца вдруг привел к несколько неожиданному событию — переезду в Башкирию известной специалистки по нефтепереработке Софьи Валериановны А-н. Дело было так, что Александр Сергеевич был где-то в середине 52-го года в Москве, в Губкинском Нефтяном институте. Говорил с с А-н. И очень расхваливал ей Черниковск, Уфу, заводы, возможности интересной научной и производственной работы. С.В. находилась во много более минорном состоянии, что и неудивительно, если вспомнить время действия и ее не вполне арийскую фамилию. “Ну, так переезжайте к нам! Для такого специалиста всегда найдется и работа, и квартира”, - “Ну, что Вы?! Как собраться на такой переезд?”
А в феврале следующего года С.В. обнаруживается перед дверью нашей квартиры с мужем, мамой и чемоданами. Приехала по июльскому приглашению! Хотя вообще-то неплохо бы об этом созвониться, оформить какие-то бумаги… Отец, конечно, был несколько удивлен внезапностью. Но специалист и вправду классный. В первом приближении они разместились просто у нас дома, а А.С. с секретарем парторганизации УфНИИ поехали в дирекцию Новоуфимского завода — просить жилье. Ну, выпросили, хотя был момент, когда партсекретарь ляпнул: “Вы нам вообще должны!”, после чего пришлось полчаса замазывать его ляп и объяснять вскипевшему директору, что никто никому не должен, но для пользы общего дела…
Она проработала в УфНИИ, а потом в БашНИИ НП четыре года, сделала немало полезного, потом, уверившись, что страхи растаяли, вернулась в Москву. Стала профессором Губкинского института, и в начале девяностых и мой сын Саша был ее дипломником. К слову скажу, что мне, когда я работал в московском ВНИИ нефтепереработки, приходилось встречаться и вместе работать с профессором А-н. И даже нахально спорить с ней, несмотря на наш явно разный профессиональный вес. И однажды после такого спора С.В. сказала: “ Ну вот, Сережа, Вы так на меня нападаете, а ведь я вас на коленях держала”. Думаю, что ей немного изменила память. Когда она приехала в Уфу мне было восемь. Мальчик я был крупный, упитанный и на коленях меня хрупкая и изящная София Валериановна вряд ли удержала бы. Почти сразу после этой истории с внезапным приездом умер Вождь. Отец, как и все вокруг, очень горевал. Но когда я, запуганный школьными разговорами, спросил его: “Папа, что же теперь? Враги-американцы нападут на нас, раз Сталина нет?” Он меня утешил: “У товарища, — говорит, — Сталина остались ученики и соратники — товарищ Молотов, товарищ Маленков, товарищ Ворошилов. Будут продолжать руководство. Не бойся!”
Уже после смерти Вождя и реабилитации врачей-убийц наехала и на А.С.
Через месяц после его назначения отца вызвали в Черниковский горком партии, как и других руководящих евреев городка (например, упомянутого директора строящегося Новоуфимского завода Майорова). Там им сказали, что их долг, как коммунистов, подать заявление на увольнение. Все подали, были переведены на должность собственных заместителей и продолжили работу. Через какое-то время весть об этой самодеятельности башкирского обкома дошла до Москвы. Главный игнатьевский враг Лаврентий Берия к тому времени уже закончил свою бурную карьеру, но инициатива Игнатьева не была одобрена и все вернулись в свои кабинеты. А через пару лет этого спеца по нацполитике перевели в Казань, тоже первым секретарем обкома, откуда и отправили в 55 лет на пенсию.
Отец же, с его искренней верой в Партию и Советскую власть пережил все это очень трудно. Чуть с ума не сошел. В собственные замы он не пошел и жил техническими переводами с английского из “Oil & Gas Journal” и других специальных журналов. Мама, правда, говорила, что эти месяцы, без отцовских разорительных командировок, были самыми денежно-спокойными. Меня в эти дела не посвящали, но вот тома журналов с латинскими буквами и роскошными картинками клапанов и задвижек, разбросанные на столе и по полу, я помню хорошо.
Надо сказать, что евреем себя папа сознавал в очень малой мере. И его отец, хоть и пробыл после гимназии год в звании “казенного раввина”, очень сильно был руссифицирован, да еще и жили они в казачьем Армавире. А потом интернациональный Баку, Урал… Мама моя — коренная уралка, она говорила, что до войны и эвакуации у нее знакомых евреев не было. Не так их много и было тогда в Молотове.
А тут она выходит замуж за еврея. Решила она сделать мужу подарок. Узнала у эвакуированной соседки рецепт изготовления фаршированной щуки, за которой, как известно, идет слава “главного еврейского блюда”. А к отцу как раз приехал в гости дядя Шура, Александр Генрихович, его кузен. Она им и выставила. Оба в один голос заявили, что фаршированную рыбу не любят с детства и дружно закусили соленым салом.
Все утряслось. Игнатьева убрали. Отец снова работал в УфНИИ. Ночью 20 января 1954 г. раздался жуткий взрыв на 417-м Уфимском НПЗ, всего в полутора километрах от нашего дома. У нас и в соседней школе многие окна повылетали. Погибло сразу 33 человека, тушили пожар двое суток. Как будто, если я понимаю правильно, дело было в пирофорном железе на внутренней поверхности газового резервуара. Но тогда это было все очень секретным, в духе времени. Хотя как такой ужас скроешь? Завод, конечно, мертво встал. Вот в эти дни рано утром, еще до того, как мне идти в школу, пришел к нам Яков Григорьевич Соркин, который работал тогда в объединении “Башнефтехимзаводы” и они с отцом что-то очень громко обсуждали. Потом я понял, что отца обком поставил главным инженером на развалины 417-го завода, чего он не очень хотел.
Он проработал там больше двух лет. Кстати, директором туда назначили его старого знакомого Аренбристера. Отец потом говорил, что почти сразу категорически запретил тому рассуждать с сотрудниками завода на технические темы. Это, наверное, и к лучшему. Дядя Сева — человек хороший, но по профессии он — “начальник широкого профиля”. Сразу после вуза он попал на нефтепровод Баку-Батуми комсомольским секретарем, ну и поехало.
Работали они хорошо. Я это знаю по тому, что завод восстановили, а еще по тому, что спустя много лет, когда я сам работал, какой-нибудь немолодой оператор или слесарь, узнав, чей я сын, тут же просил поклониться Александру Сергеевичу “от Марата с АВТ” или “от Гриши-электрослесаря”. Чувствовалось, что уважают. Это бывает нечасто. Кстати, зашли мы в ту пору с родителями как-то в заводской клуб, там висела стенгазета, с шутками про видных на заводе людей. Про Эйгенсона было написано: “Любит шутить, но не любит шуток”. Мне в мои десять лет это запомнилось.
После истории с товарищем Приземным (овым), к изобретателям и рационализаторам отец относился с некоторым сомнением. Хотя новая техника и бюро по рационализаторству и изобретательству (БРИЗ) относились к его епархии. Он не был против патентного права, но полагал, что создание новой техники — дело очень серьезное, а среди новаторов с улицы много шпаны. В связи с этим он иногда приводил историю с самым коротким рацпредложением, которое подал в то время один трудящийся 417-го завода, ни много ни мало — “повысить октановое число бензина, выпускаемого на установке “Луммус” на два пункта”. В записке описывалось, как было бы хорошо, если бы это удалось сделать и какие бы вышли показатели у завода. Вызвал отец трудящегося и спрашивает: “Ну, хорошо, а как поднять на два пункта? Тут не описано”. — “Вы — инженеры, вот и решайте, что и как должно быть устроено”, - ответил рационализатор.
Совсем же неприличным отец считал рацпредложения тех, кто по службе обязан заниматься техническим прогрессом. Например — рацпредложения от главных инженеров и директоров. За ним такого никогда не водилось, и он с возмущением говорил об одном из черниковских главинжей, у которого это дело было поставлено на поток.
Времени на меня и моего младшего брата за всеми этими производственными делами оставалось немного. Но когда было, отец старался как-то развивать нас. Я помню, как он был доволен, когда я разумно объяснил, почему окрашенный след от таблетки хвойного экстракта в ванне идет не от того места, где в ванну падает горячая вода из крана, а в противоположную сторону, к крану. Горячая-то вода идет поверху в дальний конец ванны, а оттуда возвращается чуть остывшая понизу назад к крану. Зато, когда он мне велел чуть приоткрыть форточку, а я открыл только внутреннюю, он меня чуть не отлупил за глупость.
Надо сказать, что определенный вклад в мое развитие вносил и дядя Шура, Александр Генрихович. Он тоже перебрался в Башкирию, работал в Октябрьске главным инженером бурового треста. Наезжал иногда к нам. Как-то он меня очень серьезно экзаменовал по части технических и научных знаний. Не сумел я тогда ответить на вопрос: “В чем разница между бензином и керосином?” — и почувствовал себя опозоренным. Хотя, по правде сказать, вопрос для меня был очень далеким. Я в то время, помнится, очень серьезно пытался для себя понять: все ли жидкости в основе имеют воду, как чай, компот и молоко, или возможны жидкости, совсем не содержащие воды. С взрослыми я этими раздумьями не делился. Правду говоря, у меня потом по совпадению часть взрослой работы была связана с многофазными потоками.
Почти все отцовы друзья были, что естественно, из его коллег. Но один был совсем со стороны. Я даже не знаю как следует — где и как они познакомились. То был милицейский полковник Анас Галимов. Дружили крепко и отец потом очень горевал после нелепой смерти Анаса. Младшая сестра Анаса Ляля жила у нас, когда училась в Нефтяном институте, потому, что ездить из их дома на другом краю Уфы заняло бы по три-четыре часа в день. А мы с младшим братом Митей подолгу жили у Галимовых в сильно отличающейся от нашей бытовой обстановке татарской, хоть и городской, семьи. Их маму Мавжуду-опу я и сейчас хорошо помню в вечном ее платочке — я тогда еще не знал, что он по-правильному называется хиджабом. Анас в конце войны был в частях генерала Серова и выселял калмыков. Но, в отличие от своих товарищей по оружию, не грабил их дома, чем очень гордился. Вообще, с ним было интересно беседовать, тем более, что он с подчеркнутым уважением относился к несовершеннолетнему собеседнику, так что я очень любил поездки к ним. Еще и за вкусную и не совсем знакомую еду Мавжуды-опы, которая сделала меня в дальнейшем пропагандистом татарской и башкирской кухни среди моих уфимских друзей.
Покойная Женя Пфейль всю жизнь поминала, как я ее в десятом классе водил в столовую-ашхану, полупринудительно кормил кулломой, биш-бармаком и прочими неведомыми ей местными кушаньями и пытался уговорить выпить кумыса.
Все-таки, с завода отца опять тянуло в лаборатории. Наконец, весной-летом 1956 г., его мечта исполнилась. Миннефтепром издал приказ о создании Башкирского научно-исследовательского института по переработке и о назначении директором этого института Эйгенсона А.С… Он проработал в этом институте с перерывами семнадцать лет и это, конечно — главная работа его жизни. Правда, тут он чуть не попал совсем в другом направлении. И виноват был, в общем-то, сам. Еще когда он работал в УфНИИ НП пришла им разнарядка на посылку сотрудников в Давлекановский район на уборку картошки. Ну, сами знаете, как это бывало — полулагерные условия жизни, копание в грязи без особого аграрного результата, все, кто может, добывают медицинские освобождения. А Александр Сергеевич предложил совсем сделать по-другому и его предложение приняли и горком, и давлекановские районщики. Они выехали всем отделом переработки, человек пятьдесят, на местном поезде. Отдельно поехал грузовик с продуктами, кухней и палатками. За два дня все сделали и с триумфом вернулись. Меня, семилетнего, тоже взяли с собой. Мне запомнились две вещи. Во-первых, очень вкусные щи с бараниной из котла. А во-вторых, я же был мальчик развитый, начитанный. Из учебника “Родная речь” и кинофильма “Кубанские казаки” я хорошо знал, что давным-давно, при царизме, бедные крестьяне жили под соломенными крышами, а теперь, при колхозах, все живут очень хорошо и крыши кроют железом. А тут я увидел не просто соломенные крыши, а еще и хорошо повыдерганные на корм скоту, что по осени уж совсем необъяснимо.
Когда партия-правительство приняли решение “О мерах по дальнейшему укреплению колхозов руководящими кадрами” и горожан стали под угрозой потери партбилета загонять в “тридцатитысячники”, в обкоме вспомнили сельскохозяйственные подвиги Эйгенсона и потащили его на алтарь. Как бы ни был отец предан Генеральной линии, но переходить в сельские секретари райкома ему совсем не хотелось. А что тут сделаешь?
Если большая и развитая страна считает, что ей выгодно отправлять квалифицированного нефтепереработчика в малознакомое ему земледелие-скотоводство, как раз перед созданием института, где ему руководить — тут доктор-психиатр нужен. Все-таки он отбился. В сельхозотделе Башкирского обкома он сказал, что “в принципе не против, но требует
Вскоре он стал директором. К нему пришли из отдела переработки УфНИИ и из других мест бывшие бакинцы М. Черек и Дора Осиповна Гольдберг, бывший ленинградец Миткалев, грозненец Красюков, москвич из ЦИАТИМа Вольф, местный кадр Евгения Ивченко, недавний выпускник Уфимского Нефтяного Масагутов и вчерашние выпускники — Берг, Иоакимис и другие. Объем работы сразу был большой — и исследование нефтей, и коксование, и каталитические процессы, и решение текущих задач башкирских заводов и многое другое. Отец, это было видно даже ребенку, “горел” на работе, учил молодых, подавал идеи, руководил самыми важными работами. Многие работы, которыми позже был славен БашНИИ НП, начались именно в этот пионерный период и делались по началу “на коленке”. Об этом коллеги написали в сборнике, выпущенном к 45-летию института, да и устно вспоминали.
Начальственная мысль, однако, рассудила через два года в целях укрепления поставить директором В.С. Акимова, главного инженера Новоуфимского НПЗ. А Эйгенсона перевели замом по научной части. Почему и как — не мое дело, не стану обсуждать. Тем более, что с Сережкой Акимовым мы были приятелями. Возможно, что именно поэтому отец без возражений перешел в сентябре 1959 г. в Башкирский совнархоз начальником производственно-технического отдела.
К этому времени у него произошло и одно, довольно редкое по тем временам, приключение. Он съездил в Брюссель на выставку. Нынче что за дело — смотаться за рубеж? А тогда тех, кто ездил за границу, а тем более, тех, кого после этого не посадили, было очень мало. Было, правда, исключение в несколько миллионов человек — наши воины, побывавшие и в Болгарии, и в Венгрии, и в Германии, и в Манчжурии. Но это уж очень специфический зарубежный опыт.
А тогда в Бельгии проводилась первая послевоенная всемирная выставка. Все блеснули, чем могли. У нас, конечно, главный хит — Спутник. Но и автомобили, самолеты, вертолеты принесли кучу медалей. Вообще, эти вот годы, “вокруг ХХ съезда”, как мне кажется, венец Советского периода, самое его золотое время, вершина реализации потенциала страны. А кроме экспонатов Советское правительство и лично Никита Сергеевич вдруг удумали послать на выставку еще и посетителей. Набрали по всей стране руководителей, специалистов, ученых достаточно высокого служебного уровня и послали два теплохода в Антверпен. Там в каютах они и жили — экономия на гостиницах, а в Брюссель их возили на арендованных автобусах, заодно показывая Бельгию — Гент, Брюгге, уленшпигелевский Дамме.
Рейсы эти повторяли, пока не закончилась экспозиция, так что с выставкой познакомились многие тысячи руководящих советских кадров. На отца эта Заграница произвела большое впечатление. Он наснимал с десяток пленок, потом мы всей семьей рассматривали фото с Атомиумом, крепостными стенами и монашками на велосипедах. Помимо прочего, он вдруг обнаружил, что может понимать и объясняться по-французски. Сказались занятия с бонной в детстве, хотя многие годы он полагал, что этот язык забыл напрочь.
Как раз в конце 50-х прислали отцу его оставленную в Баку библиотеку. Ну, конечно, и до этого наш дом был не без книг, но в каком-то среднеинтеллигентском количестве. А тут приехали книги, собиравшиеся молодым завлабом и замдиректора, прекрасные довоенные учебники, книги по нашумевшим в ту пору вопросам физики и химии. Ипатьев, Саханов, труды Американского нефтяного института, Планк, Семенов. Добавилось сразу томов, наверное, около тысячи и были заказаны полки на всю стену. Мне в памяти особо отпечаталась книга “История техники для жен инженеров”, переводная с немецкого.
Я помню, как был удивлен, узнав, что современная военно-инженерная отрасль науки и техники начинается в отрядах гуситов, использовавших против своих врагов-рыцарей и понтоны, и нечто вроде конных как бы бронетранспортеров, и временные полевые укрепления. Добавлю, что попозже готовился я к приемным экзаменам по химии в ВУЗ по учебнику Меншуткина с тех же полок, а на 4-м курсе сделал курсовую работу по процессу алкилирования бензола, пользуясь только отцовской библиотекой и не обращаясь к институтской.
Отец завещал свои книги Институту БашНИИ НП, который он создал и которому отдал лучшие годы жизни. Не знаю уж, пользуются ли нынче тамошние ученые этими старыми томами, но нет сомнения, что для демонстрации модных в последнее время неслучайности, “укорененности в истории” нынешнего Института Нефтехимпереработки Республики Башкортстан они смотрятся неплохо.
Ну, вернулся Эйгенсон “из-за бугра”, работает в совнархозе. Это время можно, кажется, отнести к его лучшим периодам жизни. Предсовнархоза был Степан Иванович Кувыкин, бакинский буровик, потом многие годы начальник “Башнефти”. Отец его всю жизнь глубоко уважал, после его смерти и до смерти отца фото Кувыкина с надписью стояло на отцовском столе. Сколько понимаю, уважение было взаимным. Отца сделали членом Совета Народного Хозяйства, и его мнение было очень авторитетным.
Надо сказать, что и первый секретарь обкома Зия Нуриевич Нуриев тоже очень считался с Александром Сергеевичем, советовался с ним. Эйгенсон стал членом обкома партии. Отец полагал, что это в большой мере началось после его выступления на некоем республиканском совещании, где шел разговор о подготовке местных национальных научных кадров. Высказывались мысли о том, что поскольку башкиры — угнетенная в царское время национальность, не имевшая к 17-году вообще никаких научных кадров, то и нужны для выходцев из коренного населения скидки — упрощенная система сдачи кандидатского минимума, пониженные требования к работам и вообще “царский путь” к вожделенным кандидатским и докторским дипломам.
Оно по факту ведь так и было в национальных республиках, посмотрим правде в глаза. Откуда и идет милая шутка про “кандидата киргизских наук”. Но тут люди хотят это уже ввести в виде закона. Некоторые выступающие это дело поддержали. Дошло дело до Эйгенсона. Он сразу сказал, что все это — чепуха, которая только повредит формированию национальной интеллигенции, что тут получатся “кандидаты наук второго сорта”, что это будет очень унизительно для республики, что он может привести примеры очень качественных ученых татар и башкир из числа своих учеников. И привел. Его поддержал новый, недавно сменивший того самого Игнатьева, руководитель республики — Зия Нуриев. Ну, а народ и партия — едины! Теперь уж поддержали все. Тем более, про Александра Сергеевича знали, что он — чуть ли не единственный из приезжих, который старается понимать, когда при нем говорят по-башкирски или по-татарски. Тут, конечно, помогал его азербайджанский.
Семья наша жила на главной уфимской улице Ленина, в “доме над
Отец много ездил по республике. Иногда эти поездки на легковой машине были просто опасны. Ну, например, в Белорецк через зимние уральские перевалы на тамошний металлургический комбинат. Это, надо сказать, было уникальное предприятие. Выпускал он не “чушки” и прокат, как все, а экзотику — часовые пружины, легированную проволоку, металлокорд для шин. Вот с часовыми пружинами вышел у отца “облом”. Он насмотрелся, как девушки в этом цеху скручивают пальцами пружины перед отправкой на часовые заводы — и пожалел их. Нашел по справочникам и журналам простой автомат для навивки и привез чертежи в Белорецк, показывать тамошним директору и главинжу. Думал открыть им свет в конце тоннеля. А они взмолились: “Не надо!”
Почему? Боялись социального взрыва, который при социализме, конечно, невозможен, но от этого не менее опасен. Эти самые девушки, как они объяснили — самые завидные невесты Белорецка. За навивание пружин платят, и платят очень хорошо. Вот девушки и стараются. Зарабатывают приданое. Останутся без работы — как бы не взбунтовались и бузу не устроили. А экономика, себестоимость?! При общественной собственности на средства производства это все оказывалось не так важно.
Но во многих других местах отцовы советы производственникам и проработки при строительстве новых объектов шли очень хорошо. Он ведь, хоть и специалист по переработке нефти, а знаний в вузе получил много и по другим инженерным дисциплинам. Что, собственно, для главного технаря совнархоза и требуется. Например, он долго придумывал, как высушить огромную кучу бурого угля в Кумертау, пока не додумался до использования поверхностно-активного вещества. Хотя надо сказать, что именно нефтедобывающие и нефтеперерабатывающие предприятия республики были основой совнархозовской индустрии. Оборонка-то им не подчинялась. Хрущевское “осовнархозивание” коснулось, на самом деле, не более половины советской промышленности. Все “ящики” остались в подчинении своих неприкасаемых министерств.
Именно в те годы в СССР появились как заметное явление переработка нефтяного газа и нефтехимия. Ну, почему нефтехимия — понятно. Именно в эти годы объем производства полимеров стал характеризовать экономическую мощь страны не в меньшей мере, чем излюбленные отечественной пропагандой выплавка чугуна и выпуск проката. А наилучшим, самым выгодным сырьем для этого были углеводороды от этана до гексана, которые отделяются при доведение нефтяного газа до кондиций природного. Собственно, у нас это уже было, даже еще до войны. Нефтяной газ собирали и очищали в Баку еще тогда, когда природным не начали заниматься. Была даже специально разработанная для этого схема Бароняна-Везирова. Но, конечно, собирали и пускали в дело только то, на что не нужно больших капвложений, очень уж дорогая вещь — полное использование попутного газа. А оказалось, что здесь и есть очень ценный ресурс технического прогресса и Химизации, без которых Коммунизм к 1980 году не построить.
Начали сооружение газоперерабатывающих заводов в башкирских Туймазах, татарском Миннибаево, куйбышевском Отрадном. И, одновременно, строительство потребителей, нефтехимических предприятий в Уфе, Казани, Салавате, Нижнекамске… Все-таки, газопереработка попроще. Ее и построили первую.
А с нефтехимией еще приходится ждать года три-четыре, пока закончат. Тем более, многое мы вообще сами делать не можем, приходится закупать у буржуев, благо мирное сосуществование. Но вот пока потребителя нет образуются года на три большие избытки сжиженного газа, по большей части пропана. Сегодня, конечно, вопроса не было бы — продать немедленно на экспорт через “Ганвор”, да, пожалуй и вовсе этой нефтехимии не строить, чтобы не портить ценное сырье, не прерывать золотого потока. А тогда? И вот из Татарского Совнархоза, куда тем временем перешел из Уфы зампредом старый отцовский приятель Аренбристер, поступает в ЦК прогрессивная идея: отправить покамест этот сжиженный газ в текстильные городки Ивановской и Калининской областей.
Мы же все равно собираемся эти городки со временем газифицировать, подвести к ним газопроводы из новоткрытых месторождений в Коми и на Волге. Ну, а пока построить там городскую газовую сеть и подавать в нее испаренный пропан с узлов регазификации. Возить по железной дороге. Собственно, это была уже не первая идея, исходящая из этого источника. Уже предлагалось и широко обсуждалось предложение использовать холод, который получается так или иначе на установке регазификации, чтобы хранить мясо и прочие замороженные продукты. Представляете? Не надо строить электрохолодильники, тратиться на электроэнергию для их работы. Использование дарового холода!
Я помню, как отец звонил в Казань, когда к ним в Башсовнархоз поступила, уже из Москвы через ЦК, эта богатая идея. Уверяю вас, что слова “Всеволод, не валяй дурака!” были не самыми эмоциональными в этой беседе. В самом деле, даровой холод — это прекрасно, а что делать с продуктами, когда по аварии либо по плановому ремонту на наш холодильник перестанет поступать сжиженный газ? Можно, конечно, сделать еще и резервный контур, на электричестве. Но придется, значит, строить две системы и потратить в два раза больше денег и ресурсов. И вот какое горе, не удастся даже как следует съэкономить на электроэнергии. Платеж-то за электричество, как оказывается, состоит из двух примерно равных частей: за то, что израсходовали реально, и за “установленную мощность”.
В общем, идея, довольно типичная для исторического момента. Я, как и положено порядочному либералу, горячо сочувствую Никите Сергеевичу за частичный выпуск людей из лагерей и некоторое ослабление идиотической цензуры, давшее культурный всплеск 60-х. Но надо честно сказать, что словечко “волюнтаризьм”, которое на русский можно перевести как, “
Ну, так от той идеи удалось, в конце концов, отбиться. А вот казанская инициатива с досрочной газификацией текстильных городков совершенно очаровала цековских мыслителей и пошла в дело. Построили и тем очень обрадовали трудящихся ткачих в Вышнем Волочке, Иваново, Кинешме и Шуе. Ну, сравните — газовая плита или дровяная печка? И это за тридцать копеек в месяц! В общем, подтверждение заботы Советской Власти о народе.
Тем временем, монтажники возводят колонны газофракционирующих установок, печи пиролиза, реакторы. И, наконец, установки, которые должны дать Советской стране полимеры и прочие сокровища химии, начинают работать. Потреблять, соответственно, тот самый сжиженный газ. Который перестает поступать в газифицированные города
А никакие газопроводы с берегов Волги и Печоры еще долго туда не дойдут.
И вот у тех матерей-одиночек, которые работают на Ордена Трудового Красного Знамени Вышневолоцком Хлопчатобумажном комбинате или на Ивановском ордена Ленина Камвольном комбинате им. В.И. Ленина, утром нет в плите газа, чтобы сварить ребенку манную кашку. Кошмар! Утром цеха пустые, работницы не пришли. Никаких забастовок при Социализме не положено — но дитя-то накормить надо?! Старые дровяные печки сломаны, а и где взять дрова! Кинулись в магазины за электроплитками, а кто их завез сверх общесоюзной нормы? Мужики, может быть, сочинили бы какие ни то “козлы” из нихромовой проволоки, ну, а женщины?
Скандал получился всесоюзного масштаба. И технический прогресс в виде нефтехимии отменять нельзя, и текстильную отрасль не закроешь. В итоге привоз сжиженного газа в хлопковые города восстановили, но сильно уменьшили, а на пиролиз для химиков подали вдобавок к пропан-бутану еще и самый обычный бензин из нефти, оторвав его у автобензинщиков. Впрочем, вскоре открытие громадных сибирских нефтяных и газовых месторождений позволило обо всем этом забыть.
В 1962-м отца послали в длительную командировку в Британию. Внешторг покупал у “Импириал Кемикл Индастриз” несколько заводов по производству полимерных волокон. Отец поехал как эксперт, провел в Лондоне месяца три. Я несколько лет назад был на площади Тэвисток-сквер, видел Тэвисток-отель, в котором он жил. Тоже была для него очень познавательная поездка, многое понял о мире, что, впрочем, его большевистскую твердокаменность не разрушило. По возвращении он несколько раз в большой аудитории рассказывал о своих впечатлениях, в том числе и у нас в школе. Имел успех. Он, вообще, был великолепным рассказчиком и очень обаятельным человеком. Я уж старался не водить своих девушек домой, чтобы они не сменили ненароком прицел.
Поделиться книгой: