Археофутуризм. Мир после катастрофы: европейский взгляд.

Новые общества будущего наконец преодолеют сбившийся с пути современный эгалитарный механизм, где «каждый солдат стремится стать генералом» или кадровым работником, или дипломатом, несмотря даже на то, что всё указывает на нехватку у большинства умений, необходимых для этих ролей. Эта модель порождает повсеместное разочарование, неудачи и ресентимент. Общества, оживлённые всё усложняющимися технологиями, напротив, потребуют возвращения к архаическим неэгалитарным и иерархическим формам, в соответствии с которыми компетентное и меритократическое меньшинство жёстко отбирается для выполнения лидерских функций. Те, кто «подчиняется» в этих неэгалитарных обществах, не будут раздражаться: их достоинство никем не оспаривается, ведь они примут свое положение, приносящее пользу органическому сообществу, и, наконец, освободятся от индивидуалистической спеси современности, неявно и обманчиво заявляющей, что каждый может стать учёным или принцем.

Другой пример касается обращения с преступниками. Будущее заставит нас переосмыслить современные неэффективные средства предотвращения преступлений и повторного включения преступников в общество, начав юридическую революцию за восстановление архаических методов подавления и насильственного перевоспитания. Здесь тоже надо сменить образ мышления.

В целом, использование «гипертехнологий» в социальных моделях будущего приведет нас не к большему эгалитаризму (что произойдет благодаря Интернету, если верить глупым апологетам всемирных коммуникаций), а скорее к возвращению архаических и иерархических социальных моделей. С другой стороны, именно глобальное технологическое соревнование и экономическая война за контроль рынков и скудных ресурсов подталкивает нас в этом направлении: победят народы с самыми сильными и лучше всего отобранными «блоками элиты» и наиболее органически интегрированными массами.

Д. Ответ на глобальную неспособность принимать решения, неадекватность «машины» ООН и риск повсеместных конфронтаций. Национальные государства, входящие в ООН (от США до островов Фиджи), не способны справиться с перенаселённым космическим кораблем, которым стала Земля. Это было хорошо видно на саммите в Токио, где эти государства не смогли достичь согласия по способам избежания грядущей природной катастрофы.

В качестве среднесрочного решения будет необходимо организовать планету по воле нескольких огромных «неоимперских» единиц, способных на принятие решений и совместные переговоры. Это значит вернуться к древнему мировому порядку, основанному на таких блоках, пусть и в другой форме.

Сценарий будет таков: сино–конфуцианский блок, евросибирский блок, арабо–мусульманский блок, североамериканский блок, чёрный африканский блок, южноамериканский блок и, наконец, блок, состоящий из тихоокеанской и полуостровной Азии.

Е. Ответ на экономический и природный хаос. Как мы видим, современная экономическая парадигма, основанная на вере в чудеса, столкнется с непреодолимыми физическими препятствиями. Утопия «развития», доступного десяти миллиардам людей, объективно недостижима.

Предвиденный крах глобальной экономики позволяет нам представить и сформулировать гипотезу революционной модели, основанной на эгоцентричной и эгалитарной мировой экономике, к которой нас могут привести исторические события, но которую было бы мудро предвидеть заранее. Эта гипотеза основана на трёх главных парадигмах. Вот археофутуристический сценарий:

Во–первых, большая часть человечества будет вынуждена вернуться к дотехнологическому добыванию средств на пропитание, основанному на земледелии и ремеслах, к неосредневековой демографической структуре. Население Африки, как и всех прочих бедных стран, будет полностью включено в эту революцию. Коммунитарная и племенная жизнь вновь утвердится в правах. «Общественного счастья», скорее всего, будет ещё больше, чем в странах–джунглях вроде Нигерии или мега–трущобах современных Калькутты и Мехико–Сити. Даже в промышленных странах — Индии, России, Бразилии, Китае, Индонезии, Аргентине и т. д. — значительная доля населения может вернуться к жизни по этой архаической общественно–экономической модели.

Во–вторых, небольшой процент человечества продолжит жить согласно научно–технической экономической модели, основанной на продолжении развития путем установления «сети глобального обмена» примерно из миллиарда человек. Значительным преимуществом этого было бы сильное уменьшение загрязнения. Помимо этого, трудно представить другое решение, обеспечивающее сохранение глобальной экосистемы, ведь даже в недалеком будущем невозможно будет широко применять чистые источники энергии.

Наконец, эти огромные неоархаические экономические блоки будут построены по континентальному или мультиконтинентальному образцу, практически без всякого взаимного обмена между ними. Лишь научно–техническая часть человечества будет иметь доступ к глобальному обмену.

Эта двухуровневая мировая экономика, таким образом, объединяет архаизм и футуризм. Научно–техническая часть человечества не будет иметь права вмешиваться в дела неосредневековых сообществ, составляющих большую часть населения, как не будет, что более важно, и быть обязанной «помогать» им любым способом. Без сомнения, это чудовищно для современного и эгалитарного мировоззрения, но в плане реального коллективного благополучия — справедливости — революционный сценарий такого рода может оказаться весьма уместным.

С другой стороны, освободившись от экономического бремени «развивающихся» стран, нуждающихся в «развитии» и «помощи», меньшая часть человечества будет жить в научно–технической экономической системе, где инновации будут куда заметнее, чем сейчас. Здесь тоже возвращение к архаизму может способствовать развитию футуризма, и наоборот.

Это всего лишь набросок, черновик. Развивать эти размышления будут экономисты.

Ж. Биотехнологическая революция. В сфере биотехнологий нужда в археофутуризме кажется наиболее явной. Современные и эгалитарные мысли, пойманные в порождающую комплекс вины ловушку основанной на человеческом праве «этики», неспособны справиться с биотехнологическим прогрессом и моральными преградами, по сути своей околорелигиозными. Таким образом, модернизм в конце концов антинаучен. Он тормозит развитие генной и трансгенной инженерии. Парадоксальным образом, только неоархаические виды мышления позволяют использовать генетические технологии, постоянно сдерживаемые сегодня. Современные прогнозы наталкиваются на серьёзную преграду: антропоцентризм и эгалитарную сакрализацию человеческой жизни, унаследованную у секуляризованного христианства.

Давайте рассмотрим многочисленные способы, которыми можно использовать уже разрабатываемые биотехнологии, раз уж этап экспериментов на животных пройден.

Технологии, относящиеся к позитивной евгенике, могли бы помочь не только в лечении генетических заболеваний, но и в усовершенствовании трансгенными методами определенных наследуемых качеств человека. Также стоит упомянуть необратимое применение к человеку процесса, уже успешно опробованного на животных: создания внутривидовых гибридов, «человеческих химер» или «пара–людей», что нашло бы массу способов применения.

Два американских исследователя уже запатентовали подобные практики, запрещённые политкорректными «комитетами по этике». Гибриды человека и животного или полуискусственные живые существа нашли бы себе массу способов применения, как и человеческие клоны с удаленным мозгом, которых можно использовать в качестве банков органов. Это бы положило конец гнусной торговле, затрагивающей, например, бедных жителей Анд.

Давайте также вспомним потенциал применения к людям технологии, уже проверенной на шотландских овцах: «рождение без беременности» благодаря развитию эмбриона в искусственной околоплодной среде (в «инкубаторе»).

Понятно, что сторонники современной идеологии считают одно упоминание таких технологий чем–то сатанинским. Однако их использование становится возможным… Что же лучше: грубо вымарывать упоминания о научных открытиях или взвешенно поразмышлять об их социальном применении?

З. Археофутуристическая этика. Археофутуризм позволит нам отбросить бич эгалитарного модернизма, едва ли совместимого с ожидающим нас железным веком: слабый дух гуманизма, притворная этика, возводящая «человеческое достоинство» на уровень бессмысленной догмы. Это если не упоминать лицемерие многих исполненных благих намерений душ, вчера забывших осудить преступления коммунизма, а сегодня умалчивающих об эмбарго, наложенных американской сверхдержавой на Ирак и Кубу, индийских атомных испытаниях, подавлении палестинцев и т. д.

Эта духовность способствует моральному разоружению, устанавливая обессиливающие предписания, порождающие вину табу, не давая европейскому народному мнению и лидерам оценить современные угрозы.

На самом деле под личиной моральных принципов распространяется и внедряется левацкая политика, нацеленная на уничтожение собственно европейского субстрата в Европе. Примером может стать кампания против легальной депортации sans–papiers[70] — нелегальных иммигрантов, — устроенная французской интеллигенцией, и попытки шоу–бизнеса сделать депортацию любого иммигранта невозможной во имя человеческих прав и псевдопринципов благотворительности. В основе этого лежит идеология и историческая задача, соответствующая неотроцкистскому плану по наводнению Европы народами юга.

Возникает ещё одна дилемма: кампании против ядерной энергетики, ведущие к демонтажу шведских и немецких электростанций и полному отказу от неё некоторых европейских государств, кроме продолжающей сопротивляться Франции, которая неизвестно сколько протянет. Все знают, что за исключением редких несчастных случаев, ядерная энергия является наименее «грязной» среди всех существующих на сегодняшний день.

Это тоже необходимо для ослабления Европы под прикрытием гуманизма, лишающего её энергетических технологий, экономической независимости и, одновременно, любой возможности ядерного сдерживания. Стимулом, лежащим в основе этих манипуляций, нацеленных на легковерную интеллектуальную и богемную буржуазию Европы, является что–то вроде чудовищно преувеличенной максимы «возлюби ближнего своего как себя» — апологии слабости и патологической формы изнеженности, а также самобичевания. Мы столкнулись с субкультурой эмоциональности, культом упадка, необходимым для проведения лоботомии европейскому общественному мнению.

Пораженчество, однако, совершенно неизвестно архаичному образу мысли. Он нам будет необходим для восстановления архаичного склада ума, если мы хотим выжить в будущем. Определенная жёсткость; решительная откровенность; гордость и честь; здравый смысл; прагматизм; отторжение всех неселективных общественных организаций; этика, допускающая в исключительных случаях применение силы и не идущая на уступки догматическому гуманизму при столкновении с испытаниями технологической науки; верность воинской доблести и принципам крайней необходимости и неизбежного столкновения; понятие правосудия, творимого посредством долга, а не легитимных прав; естественное принятие неэгалитарного и плюралистического устройства мира (в том числе, на экономическом уровне), стремление к коллективной власти и, наконец, коммунитарный идеал: вот некоторые из достоинств архаического взгляда на мир. Они будут необходимы в мире завтрашнего дня, в жестких столкновениях. Неоархаический склад ума — ни в коем случае не варварский, включающий в себя догуманистический и неэгалитарный принцип справедливости — будет единственным совместимым с духом надвигающегося века.

И. Археофутуризм и вопрос смысла. Какая религия? Одна из немногих понятных вещей о нашей эпохе, насчет которой согласны и традиционалисты, и модернисты — это то, что западная цивилизация уничтожила духовность и все трансцендентные ценности.

Неудачные попытки установления секулярных религий, пустое разочарование, вызванное цивилизацией, ставящей превыше всего ценности обмена и культ денег, саморазрушение христианства, породившего ситуацию, с которой не может справиться. Малро[71] был прав: XXI век увидит возвращение к духовности и религии. Отлично, но в каком виде?

Уже сейчас ислам совершает набеги через эту брешь, предлагая заполнить собой духовную пустоту Европы. Однако эта потенциально реализуемая гипотеза опасна. Своим экстремистским догматизмом ислам рискует уничтожить творческую силу и изобретательность европейской души, её свободный фаустовский дух. С другой стороны, макиавеллианские планы некоторых американских стратегов привели их к поддержке внедрения ислама и закрепления его в Европе, что способно вызвать паралич. Вспоминаются слова генерала де Голля: «Не хотелось бы, чтобы Коломбэ–ле–дё–Эглиз превратилась однажды в Коломбэ–ле–дё–Моске»[72].

Постепенно появляется другой вариант ответа на уничтожение духовности. Уже некоторое время мы наблюдаем подъем «диких религий», языческих по сути своей. Это, по всей видимости, соответствует древней европейской чувственности: множатся гуру, ясновидцы, астрологи, культы, харизматические группы, но также распространяется и буддизм с калифорнийским привкусом. Это решение, однако, заведет нас в тупик. Для получения кредита доверия и выполнения социальной функции религия должна быть организованной и структурированной, должна обладать определенной духовной осью.

Что же до секулярных и политических религий, столь охотно принятых современностью — французского республиканства, советского коммунизма, маоизма, кастроизма, национал–социализма, фашизма и т. д. — помимо возникающей в конце концов тирании, они не способны вновь «соединиться» с религией и мобилизовать народ в долгосрочной перспективе, дав ему постоянное питание и исторический смысл жизни.

Археофутуристический ответ может быть таким: неосредневековое, квазиполитеистическое, суеверное и ритуализованное христианство для масс и языческий агностицизм — «религия философов» — для элиты. Соборы по–прежнему стоят. Должны ли мы терпеть их превращение в вечные музеи? Сколько ещё европейский епископат и духовенство будут продолжать играть центральную роль в этническом мазохизме, поощряя нелегальную иммиграцию и превращая религиозные обряды в околополитические литании?

Как бы то ни было, кажущееся сегодня немыслимой фантастикой завтра может стать реальностью. Ведь ожидающие нас катастрофы могут привести к коллективному умственному потрясению.

* * *

Необходимо примирить Эволу и Маринетти. Новая концепция археофутуризма питается органической, объединяющей и радикальной мыслью Фридриха Ницше и Мартина Хайдеггера: представить человеческую науку и древнее сообщество традиционного общества вместе, нераздельными; счесть европейского человека deinotatos («дерзновенным»), футуристом, как предсказывали Раймон Абеллио[73] и Жан Парвулеско[74]; иметь долгую память.

В глобальном смысле будущее призывает к возврату к ценностям предков на всей Земле.

3. Инакомыслящие заявления

Политическая корректность или политическая элегантность?

Идея «политической корректности» основана не на каких бы то ни было искренних чувствах и даже не на страхе физического преследования: её основа — интеллектуальный снобизм и социальная трусость. По сути, всё дело в политической элегантности. Журналисты и «мыслители» системы формируют «мягкую» и буржуазную версию сталинистского механизма осуществления власти: люди уже не рискуют попасть в ГУЛАГ — вместо этого их прекратят приглашать в модные рестораны, запретят посещать важные места и ограничат проявляемое к ним внимание СМИ, уменьшат привлекательность в глазах симпатичных девушек и т. д. Именно такая беда случилась с Жаном Бодрийяром[75]. Политкорректность — вопрос не идеологии, а социального одобрения.

Уловка политкорректности

Политкорректность применяет потрясающий прием «обратного притворства»: нужно порицать такие вещи, как «политкорректность» и «господствующее мышление», и в то же время самому быть абсолютно «корректным»; можно казаться политически некорректным, подобно Жану–Франсуа Кану, в то же время идеально вписываясь в господствующую идеологию. Таким образом, любая подлинно бунтарская мысль нейтрализуется притворным бунтом. «Политкорректных» людей, прячущихся под маской политической некорректности, нужно выкурить — от Бенаму[76] до Бурдьё, не забывая о всей редакции «Шарли Эбдо»[77].

От цензуры до отвлечения

Система применяет жёсткую цензуру очень ограниченно: обычно она использует интеллектуальные ложные атаки — отвлечение внимания, постоянный разговор о второстепенных проблемах. Перед нами не просто обычное доведение публики до звериного состояния посредством всё усложняющегося аппарата СМИ в обществе спектакля — настоящий «аудиовизуальный прозак», — а скорее сокрытие основных политических проблем (иммиграции, загрязнения, политики передвижения, старения населения, финансового кризиса социальных бюджетов, ожидаемого к 2010 году, и т. д.) постоянным поверхностным обсуждением второстепенных вопросов: однополых браков, ПАКС («гражданского договора о связи»)[78], гендерного равенства политических кандидатов, допинга в спорте, легализации марихуаны и т. д. Зацикленность на этих несущественных проблемах не даёт обсуждать срочные и крайне важные вопросы. Разумеется, это удобнее всего для политического класса, члены которого заинтересованы лишь в продлении собственной карьеры и нежелании «раскачивать лодку» согласно принципу «после нас — хоть потоп». Константинополь в осаде, а мы обсуждаем пол ангелов.

«Консультации» и «переговоры»: бичи современной демократии

«Умеренные» политики создали жуткое понятие «консультации», якобы «осовременивающее демократию», но на самом деле говорящее об упадке и самоубийстве её западной либеральной формы. Консультация служит поводом для бездействия, она останавливает всякое принятие решений, сводя его до ублюдочных и осторожных компромиссов, основанных на общем соглашении различных групп давления и мелких профсоюзов. В такие экстренные времена это принесет лишь беды. Посредством консультации они пытаются скрыть страх действия, страх рисков и ответственностей, избежать ссоры с СМИ, не шокировать политически активные меньшинства, не разозлить союзы, держащиеся за свои привилегии. Важнее всего то, что это попытка избежать конфликтов и проблем: нужды встречаться с водителями грузовиков, «молодёжью», учителями и т. д. Ключевое слово — «не раскачивать лодку!» К черту общий интерес! Тушить пожар сложно, можно даже обжечь себе пальцы. Консультация означает гибель демократического государства от правления закона: ведь властные круги отказываются от программы, одобренной большинством горожан, ради сделок с непредставительскими институтами. Подлинная «консультация» на самом деле осуществляется общими выборами. Примат консультации ведет лишь к поддержанию статус–кво, консерватизму, невмешательству и политической регрессии.

Мягкой стороной консультации являются «переговоры». Когда законное и легитимное политическое решение шокирует или вредит крохотному, но активному меньшинству, поддерживаемому СМИ, политики сдаются, лишая политику её содержания из страха, лени, трусости или упадка духа. Таким образом, исключения и привилегии подменяют собой закон, а неуверенность возникает вместо решений — всё из–за импотенции.

Вот несколько примеров: нелегальных иммигрантов больше нельзя выслать, невозможными стали всякие реформы больной национальной образовательной системы, провалились все планы по реорганизации системы социального страхования, рациональная депортационная политика стала нежелательной, и так далее…

Правое крыло парламента здесь чемпион: они никогда не признают тот факт, что политика — это битва, в которой непременно приходиться разочаровать часть электората, встречаться с группами интересов и терпеть моральные упреки левых. Правые правительства всегда были мягкими. Они боятся столкновения и не осмеливаются применить на практике идеи и программы, приведшие их к власти, чувствуя, что недостаточно легитимны для этого. Правое правительство скорее не будет раздражать голосовавших против него, чем порадует собственный электорат. Оказаться в фаворе у левых — для правых сущее удовольствие: члены парламента из RPR[79] были вне себя от радости, когда левые аплодировали им и превозносили их «современный» дух и республиканскую этику. Это произошло после того, как правые против воли собственной партии объявили, что будут голосовать за ПАКС!

Под предлогом морали и демократии консультация и переговоры конкретно выражают позорное бездействие демократии и государства, основанного на правлении закона. Отвергнув принципы власти и легитимного принятия решений, западные политические системы движутся к краху и саморазрушению. Может быть, они проторяют путь для возвращения тиранов?

Установление «идеологически освобождённых территорий» и создание смысла

Чтобы освободиться из идеологической клетки, в которую нас заперла система, важно обозначить идеологически освобождённые территории. Господствующая система слишком уверена в себе и действует неэффективно и неуместно, когда дело доходит до цензуры. Это шанс, которым должны воспользоваться радикальные направления мысли, особенно при обращении к молодёжи.

Великая слабость системы в том, что она верит в человеческую глупость и желает одурманивать их или неуклюже обходить их волю — от таких неэффективных действий люди устают. Избранная для сдерживания «опасных идей» стратегия заключалась в обезвреживании всех идей, какими бы они ни были, а также, что ещё более важно, в стерилизации мысли и размышлений. В СМИ или социальных отношениях всё привычное, банальное, предсказуемое, болеутоляющее, бессильное и бессмысленное или «моральное», «позитивное» и «вежливое», также политически корректно. Невероятная популярность спорта тоже вышла отсюда. Однако эта огромная идеологическая пустота и отсутствие ценностей (кроме затёртых клише лицемерного гуманизма), отсутствие серьёзности в тоне СМИ, поверхностность «культуры компьютерных игр» и отвратительное повторение вещей, лишенных всякого содержания, перспектив или глубины — всё это, в конце концов, порождает неполноценность.

Будущее и власть принадлежат тем, кому есть что сказать, кто может обозначить реальные проблемы. Просто потому, что эти люди интересны как романисты, рассказывающие реальные истории вместо скучных сказок — потому что они давят на больные места и говорят о «реальных проблемах реальных людей», если процитировать Маргарет Тэтчер. Любой радикальный проект должен пробраться в эту брешь, возникшую в век абсолютного консерватизма. Молодёжь изголодалась по смыслу.

Общество спектакля и общество игры

Общество спектакля, которое Ги Дебор в 1967 году определил как общество отчуждения, основанное не просто на экономической эксплуатации, но и на постоянном использовании образов и объектов, на приумножении симулированного опыта индустрией развлечений — это общество стало куда более сложным. Не только из–за бума аудиовизуальных технологий и Интернета, но и ради лучшей ловли человеческих душ оно сконцентрировалось на спектакле игры. С незапамятных времен игры — поддельные войны — давали немалое психологическое облегчение, завораживали человека и позволяли «хозяевам игры» контролировать участников и наблюдателей. Игры римского цирка были политическим способом ослабить напряжение. Сегодня мы видим растущее влияние игр: миллиарды человек смотрят спорт по телевизору, произошёл бум видеоигр, телеигр, а скоро и виртуальных игр (апофеоза симулякра), «Française des Jeux»[80] и «funfairs» предоставляют всё больше продуктов… Но игра пуста par excellence. В играх ничего не стоит на кону, тем более для простых наблюдателей, попавших под колеса собственного высокомерия. Для системы всё просто: «Плати и играй, плати и смотри, как другие играют». Едва ли удивительно, что западные государства поощряют общество игры, как и Древний Рим на закате, только куда более эффективно, применяя современные аудиовизуальные и компьютерные технологии.

CD–игры, столь распространенные среди молодёжи, отвлекают их от опасного чтения и мышления. Игры расправляются со страшными вирусами идей.

Эта стратегия, однако, судя по всему, скоро потерпит неудачу. Более жёсткая её версия использовалась оруэлловским Большим Братом в «1984», а также её можно было видеть в фильме «451 градус по Фаренгейту». Общество не может долго просуществовать без всякой позитивной легитимизации. Отвлечение внимания от неудач общества, обращение с людьми как с детьми — «Поиграйте и оставьте папу в покое!» — слабая и деморализующая стратегия, которая не решит растущие проблемы общества. Без мобилизующих задач господствующая идеология не сможет преодолеть пропасть, созданную своей же опорой на пустоту и негативность, на культуру несущественного, индустрию развлечений, увеселения и постоянного отвлечения.

Извращение спорта

«Спортивные боги» довоенной мифологии давно мертвы. На глобальном уровне спорт не только стал индустрией (оборотный капитал FIFA[81] больше государственного бюджета Франции) и причиной повсеместной коррупции, употребления допинга и астрономических доходов, но является и важной частью шоу–бизнеса. Поэтому этот новый опиум для народа на утратившем религии Западе также имеет непосредственное отношение к общей лоботомизации общества.

Спектакль спорта инфантилизирует сознание, скрывает социальные проблемы и неудачи политики. Успех Франции на последнем Кубке мира по футболу — потрясающий тому пример. Он был представлен «победой мультирасового общества и успешной интеграции» и «символом победы Франции», но является лишь насмешкой, ложью и притворством.

Вот несколько фактов: объединение одиннадцати спортсменов разного этнического происхождения, которым платят миллионы франков, ничего не говорит о реальной «интеграции» населения. Интеграция в футбольной команде ничего не говорит об этнической интеграции в «плюралистической Франции» — напротив, этим притворством она помогает скрыть полный провал республиканского плавильного котла. Воздавая почести за победу северным африканцам и чернокожим, их единоверцам не разрешают посещать стадионы из «соображений безопасности»! Снятые на камеру «раскрашенные» болельщики, особенно девушки, с красно–бело–синими лицами, интеллигенцией были сочтены за факт «жизнеспособности мультирасовой Франции» — какая чепуха! Как и в Бразилии, чье мультирасовое сообщество на самом деле является мультирасистским, присутствие «раскрашенных» футбольных чемпионов помогает уйти от реальности. Когда погаснут огни рампы, вновь начнутся беспорядки в городах, кровавые потасовки на улицах и в школах. На Елисейских полях мы видели целые ряды алжирских флагов, посвященных натурализованному кабильскому[82] футболисту Зинедину Зидану[83]. После двух побед французской национальной сборной этнические банды несколько раз дрались с полицией и британскими фанатами в Париже и Марселе — отличное достижение «интеграции»! Верхом идиотизма (и расизма) стала критика газетой «Либерасьон», официальным органом конформистского антирасизма, немецкой команды, состоящей только из «игроков–блондинов», в которой согласно закону крови не было турецких или иных иммигрантов, и предположение, что поражение команды Германии было вызвано её шокирующей этнической «чистотой».

В общем, победа мультирасовой футбольной сборной помогла скрыть конкретные неудачи интеграции. Не создав мультирасовое общество, она создала мультирасизм, что и подтверждают вышеупомянутые случаи.

Послужила ли победа французской команды ликвидации «социального разлома» и борьбе с «маргинализацией»? Создала ли она новые рабочие места для предотвращения утечки французских мозгов в Калифорнию? Укрепила ли она дипломатические и культурные позиции Франции в мире (с «Макдональдс» в роли спонсора чемпионата…)? Проявило ли мультиэтническое сообщество своё превосходство перед моноэтническим? Ответ — нет. Спорт просто был использован для укрепления политической лжи.

Религия футбола, порожденная ею коллективная истерия и психологический бедлам (фанаты покупают билеты у перекупщиков за три месячные зарплаты, тратя последние деньги) демонстрируют извращённую функцию, которую стал выполнять спорт: создание доходного экономического сектора и массового спектакля, выливающегося в манипуляцию политическим сознанием людей. Система сосредотачивает дух масс на доходных мероприятиях — спорт превращает нейтральный спектакль в наполненное глубоким смыслом событие.

Таким образом, современный спорт вновь выполняет свою роль времён упадка Рима — «panem et circenses»[84], «RMI[85] и футбол»: он лжёт и заставляет людей забывать. Современный спорт устроен по той же самой логике — пусть и в более мягкой версии, ведь мы боимся крови и всего реального — которая вдохновляла постановщиков гладиаторских игр, где подхалимствующие и получающие немалые деньги рабы сражались друг с другом.

Спорт как цирк

Спектакль спорта оправдывают тем, что он предотвращает войны, устраивая мирные и символические конфликты, нейтрализует тем самым националистический угар. Однако история футбола демонстрирует обратное — столкновения между фанатами и хулиганами подпитывают националистическую угрозу. В Европе национализм и шовинизм, которые должны бы были исчезнуть, вместо этого подпитываются поддержкой национальных футбольных команд…

Легко отметить отупление и инфантилизм, вызванные этим гневом в спорте. Больно смотреть на мужское, а теперь и женское население, страстно обсуждающее игру команды, никак не влияющую на их жизни или их страну. Вниманием народа овладевают бесплотные и несущественные проблемы.

Спорт также поощряет деструктивное очарование грубой физической силой, противостоящей свойственной солдату физической смелости или даже «физической форме», ведь тело великих атлетов часто изуродовано чрезмерными тренировками и допингом. Общество компенсирует недостаток физической смелости, заискивая перед бессмысленными количественными физическими выступлениями. Этот культ количественного поведения, побочный продукт неограниченного материализма — одержимость вопросом, кто же самый быстрый, высокий, мускулистый и выносливый и т. д. — находит своё выражение в необсуждаемой области рекордов. Атлеты, побившие физические рекорды, приходят к триумфу: подлинное озверение человека, отрицание его интеллектуального измерения. Ведь, в конце концов, любой заяц, борзая, лошадь или страус всегда победят Бена Джонсона в беге на короткие дистанции; любой шимпанзе побьёт Тайсона, мирового чемпиона по боксу в тяжёлом весе; в прыжках в высоту никто не превзойдёт сокола с его результатом в 5550 метров.

Можно возразить, что есть виды спорта, требующие ума, навыков и смелости: теннис, катание на лыжах или плавание под парусами. Без сомнения, но разве два парня, кидающие друг в друга мячик через сетку, заслуживают столько внимания СМИ? Разве цирковые выступления воздушных акробатов или укротителей львов не столь же восхитительны? Что касается экстремальных видов спорта — трансатлантических регат, пересечения Антарктики пешком (интересно, когда её перейдут на руках?) или Тихого океана на вёслах — в них есть какая–то бессмысленность, скука и пустота. Не зная, что делать дальше, давайте что–нибудь изобретём, давайте обдуманно рискнём, чтобы спонсоры и СМИ заметили нас. Когда–то в четырёхмачтовой регате по перевозке рома был смысл: нужно было перевезти этот продукт как можно быстрее, чтобы первым выйти на рынок. Сегодня такого рода регаты — бессмысленные выступления, не имеющие никакой цели, пустые задания, хорошо оплачиваемые шоу и ничего более — по сути, это глобальные цирковые представления без смеющихся клоунов.

Довольно интересно, что единственные оставшиеся интересные виды спорта — этнические, не распространяемые на глобальном уровне: например, пелота[86] басков.

Следует ли нам порицать спорт? Нет, если понимать его как физическое упражнение для любителей, если он служит разумному развитию тела или тренировке для боя. В этом случае спорт имеет цель, имеет значение. Олимпийские игры Древней Греции, ныне совершенно потерявшие свое оригинальное значение, не были никаким «спортивным мероприятием» — они были одним из видов военной тренировки. На Олимпийских играх не было профессионалов, только любители.

Глобализованный спортивный спектакль современности выполняет две функции: он поощряет ложный и инфантилизирующий энтузиазм по отношению к несущественным событиям, нейтрализующим идеологическое и политическое сознание людей; он питает новый сектор индустрии развлечений, создающей очень мало рабочих мест, но часто служащей прикрытием для мафиозных структур и мобилизующей огромные финансовые ресурсы, на которых многие наживаются.

Какое же место здесь занимает коррида? Ну, это не спорт, это коррида.

Возвращение на праздник

В соответствии с логикой цирковых игр система поощряет устроение праздников и вне спорта: гей–парады, техно–парады, Международный день музыки и т. д. В этих праздниках нет ничего спонтанного, они возникли не благодаря народным традициям или гражданскому обществу, в отличие от многих европейских карнавалов, праздников солнцестояния, процессий или танцев: Палио Сиены[87] или Мюнхенского пивного фестиваля[88]. Эти празднества сознательно и искусственно организованы и спонсируются государством подобно бессвязным проявлениям спеси, играющим роль коллективных наркотиков. У них нет смысла, и они ни в коем случае не служат выражением всеобщей радости. Помимо этого, такие смехотворные праздники систематически контролируются полицией и заканчиваются беспорядками.

Религиозные анафемы и инквизиторское мышление

В статье, опубликованной в августе 1998 года в журнале «Марианн», Пьер–Андре Тагиефф[89], отъявленный, но неоднозначный теоретик «анти–расизма», демонстрирует неуклюжесть своего направления мысли, господствующего в СМИ. Пытаясь продемонстрировать «опасности», создаваемые «Национальным фронтом», он яростно атакует тезисы демографа и экономиста, очевидно, близкого этой партии, утверждающего, что, во–первых, недавние иммигранты обходятся Франции более чем в 200 миллиардов франков в год, а во–вторых, что приток нелегальных иммигрантов очень серьёзен. Тагиефф называет эти утверждения странными. В то же время нигде в этой статье он не опирается на факты (цифры и статистику), нигде он не опровергает своего оппонента конкретно. Это удивительно для мыслителя, якобы рационального и научного. Вместо цитирования цифр и фактов, которых у него, конечно, нет, он прибегает к моральным обвинениям квазирелигиозного характера, утверждая, что обвинение иммиграции в чрезмерности и дороговизне служит предвосхищением «этнических чисток». Другими словами, обвиняет в смертном грехе «расизма», наказуемом секулярной республиканской религией.

Ответом на факты служат анафемы и обращения к сомнительной трансцендентной этике — инквизиторы так уже поступили с Галилеем. Какая удивительная историческая трансформация: наследники рационализма эпохи Просвещения прибегают к иррациональным и магическим или квазирелигиозным аргументам, наследники теорий свободы слова и личного освобождения просят запретить и объявить преступлением не нравящиеся им утверждения и наблюдения, наследники эгалитарной демократии по «этическим» и квазиметафизическим причинам отказывают людям в их праве высказываться по вопросу иммиграции, а также по многим другим!

Лишенные аргументов «просвещённые» элиты используют то самое оружие, в применении которого они обвиняли своих оппонентов: тиранию мракобесия.

О кинематографе и американском культурном господстве

Подобно многим другим, Годар[90] в своей последней книге жаловался на засилье американского кино. Я работал на американскую киноиндустрию (в рамках производства французских версий их фильмов) и увидел этот мир изнутри. Вот несколько конкретных фактов:

1. Американское кино подчинило себе мировой рынок, потому что считает себя индустрией, а не просто видом творчества. Голливудский фильм — это не просто «работа», он также является рекламой целой серии продуктов (посмотрите хотя бы на «Звёздные войны» или «Парк юрского периода» 1 и 2…). Производственная сущность работы не обязательно лишает её художественной ценности, как считают французы.

2. Успех голливудских блокбастеров имеет место благодаря их изобретательности и эпичности, драматичности, абсолютному профессионализму производства и распространения, а также использовании идеальных технологий… Это более чем компенсирует зачастую примитивные сценарии этих фильмов, их порой детские и сахарные клише. Голливуд напоминает Жюля Верна от кинопроизводства, его сценарии часто пишутся европейцами, уставшими от недостатка динамичности европейского кинематографа.

Французы и европейцы (за исключением Люка Бессона[91]) утратили любовь к эпосу и фантазии. Что мешает вернуть её? Что препятствует ей? Почему европейцы не обратились (по–своему, без сомнений, более тонко и не менее драматично) к темам фильмов «Инопланетянин», «Парк юрского периода», «Армагеддон» и «Столкновение с бездной» (в Землю врезается астероид), «Смерч» или «Титаник»? Финансовые отговорки, как мы увидим, не выдерживают критики. То же относится к романам, чей рынок заполнен переводами американских триллеров. Что мешает нам восстановить традиции Жюля Верна, Поля д’Ивуа[92] и Баржавеля[93]? Где наши Филипы К. Дики[94], Стивены Кинги, Роберты Ладламы и Майклы Крайтоны? Вместо этого у нас, как и в случае с кино, есть литература, игнорирующая и презирающая популярные жанры и создающая напыщенные, скучные работы, сосредоточенные на очень немногих проблемах, которые к тому же не очень хорошо продаются. Внутренне верить, что популярная работа должна быть низкого качества — значит предать Мольера. В общем, американское культурное господство в отношении фильмов и романов (а значит, и всех популярных аудиовизуальных развлекательных индустрий) можно объяснить, несмотря на зачастую посредственное качество этих продуктов, эпичными и захватывающими темами. Народ предпочитает драматичную работу без великих идей и эстетического совершенства скучной, но эстетичной и высокоумной. Решением для европейских продюсеров, желающих сравниться с американцами, стало бы создание работ драматичного, популярного характера и сценариями высокого культурного уровня. В XIX веке наши романисты знали, как этого достичь.

3. Для объяснения американского господства в этих областях приводят финансовые причины, а также присутствие «огромного одноязычного американского рынка», которого самого по себе хватает для больших доходов от экспорта работ. Это, однако, полная софистика. Блокбастер стоит от силы сто миллионов долларов, включая рекламу. Это небольшая деловая инвестиция, которую европейцы вполне могли бы себе позволить. Это не так дорого, как hôtels de region[95], щедро спонсируемые нашими налогами, или расширение линий метро. Достаточно вспомнить, что «Любовники с нового моста» — интеллектуальный, навевающий сон фильмец, оплаченный налогоплательщиками благодаря лоббированию Жака Ланга[96] и потерпевший сокрушительный коммерческий провал — стоил почти на уровне голливудского блокбастера (район «Пон–Нёф» близ Монпелье был перестроен в натуральную величину!). Можно решить, что это всё сон, но это правда. Мы не можем обвинять американцев (как это делал Бельмондо[97]) в «разрушении нашего кинематографа». Что же до одноязычного американского рынка, то этот аргумент также не выдерживает критики. Новые технологии заметно уменьшили стоимость дубляжа. Фильмы можно снимать на любом языке, зная, что в Европе пользуются успехом версии с субтитрами, чего нельзя сказать о США. Французский фильм легко может отбить стоимость производства распространением на нефранкофонном европейском рынке. Конечно, при условии, что фильм популярен… Однако мало кто любит слово «популярен»: оно плохо звучит и не подразумевает качества для критиков и властных кругов (особенно левых).

4. Американцы часто говорят, что «французы потрясающе талантливы, но они не знают, как развить этот талант, они непрофессиональны» или «они профессиональные любители». Действительно, французскому кинематографу не хватает строгости; широко распространены кумовство и клановость (не слишком одарённые отпрыски признанных звезд, как правило, занимают место молодых талантов); финансовые структуры неясны и нечетки; реклама фильмов плохо организована и т. д. Те же проблемы и с романами. В результате найденный талант тратится впустую, а у одаренных людей больше трудностей с поиском работы, чем у посредственностей с высокопоставленными друзьями. Это французская болезнь, уже обозначенная Лафонтеном[98] (синдром куртизанки) и Бальзаком (потребность в рекомендательных письмах).

Вот вам анекдот: в 1995 году я познакомился с молодым французским художником, который при своём огромном таланте не мог найти работу. Он жил на пособие и изо всех сил старался просто заработать себе на еду. Он не принадлежал ни к какой группе или мафии, он был бретонцем, гетеросексуалистом, женатым отцом четверых детей. Короче, в парижской Франции таких людей было ещё поискать. При предложении своих услуг или просьбе о встрече по телефону он никогда не продвигался дальше телефонистки. В итоге он сменил стратегию и перестал контактировать с французскими компаниями… Сегодня он работает арт–директором в студии Стивена Спилберга в Силиконовой долине, Сан–Франциско. Этот маленький одарённый бретонец, отвергнутый Францией, стал ключевым игроком в системе американского культурного производства, в которое он вносит свои французские черты. Скоро он получит американское гражданство.

В культурном плане, как и в политическом и геополитическом, американцы сильны, потому что мы слабы, рассеянны и зажаты, нам не хватает динамизма и воли. Давайте прекратим стонать: Америка вполне объяснимо занимает брошенное нами место.

Социальный порядок и принцип удовольствия

В обществах с установившимися ценностями «семье» и воспроизводству вида, как и передаче важнейших ценностей, угрожает «принцип удовольствия».

Общество, основанное на порядке, вполне в состоянии применять параллельные практики, занимающие лишь меньшинство. Дело не в толерантности или слабости, а в органическом подходе. Здесь и правые, и левые делают ужасную ошибку, принимая монистическую логику исключения «или–или», а не плюралистические ценности включения «и». С органической точки зрения два противоположных принципа могут сосуществовать: плодовитая традиционная семья и извращения, мать и проститутка, спокойствие домашнего очага и буйство борделя — всё в рамках иерархического порядка.

Гомосексуальное лобби и левые интеллектуалы неявно нападают на модель семьи и женскую роль домохозяйки, часто подтверждая свои положения невероятной ненавистью и нетерпимостью. С другой стороны, консерваторы, усвоившие неверное и окаменелое представление о «традиции», всегда занимают пуританскую позицию.

Вместо этого нам нужно обратиться к архаическому взгляду на вещи, интегрируя буйство и «оргиазм», о чем Мишель Маффесоли[99] говорил в «L’Ombre de Dionysos», в рамках социального порядка. Чем этот порядок сильнее, тем проще оргиазму втайне развернуться в его тени, что и происходило в обществах древности. Такова мудрость веков. «Принцип порядка» соответствует миллионам лет законов о воспроизводстве вида и передаче культуры и ценностей потомкам. «Принцип удовольствия» необходимо терпеть и лицемерно управлять им (ведь он человечен и неустраним), но не позволять ему стать господствующей нормой и новым порядком. Он должен играть роль подчиненного и быть окруженным «социальной тишиной». Означает ли это апологию лжи и лицемерия? Ну, в общем, да. Вы когда–нибудь видели человеческие общества, основанные на принципе прозрачности? В целом, они ведут к тоталитаризму. Бордели следует снова открыть.

Чем меньше оргиазма на виду, тем больше он виртуально стимулируется порнографией — тем он сильнее. Бум сексуальной индустрии лишь отражает сексуальную бедность нашего времени. Что касается фильмов для взрослых, то я побывал «на том конце камеры» в качестве актера (почему бы и нет?). Было очень весело, но я жалел бедных, раздражённых зрителей.

Я защищаю оргии, вечеринки и дионисийские удовольствия, но только подчиненные ordo societalis[100], на котором они основаны. Вакханалии и сатурналии античности… Чем сильнее социальный порядок, тем проще в его тени развернуться принципу удовольствия и оргиазму, не вредящему социальному единству. Повторюсь: чем сильнее оргиазм тривиализуют, рекламируют и выставляют напоказ, тем сильнее он становится. Эрос и Дионис вянут, если показывать их каждую ночь по телевизору. Качественному буйству необходимы тишина и тайна, т. е. скромность — настоящий двигатель эротизма и сексуального освобождения. Однако общество спектакля и современности, требующее личного освобождения, в конце концов, враждебно распутству и чувственности, а также всем формам сексуального изящества.

Здесь, как и во всех прочих сферах, возвращение к радости секса и истинной чувственности будет возможно только после восстановления древних принципов порядка в контексте жестко ритуализованных обществ будущего. Археофутуризм…

Гомосексуализм, демографический кризис и этномазохизм