Археофутуризм. Мир после катастрофы: европейский взгляд.

Археофутуризм. Мир после катастрофы: европейский взгляд.

Данный файл был скачан с сайта Ex Nord Lux DIGITAL (http://nordlux-digi.org). Запрещено выкладывать файл в свободный доступ или воспроизводить в каком–либо виде (кроме как для личного использования).

Гийом Фай — известный французский журналист, писатель и идеолог новых правых. Одно время принимал активное участие в деятельности Группы по изучению европейской цивилизации (GRECE). В своей книге «Археофутуризм» Фай представляет свой взгляд на главные проблемы современности и очерчивает пути их решения.

Современная европейская цивилизация обречена. Неизбежная в ближайшем будущем конвергенция катастроф похоронит её. Если мы хотим выжить, мы должны расстаться с идеологией потребления, эгалитаризмом и политкорректностью. Ответом на вызовы будущего должен стать решительный отказ от наследия Просвещения и возврат к архаическим ценностям: этноцентризм, твёрдая воля и принцип «каждому своё» обеспечат выживание Европы от Ирландии до Дальнего Востока как блока автономных регионов — Евросибири. Подлинный федерализм и твёрдая центральная власть; высокие технологии и примитивные аграрные сообщества; христианство и языческая философия — этот симбиоз получил название «археофутуризма».аннотация

Введение

Идея этой книги состоит из трёх логически связанных тезисов. Первый из них гласит, что современная цивилизация, порождение модернизма и эгалитаризма, достигла последнего пика своего развития и находится перед угрозой скорого глобального катаклизма по причине конвергенции катастроф[1]. В прошлом исчезали многие цивилизации, однако эти бедствия затрагивали лишь отдельные области Земли, а не всё человечество. Сейчас мировой цивилизации — распространившейся по всему свету цивилизации Запада — впервые угрожают сходящиеся совокупности катастроф, и происходит это из–за распространения и внедрения её идеологии. Полная драматизма цепная реакция событий приближает нас к концу, который, по моему мнению, может произойти в начале XXI века, между 2010 и 2020 годами. Известный нам мир будет ввергнут в пучину хаоса, произойдёт настоящее культурное землетрясение. Эти «цепочки катастроф» затрагивают окружающую среду, демографию, экономику, религию, распространение эпидемий и геополитику.

Современной цивилизации не выстоять. Её основы противоречат самой реальности. Она впервые сталкивается не столько с идеологическими противоречиями, которые всегда можно преодолеть, а с настоящей стеной. Старая вера в чудеса эгалитаризма и философии прогресса, предполагающая, что можно усидеть на двух стульях, подходит к своему концу. Эта сказочная идеология привела к возникновению мира иллюзий, который становится все менее правдоподобным.

Второй тезис: индивидуалистическая и эгалитарная идеология современного мира не удовлетворяет потребностям во всё большем количестве сфер нашей цивилизации. Для встречи с будущим будет всё более необходимым восстановление архаического склада ума: домодернового, неэгалитарного и негуманистического взгляда на вещи, который сможет восстановить ценности наших предков, оживить «упорядоченные общества». Современные достижения технологии и науки (особенно биологии и информатики) уже сейчас нельзя использовать, руководствуясь современными гуманистическими ценностями и способами мышления; геополитические и социальные события уже сейчас указывают на бурное и агрессивное возникновение проблем, связанных с религией, этикой, производством еды и эпидемиями. Необходимо вернуться к основным принципам. Поэтому я предлагаю новую идею — археофутуризм. Эта идея позволяет нам порвать с устаревшей философией прогресса и эгалитарными, гуманистическими и индивидуалистическими догмами современного мира, которые не помогут нам подумать о будущем и пережить надвигающийся век огня и железа.

Третий основной тезис: нам уже сейчас следует представить себе последствия этого хаоса, мир после катастрофы, согласно принципам археофутуризма, которые сильно отличаются от принципов эгалитарной современности. Эта книга их вкратце описывает. Бесполезно пытаться устроить реформы на основе условной мудрости и рационализма: это невозможно. Человек реагирует только тогда, когда он прижат к стене, только в экстренной ситуации. Здесь я предлагаю нечто вроде умственной тренировки — картину мира, каким он станет после катастрофы.

* * *

Термин «консервативная революция», часто используемый мною для описания нашего направления мысли, явно недостаточен. Слово «консервативный» вызывает ассоциации с чем—то разоружающим, антидинамичным и довольно устаревшим. Однако сегодня речь идёт не о «консервировании» настоящего или возврате к неудачному опыту недавнего прошлого, а о новом обретении наших наиболее архаичных корней, то есть лучше всего приспособленных для успешной, победоносной жизни. Одним из примеров такой синтетической логики среди прочих было бы соединение технологической науки и архаизма для примирения Эволы[2] и Маринетти[3], «Доктора Фауста» и «Работников»[4].

Споры «традиционалистов» и «модернистов» бесплодны. Нам нужно не впадать в эти крайности, а стать археофутуристами. Традиции созданы для того, чтобы их истреблять, изучать и выбирать, так как многие из них порождают распространяющиеся в современном обществе вирусы. Что касается современности, то у неё, вероятно, больше нет будущего.

Мир будущего будет построен в точности по предсказаниям Ницше и великого, но несправедливо (или, возможно, справедливо) забытого философа Раймона Рюйера[5].

В этой книге я также собираюсь определить гибкие и довольно нейтральные понятия «постсовременности» и «антиэгалитаризма», создав новый термин, описывающий идеологию, которую необходимо создать — «виталистический конструктивизм».

«Конвергенция катастроф», «археофутуризм», «виталистический конструктивизм»: я всегда пытался придумать новые понятия, потому что только благодаря идеологическим новшествам можно преодолеть косные и устаревшие доктрины в стремительно меняющемся мире, где постоянно возникают новые угрозы. Таким образом, идея, вооруженная новым оружием, может победить в «войне слов», шокировать реальность и встряхнуть сознание людей.

Я демонстрирую некоторые пути, а не формулирую догмы; моя цель состоит скорее не в утверждении своих тезисов (Сократ называл их доксами — «мнением», открытым для оспаривания), а в запуске обсуждения важнейших проблем, которое способно прорваться через идеологическую слабость, бедность и слепоту, намеренно созданные системой для отвлечения внимания людей и сокрытия её полного провала. В обществе, где все оригинальные идеи считаются подрывными, где происходит ослабление идеологического воображения, где мысль уничтожается и заменяется спектаклем, главная цель состоит в пробуждении сознания людей, определении болезненных точек и использовании идеологического электрошока — шокирующих идей.

Я не хотел написать традиционное громоздкое эссе, поделенное на главы, поэтому для придания лёгкости чтения соединил наброски и черновики, постепенно раскрывая тему всё глубже. Помимо этого, я не ограничиваю обсуждение лишь центральной темой, пытаясь также обращать внимание на связанные с ней важные вопросы (например, современную демографическую колонизацию Европы афро–азиатскими народами, стыдливо называемую «иммиграцией»). В конце этой книги читатель найдет футуристическую политическую фантастику, которая погрузит его в археофутуристический мир после катастрофы, в 2073 год, в самое сердце Евросибирской Федерации.

* * *

Сейчас, когда реальные проблемы вновь выходят на первый план, нам нужно порвать связи с мягкими идеями. Некоторые могут счесть многие из моих предположений антиобщественными в контексте правящей идеологии и якобы непорочного хора лицемеров. Ну да, так и есть.

Вы можете спросить, почему я не издавал идеологических текстов целых тринадцать лет и только сейчас возобновил свою идеологическую битву. В первую очередь потому, что, проведя много времени «в тылу врага», я многое понял, смог обновить и подкорректировать свою позицию. Для радикального противостояния данной модели общества нужно хорошо её знать изнутри. Всегда интересно оказаться в сердце военной машины врага, быть внутри этого мира, не являясь его частью — такова тактика кобры.

Более того, растущие ставки и серьёзность знамений неизбежной катастрофы привели меня обратно на поле боя, заставив пересмотреть многие положения времен моей активности в рядах новых правых, чтобы найти пути, более подходящие для нынешнего «исключительного случая» (Ernstfall Карла Шмитта[6]). Без сомнения, описываемые мной новые пути куда более радикальны, чем те, которые я поддерживал 13 лет назад — «радикальность» здесь является синонимом «фундаментальности», а не «экстремизма».

Нашему направлению мысли дан реальный исторический шанс: во–первых, на нашей стороне факты; во–вторых, установленная нашим идеологическим врагом глобальная система вот–вот столкнется со стеной реальности и рухнет в бездну, как во Франции, так и во всём мире; в–третьих, господствующая идеология не может предложить никаких новых решений, не противореча самой себе. Её единственный ответ — видимости и отговорки, призванные заставить людей всё забыть и отвлечь их внимание. Именно этот метод в пору его расцвета Ги Дебор[7] назвал стратегией «спектакля». Вместо этого сегодня, несмотря на тысячекратное усложнение, эта стратегия барахлит и трясется, как машина с пустым бензобаком. Перед нами оглушающая идеологическая тишина, сотканная из изношенных и размякших ценностей, а также недостатка уверенности в собственных идеях. Интеллектуалы правящей верхушки тоже остались без интеллектуальной виагры, которая бы их простимулировала. Это редкое сочетание обстоятельств, которым мы и должны воспользоваться.

* * *

Мы вновь должны принять идею революции, которую вот уже более двух веков неправильно интерпретируют и предают шарлатаны из левого лагеря. В свое время газета «Комба»[8] использовала хороший лозунг: «от Сопротивления к Революции». Речь идёт не столько о сопротивлении распространяющемуся с невиданной скоростью и силой у нас на глазах разрушению, а скорее о представлении последствий происходящих с системой событий на основе мировоззрения (и выросших из него важных идеологий и доктрин) подлинно революционного характера: мировоззрения, резко порывающего с современными ценностями и моралью во имя развития духа мира будущего и создания активных меньшинств, готовых к такому разрыву и беспристрастному принятию археофутуристической этики.

Наше течение мысли, широко воспринятое, с неизбежностью должно объединить всю Европу и заставить её позабыть о внутренних спорах и узких доктринах, воспользовавшись предложенной возможностью монополизировать альтернативную мысль — бунтарскую мысль. Обратим же себе на пользу современный глобальный кризис и сформулируем предположения, которые встряхнут сознание молодёжи.

Нам не стоит оглядываться на прошлое, заниматься восстановлением и реакцией, ведь именно последние несколько столетий породили чуму, которая теперь пожирает нас. Нужно вернуться к архаическим ценностям наших предков, в то же время представляя себе будущее не просто продолжением настоящего. Вместо модернизма — футуризм. Вместо привязанности к прошлому — архаизм. Современность потерпела поражение, она рушится, а её сторонники являются подлинными реакционерами.

* * *

Мы стоим лицом к лицу с варварами. Враг более не снаружи — он внутри, а господствующая идеология парализована и не может его заметить. Её победило её собственное моральное бессилие, она заикается и сдаётся — самое время взять дело в свои руки. Современное общество является пособником того зла, которое его поглощает. Именно поэтому идеи нашего направления мысли в случае доказательства их эффективности будут обвинены хором ложных святош в двух смертных грехах: подрывной деятельности и подстрекательстве к бунту. Почему бы и нет?

Нам следует быть к этому готовыми. Если господствующая идеология предаст собственные принципы для борьбы со своим абсолютным врагом, нам нужно будет вступить в бой, не жалуясь на цензуру и преследования.

По отношению к системе и особенно левым интеллектуалам — её самым верным сторожевым псам — наше течение мысли и связанные с ним политические силы близки к положению левых и анархистов в мае 68–го[9] по отношению к власти. Однако есть и существенные отличия: с одной стороны, крайне левые и анархисты тогда боролись за интересы рабочих, вели реакционную символическую борьбу без особой награды; с другой стороны, более традиционные левые и находящиеся у власти правые в то время, определенно, находились под влиянием той же самой эгалитарной идеологии, не соглашаясь лишь в принципах и масштабах её применения. Что касается современных крайне левых, то, как мы увидим, они лишь укрепляют официальную идеологию и практику, скрываясь за псевдоинакомыслием. На самом же деле они ни в коей мере не борются с господствующей глобальной моделью цивилизации или экономики.

* * *

Напротив, наши силы по отношению к системе находятся в ситуации, подобной 1930–м годам: согласия достичь невозможно (кроме как части потенциальных предателей парламентских правых, которые составляют немалую часть правящей элиты), и единственная стратегия — это тотальная война. Став революционерами и нацелившись перевернуть цивилизацию, мы должны быть готовы к тотальной войне — беспощадному бою. Естественно, враг постарается избавиться от нас всеми силами, а мы будем должны убедиться, что его возвращение на политическую сцену будет совершенно невозможно.

Как говорится в знаменитом стихотворении Гёльдерлина: «Это полночь мира»[10]. Когда взойдет солнце, утро будет принадлежать нам. Джорджио Локки[11] говорил практически о том же: мы живем в междуцарствии (interregnum) между крахом одной системы и созданием другой — новой, преображенной вселенной.

В данный момент нам необходимо сконструировать мировоззрение, которое станет общим знаменателем для нашего направления мысли на общеевропейском уровне и поможет в экстренной ситуации преодолеть мелкие споры, вызванные различиями в доктринах и позициях. Идея археофутуризма, определённо, может этому способствовать. Как предсказал Ницше: «Человек будущего — это тот, у кого самая длинная память».

* * *

Безусловно, я по–прежнему верен идее «национализма» в европейском, континентальном смысле, а не во французском, унаследованном из сомнительной философии революции. Быть националистом сегодня означает принять эту концепцию в её первозданном этимологическом значении — «защищать уроженцев народа». Это приводит к разрыву с традиционной идеей нации и гражданства, которую мы унаследовали из эгалитарной философии эпохи Просвещения. Быть националистом сегодня означает принять концепцию «европейского народа», который находится в опасности, но ещё недостаточно политически организован, чтобы защищаться. Можно быть «патриотом», привязанным к своей субконтинентальной родине, не забывая, что это органическая и важная часть единого народа, чья крепость, я бы сказал, простирается от Бреста[12] до Берингова пролива.

Действительно, с формой современной Европы, с этим «созданием» нужно бороться. Однако историческую тенденцию европейских народов к объединению перед лицом врага нужно отстаивать до самого конца. Некоторые положения этой книги, говорящие о создании Соединённых Штатов Европы или Евросибирской Федерации, могут шокировать. Но пусть никто не сомневается — я не сторонник бесхребетной Европы Амстердамского договора и не враг Франции. Вновь повторю, что я предлагаю здесь лишь пути, даю оружие для начала обсуждения и пытаюсь указать на некоторые важные принципы — но я ни в коем случае не создаю закрытую доктрину.

Истинная европейская молодёжь должна увидеть необратимую опасность, а не показное бурное веселье или гуманистическое нытьё в условиях изощренной цензуры и преследования. Поколение Миттерана мертво, осмеяно и парализовано неудачами. Настало время для подъёма поколения инакомыслящих. Именно они должны помыслить немыслимое.

* * *

Если наш народ (будь то в Тулузе, Ренне, Милане, Праге, Мюнхене, Антверпене или Москве) выживет, он должен вернуться к смелости предков и принять её. В противном случае, как уже происходит, мы будем поглощены более жизнеспособными, более молодыми и менее дружелюбными народами, чему способствует буржуазия, которая в любом случае сама будет сметена столь неосторожно вызванным приливом.

Давайте же помыслим о немыслимом. Давайте исследовать и идти путём, проторенным опередившим свое время пророком — Фридрихом Ницше. От Сопротивления к Революции, от Революции к Возрождению.

1. О новых правых

Почему я внезапно ушёл из движения новых правых и его самого прекрасного цветка, GRECE[13], в 1986 году? Ответ очень прост. Нет, меня не завербовало ЦРУ, и я не сошёл с ума после укуса поющего рок–н–ролл комара. Во–первых, некоторые рабочие проекты не давали мне принимать активное участие в деятельности GRECE; во–вторых, я заметил, что настрой и общее направление этого движения теряет импульс и превращает его в какую–то компанию или клуб по интересам. В–третьих, идеология новых правых постепенно менялась в неверную, по моему мнению, сторону. Возникла угроза маргинализации движения, несмотря на непреходящую ценность его членов. Я ничего не мог с этим поделать. Через 12 лет мой диагноз подтвердился — влиятельность новых правых уменьшилась. Почему?

Диагноз: серьёзная потеря влиятельности

В свое время каждый выпуск «Элеман» («Eléments»)[14] был идеологической баррикадой, привлекающей яростные отзывы традиционной прессы. Сегодня этот журнал стал почти что замкнутым, а широкая образованная публика и властные круги его игнорируют. Сходным образом и «Парижские конференции» больше не получают того внимания СМИ, которого они удостаивались 80–х. Пусть они собирают примерно то же количество людей, но не стали ли они вечерами воспоминаний клуба ветеранов? Кроме этого, я сомневаюсь, что GRECE по–прежнему способна, как в былые годы, заполнять залы крупных французских и бельгийских городов еженедельными конференциями и семинарами. Единственный недавний случай, к которому имели отношение новые правые, это диспут в журнале «Кризис» по поводу надувательства современного искусства: основная тема, которая шокировала мелких мастеров, получающих субсидии, и художников–жиголо от мэйнстримного не–искусства. Увы, это освещение в СМИ было краткосрочным и недостаточным: в конце концов, широкие массы его в целом проигнорировали, чего не скажешь о поднимавшихся нами до середины 80–х горячих спорах по главным вопросам, которые распространялись повсюду: от США до СССР.

Сегодня даже наиболее интересные работы новых правых вращаются лишь в узкой группе последователей, в то время как банальности, целомудренные и многословные глупости, а также лицемерные каламбуры таких людей, как Ферри[15], Серр[16] и Конт–Спонвиль[17], как и глупости Бурдьё[18] и бездарная ипохондрия Бернара–Анри Леви[19] — посредственностей, выставленным интеллектуалами в СМИ, подконтрольных нынешнему мягкому тоталитаризму, — распространяются благодаря нахальному самомнению идиотов. Это поражение. Однако поражение в битве не обязательно означает поражение в войне.

Говоря вкратце, новых правых вытеснили на обочину. К сожалению, это движение превратилось в идеологическое гетто. Теперь оно видит себя не энергичной командой, накапливающей энергию с конечной целью взятия власти, а скорее довольно скромным издательством с ограниченными амбициями, заодно организующим конференции. Конечно, в основе этого процесса маргинализации лежат как внешние причины (враждебная или равнодушная окружающая среда), так и внутренние (проблемы самого движения). Второй тип более важен. От временного поражения можно оправиться, только признав его таковым и взяв на себя ответственность. Скромность порождает амбиции — нельзя развиваться без самокритики. Те, кто обвиняют в своих неудачах врагов, всех прочих и политический климат в целом, не заслуживают победы. Ведь враги по самой логике вещей должны тебя подавлять, а обстоятельства должны быть враждебными. Ошибка состоит в отрицании реальности и опоре на намерения, а не на последствия, в приведении нереалистичных аргументов: «Знаешь, у нас на семинарах народу как раньше»; «В ‘Летнем университете’[20] полно молодёжи». Черт возьми! Хватит уверять себя, что все хорошо, скрывая тем самым реальность. Нужно избегать стерильной полемики и не отвергать положительную самокритику. Вопрос в том, почему новые правые, обладавшие впечатляющим идеологическим арсеналом, объективно теряют позиции? Наблюдаем ли мы закат движения или всего лишь паузу, предвещающую его перезапуск?

Я попытаюсь ответить на этот вопрос, но сначала нужно сделать два предварительных наблюдения. Во–первых, никто в смутно очерченном «идеологически правом» движении Европы не добился такого интеллектуального влияния, которое у новых правых было в конце 80–х. Их единственным потенциальным наследником является возглавляемое, среди прочих, Робером Стойкерсом панъевропейское интеллектуальное движение «Европейские синергии», поражающее меня верностью своего направления, преследованием высоких целей. Однако игра ещё не закончилась. Второе наблюдение: в 1998 году единственный случай подлинного и весомого влияния новых правых на общество в целом ограничился сбежавшими оттуда в «Национальный фронт»[21] членами, которые придали организации антиамериканский курс — настоящая умственная революция для этого движения. С другой стороны, влияние новых правых заметно в формировании широко распространенной культурной и экономической враждебности по отношению к американизации («французское исключение») — враждебности, остающейся в целом бесплодной, учитывая вялость властных кругов. Так что, в целом, конкретный идеологический вклад новых правых довольно слаб.

Начиная с 1986 года я начал ощущать, что не осталось никакого рвения и усердия, а дух замкнутого общества и литературный языческий романтизм подменили собой историческую волю. Я видел, что главной целью стало не основание школы мысли, не проявление конкретного идеологического влияния, не развитие радикальной мысли при помощи «шокирующих идей», а скорее своего рода элегантный интеллектуализм и укрепление «сообщества» — благородное дело при опоре на реальную силу, но лишь разлагающее в данном случае.

Необходимо проанализировать причины этого спада, который, уложившийся в менее чем десять лет, был куда внезапней и смертоносней упадка старой «Аксьон Франсез»[22]… Как и почему ведущее альтернативное идеологическое движение послевоенной Европы превратилось всего лишь в комету? Какие уроки можно из этого вынести? И что нам делать теперь? Можно ли вновь запустить этот механизм?

Конечно, никто не знает, что останется в будущей истории из массы текстов, создаваемых новыми правыми и их последователями. Без сомнения, будут свои продолжения, подтверждения и переосмысления. Возможно, будет и революция в 2050 году? Но давайте пока говорить о настоящем, прежде чем переходить к обсуждению стратегий восстановления.

Причины потери влияния новыми правыми

Это верно, что культурные сообщества, теоретические журналы и новые интеллектуальные системы теперь сталкиваются с громадными проблемами, которых не было ещё двадцать лет назад: с концом пирамидального распространения знания; с тяжёлой артиллерией культурно–развлекательной индустрии, маргинализующей и скрывающей всю новую или бунтарскую мысль; с огромным количеством новых СМИ и т. д. Эти внешние причины, однако, не объясняют сути дела. Новые правые могли бы превратить препятствия в новые возможности, адаптировав свою коммуникационную стратегию к новому времени. Они не смогли сделать этого — мы не смогли сделать этого. Мы не смогли увидеть приближающийся метеор.

Я считаю, что главными причинами этого провала стали:

1. Появление конкурентоспособного «Национального фронта» и превратно понятое новыми правыми учение Антонио Грамши[23];

2. Усиление цензуры в традиционных СМИ после укрепления идеологического запрета на все виды альтернативной мысли: новые правые подчинились этому диктату, не осмелившись противопоставить ему изобретательную, дезориентирующую и провокационную реакцию;

3. Глубокая неадекватность публикаций новых правых в контексте современных стратегий коммуникации СМИ вкупе с неэффективной политикой редакторов;

4. Постоянное использование устаревшей «аппаратной логики», свойственной политическим партиям и не подходящей для движения и школы мысли, а также журналистская или редакционная политика, приведшая к утечке кадров по причине «аппаратных проблем»;

5. Некоторая идеологическая окаменелость в сочетании с настаиванием на «правой культурной приверженности к прошлому и его сентиментализации», отвержение идеи «радикальной мысли» — единственной мысли, способной дать шоковый импульс и обратить на себя внимание СМИ. К этому можно прибавить противоречие между подразумевающимися евроимперскими отсылками и открытой «этноплюралистической» или даже одобряющей иммиграцию позицией;

6. (Неизвестное доселе) смягчение доктрины по экономическим и научным вопросам и пышный расцвет литературных рассуждений;

7. Предпочтение критики позитивным формулам, реакции — действию.

Давайте изучим некоторые эти вопросы.

1. «Национальный фронт» и грамшистская стратегия

На первый взгляд, «Национальный фронт» не может быть соперником новых правых, никогда не объявлявших себя французскими националистами. Однако и в правом движении существуют некоторые «шлюзы». Наименее идеологически рафинированная публика (или клиентура?) всегда притягивается к самому крупному полюсу. В начале 80–х GRECE была важнейшей организацией в этой сфере политики: «Национальный фронт» считался микроскопической группой ни на что не годных бездельников. Мы считали их фанатиками, папистами, реакционерами, американскими прислужниками, ура–патриотами и врагами Европы. Ле Пену — этому мутящему воду необуланжисту[24], старому вояке с лицом пирата — было закрыт вход на наши собрания.

Затем всё перевернулось: «Фронт» приобрел несомненное влияние, а GRECE уже не была единственным полюсом притяжения в правом движении. Кадры и лидеры, как вода, бегущая из крана, пусть даже ценой пересмотра своей идеологии (слишком человеческий поступок) перемещались туда, где что–то происходило: в «Национальный фронт». Барде, Бло, Ле Галлу, Мартинез, Мегрэ, Мийо, Виаль и около двадцати прочих — все достойные люди, прежде тесно связанные с GRECE — передали свои силы Национальному фронту. Если бы он не был образован, скорее всего, этот важный «человеческий ресурс» остался бы в сфере новых правых. Настоящая утечка мозгов…

Другой причиной падения влиятельности GRECE является переманивание «Национальным фронтом» внимания СМИ — феномен, хорошо известный рекламщикам. СМИ, околдованные шокирующей неполиткорректностью «Национального фронта» и его президента, быстро забыли о новых правых, производивших свои тексты и организующих куда менее привлекательные и провокационные мероприятия. С конца 80–х «Фронт» играл роль медиа–завесы для новых правых, которые, как мы увидим, не смогли отреагировать и открыть ответный огонь.

Следует также сказать, что одной из помех для новых правых стало превратное понимание грамшизма, основанное на принятии стратегии «всё через культуру, всё через интеллект».

В нашей метаполитической «грамшистской» стратегии мы просто недооценили тот факт, что культурная битва, о которой говорил Грамши, была связана с политической и экономической битвой Итальянской коммунистической партии и происходила не в пустоте. Однако, к сожалению, Грамши мы так и не прочитали… Мы создали себе лишь самонадеянный псевдограмшизм. Для того чтобы идеологическое и культурное действие было эффективным, его должны поддержать конкретные политические силы, которые оно интегрирует и расширяет. Например, бывший CERES[25] Шевенмана или SOS–Racisme — спутники Социалистической партии — это отличный пример успешной пропаганды. Определяя основную идею новых правых в 70–х годах, мы просто недооценили политический элемент.

Переоценив культурный и интеллектуальный полюс, пользуясь искажённой точкой зрения (перенятой из работ Огюстена Кошена[26]), черпавшей вдохновение в культурных кругах, существовавших до Французской революции, мы слишком быстро похоронили выигрышную политическую стратегию прошлого — и настоящего, не осознав современную формулу «интеллектуальная и культурная пропаганда в сочетании с электоральной и политической мобилизацией». Мы забыли, что живем уже не в XVIII веке, что каждые полгода проходят всевозможные выборы, что политики — медиа–глашатаи партийной системы. Стратегия «всё через культуру» работала лишь в прошлом, когда отсутствовали выборы… Мы слишком рано объявили о смерти политики. Об этом свидетельствует тот факт, что «Либерасьон»[27] куда сильнее озабочена растущей медиа–активностью ассоциации Пьера Виаля «Тёрр э пёпль» («Земля и народ») — культурного и интеллектуального движения, связанного с деятельностью партии «Национальный фронт», чем кругами друзей Мадлен[28] и Юппе[29].

Какова причина этого? Интеллектуальные движения, добивающиеся внимания публики, облекают в слова мысли о существующих проблемах, а также представляют собой конкретную политическую угрозу.

Таким образом, положение новых правых становилось всё хуже и хуже — они лишились политического тыла и были отрезаны от собственной аудитории, чьи взгляды по большей части совпадали с позициями «Национального фронта». Аудитория новых правых была озадачена их непостижимой идеологической ориентацией на страны третьего мира и ислам, считала её выражением безразличного к проблемам иммиграции «буржуазного мышления» или даже свидетельством нашего заигрывания с левыми неякобинского толка. Начиная с этого времени новых правых, неспособных привлечь новых людей, постепенно поглощал Фронт — культурная ценность текстов просто не могла догнать смещение идеологических акцентов. Без сомнения, как мы увидим, растущая враждебность СМИ также затрудняла распространение идей новых правых. Система уделила работам де Бенуа ограниченную сферу влияния, как то уже было с Рюйером и Фрейдом (но не Дебором, реабилитированным парамарксистом).

Однако не заблуждайтесь: это ни в коем случае не оправдание. Сильное давление на власть со стороны хорошо интегрированных кругов меньшинств и лобби, таких как SOS–Racisme, MRAP, LICRA, DAL, Ras l’Front, LDH, ACT–UP или «Гринпис», а также различных вдохновляющих их идеологий нельзя объяснить их политической ультракорректностью и полной совместимостью с системой: также играет роль тот факт, что они все оказались способны на доходчивое донесение своих мыслей, в ходе которого использовались все трюки нового медиа–цирка. Новые правые не смогли сделать того же, оставшись привязанными к устаревшим способам распространения идей.

Создание устойчивой группы в населении Европы, дестабилизированной «кризисом» и бунтующей против конкретных результатов этой системы, послужило бы новой питательной средой для новых правых.

2. Усиление цензуры и неспособность новых правых ответить

В начале 80–х усилил свою хватку мягкий тоталитаризм, направленный против всех «некорректных» форм выражения мыслей. Когда поколение 68–го года, пользовавшееся лозунгом «Запрещено запрещать», пришло к власти, оно отличилось конформизмом, любовью к запретам и желанием насадить идеологический порядок.

Цензура осуществляется как посредством законодательного уничтожения свободы мысли и слова (даже путём судебных процессов), так и благодаря намеренному молчанию в СМИ, когда дело касается людей или событий, которые могут привести к волнениям: демонизирование или вымарывание. Новые правые, определённо, стали жертвой такой цензуры, которая даже стала повесткой дня на одном из собраний GRECE. Однако не будем делать из мухи слона. Боюсь, что цензура является отговоркой для обоснования нехватки воли и неспособности рискнуть.

Любая форма цензуры представляет собой стимул, любая форма подавления — испытание: нужно встретить проблемы лицом к лицу, а не жаловаться. Почему же новых правых угрожали запретить, угрожали им преследованиями и насилием? Сказать по правде, они никогда не могли использовать в своих целях «согласованность идей» (уместное определение, созданное Аленом де Бенуа и популяризованное впоследствии Жаном–Франсуа Каном[30], который парадоксальным образом является лакеем политической корректности и господствующего мышления).

С другой стороны, в свои лучшие годы, начиная с 1979–го, новые правые подвергались нескольким серьёзным нападкам в СМИ и даже физическим проявлениям агрессии. Однако сам этот дух битвы придавал им сил и вызывал творческую реакцию.

Нет нужды придумывать оправдания, преувеличивая коварство и всесилие цензуры. Тишину со стороны СМИ можно также объяснить безразличием к новым правым, — движению, которое больше не удивляет, не шокирует и не провоцирует и, несмотря на явную ценность изданных работ, прекратило предлагать что–то новое. Держу пари (я ещё вернусь к этому), что если бы новые правые сохранили боевой дух, если бы желали устраивать провоцирующие обсуждения и формулировать радикальные идеи, молчание СМИ продлилось бы недолго: они обязательно должны атаковать (а значит и рекламировать) всё, противостоящее их системе. Мне платят за знание этого.

Агрессия всегда предоставляет шанс — она распространяет мысль, позволяя ей отточиться и нанести ответный удар. Любой, обладающий умением и волей, должен выводить из себя людей, если хочет, чтобы к нему прислушивались. Что более важно, он должен спасти свои мысли от «обуржуазивания».

3. Неверная издательская политика

У новых правых есть три журнала (скорее похожих на лёгкие буи, а не на маяки): «Нувель Эколь», «Кризис» и «Элеман». Задачей первых двух, теоретических по своей сути, является установление интеллектуальных основ. «Элеман», главный медиа–мост, напротив, позиционирован плохо: он должен быть печатным центром деятельности новых правых, должен обращаться к образованной публике и влиять на приверженцев других направлений мысли, но не справляется с этим. Ему не хватает динамизма, он обращается ко многим ненужным литературным и интеллектуальным темам, в то же время игнорируя многие социальные вопросы; в нем печатаются длинные, сложные и зачастую повторяющиеся статьи, неадекватное оформление с плохими заголовками — всё это ограничивает привлекательность журнала. Макет журнала, особенно в новой версии, эстетически безупречен, но слишком аскетичен и не подходит для столь амбициозного издания.

Однако, несмотря на все это, талант у издателей присутствует. Редакционные ошибки чередуются с отличными репортажами, хоть вторых и слишком мало. Например, обсуждение вреда от автомобилей и достигнутого «прогрессом» тупика, помещённые в выпуск 86 (октябрь 1996 года, «La société folle») служит примером того, что должно регулярно там появляться: крайне интересные для всех темы, захватывающие внимание читателей — своеобразное интеллектуальное очищение мозгов и идеологическое возрождение.

В то время как проводимый «анализ» обычно очень точен и конкретен, практические тезисы и предложения, как правило, не идут дальше простой критики и поднимания вопросов типа «Давайте подискутируем: что же нужно делать?».

Другая ошибка состоит в рассеивании аудитории. Впервые я заметил эту угрозу в начале 80–х. Нам нужно не увеличивать количество изданий, а собраться с силами.

Шарль Шампетье показал мне маленький журнал «Картуш», полный динамичных и стимулирующих обличений. Отлично, но… любой работник сферы коммуникаций скажет вам, что логику этого журнала нужно объединить (и слить воедино) с «Элеман». Короткие тексты, острая информация, живой стиль, и т.д. Даже «Кризис», журнал, считающийся «презентабельным» (но почему?), частично пересекается с «Нувель Эколь», и слишком часто поддается привлекательности парижского сленга, не всегда способствующего дискуссии…

В целом, я говорю вот о чём: я считаю, что некоторые тексты могут быть пригодны лишь для «внутреннего» потребления, но многие другие можно распространять «снаружи», в самом сердце системы. Никогда нельзя недооценивать собственные навыки: талант, сопровожденный смелостью и умом, всегда побеждает цензуру.