Исправленное издание. Приложение к роману «Harmonia cælestis»

Задание: сбор дополнительной информации об указанных лицах. Посещение посольства Австрии. Ничего себе!

30 марта 1957 года

В Чобанке в ходе октябрьских событий с памятника героям войны была сбита красная звезда. Насколько я слышал, виновным является С. — зять Б. Ш., бывшего владельца щебеночного карьера. M-да, это уже не шумелки-пыхтелки а-ля Винни-Пух.

Заключение: Донесения агента становятся более содержательными. Между тем еще не прошло и месяца! Заключение — на обороте написанного почерком Папочки донесения. Составил его старший лейтенант Лайош Варга. Чанади имеет блестящие возможности для сбора разведданных о враждебной деятельности затаившихся в Чобанке бывших хортистских офицеров, на разработку которых его следует в первую очередь ориентировать и нацеливать. К нам Чанади относится очень хорошо, и нам следует этим воспользоваться.

Вашу мать! Как это понимать? Что значит «очень хорошо»? Мне хотелось бы верить, что его избивали до полусмерти и он вынужден был хоть что-то им сообщать. Но я в этом не уверен.

13 апреля 1957 года

Отец побывал в австрийском посольстве. Агент выполнил поставленное перед ним задание, но ожидаемых результатов не добился. Новое задание — составить характеристику на жителя Чобанки А. Б. Странное дело, кажется, в это время мы вернулись уже в Будапешт и жили в Ромаифюрдё. — Слово «характеристика» написано через «о», знаки препинания мне пришлось расставлять самому. Ну и страна!

20 апреля 1957 года

На клочке бумаги. Донесение. А. Б. проживает в Чобанке, женат, имеет ребенка. Последнее время работал в Кишковаче, в госхозе, в качестве садовника, в настоящее время ездит на работу в Будапешт. Гм, не густо. Что-то я сомневаюсь, Папочка, что старший лейтенант Варга это проглотит. Заключение: Информация слишком краткая и немногословная, могла бы быть гораздо подробней, что было разъяснено ему на конспиративной встрече.

Ага, значит, происходили конспиративные встречи. «Было разъяснено…»: очень хочется думать, что его отметелили. Потому что, с одной стороны, попросту говоря, он это заслужил [что за идиотизм?! да, его отметелили, и поэтому он стал стукачом, а поскольку он стал стукачом, то заслуживает, чтобы его продолжали бить? отчего он станет еще лучше стучать, за что лупить его надо еще сильнее! <А может, это не такой уж идиотизм?>], а с другой стороны, есть в этом что-то героическое! Или просто ему забивали башку всей этой лабудой, и она оседала в его гениальных мозгах… с.

27 апреля 1957 года

Контакты с бывшими офицерами имена я здесь опускаю мною установлены либо возобновлены. «Возобновлены контакты…» Гляди, как он насобачился в употреблении этих кретинских терминов! По моей информации, в событиях октября-ноября никто из них участия не принимал. В ходе бесед с ними в качестве главной проблемы фигурировали вопросы выживания. По совести говоря, эту фразу, коллега, можно было слегка шлифануть. Задание: Углубление контактов, доклад о настроениях во время празднования 1 Мая.

4 мая 1957 года

В Чобанке празднование 1 Мая состоялось в местном доме культуры при достаточно активном участии публики. Школьники читали стихи, с торжественной речью выступил представитель райцентра. — Затем продавали гуляш по 6 форинтов порция. — Под вечер настроение поднялось еще выше, была даже потасовка (кажется, из-за женщины), в которой участвовал и оратор из райцентра.

Анекдот, граничащий уже с наглостью. Однако на этот раз наш старлей не ворчал.

12.32. Пора заканчивать. По аналогии с «отсидеть ногу» я «отписал руку». Во второй половине дня мне нужно побывать в нескольких местах, и везде я буду весел и дружелюбен, как подобает, и буду радоваться встрече с приятными людьми.

9 февраля 2000 года, среда

С утра бормочу про себя: ну почему, почему?.. с.

Это не укладывается в мои представления о твоем отце. — Меня почему-то смущает, что и Гитта беспрерывно думает только об этом. А что, я должен был ожидать, что она в это не поверит? Сочтет, что я вру? Что я все придумал? Или возьмет и — как прежде бывало — изменит мир? Не изменит.

Мы разговаривали с Мартой о деле Тара[17], рассказывает Гитта, к которому Марта отнеслась весьма снисходительно, на что я ей заявила, что вовсе не обязательно было быть стукачом! Ведь не был же стукачом мой отец! И мой свекор не был! — кричала я ей воинственно.

Бедная Марта, если бы она только знала, как зло ты шутишь! Или ты просто запамятовала?

Вчера весь день работали с Ж. над «Гармонией». Один из самых прекрасных дней в моей жизни. Ее маскируемый строгостью профессионализм, предметная работа над текстом уже сами по себе, безо всяких слов суть высокая похвала, касающаяся не столько моей личности, сколько выполненной мною работы; короче, я наслаждался.

Прекрасный и полноценный день. Ж. рассказывает, что на новом месте работы (какая-то государственная контора) ходят слухи, будто отец З. по поручению органов следил за евреями, намеревавшимися эмигрировать, и по его доносам их снимали с поезда. Правда, ей неизвестно, знает ли об этом З. Я слушаю ее с непроницаемым лицом — вылитый Бастер Китон. И думаю [как часто <еще как часто!> я думал об этом впоследствии], что должен вести себя так, чтобы потом (когда вскроется правда, а точнее сказать, реальность) никто не мог упрекнуть меня, в том числе и Ж., если вспомнит об этой сцене, в лживости моего поведения. Кстати сказать, это тоже наследие кадаровской эпохи: коль скоро все было лживым, а это было именно так, то что можно сказать о нас самих?

Contraditio in adjecto[18]: я и есть сама лживость. ж. с. Великая Книга Фальши — не так ли писал критик Радноти о «Введении»?[19] Похоже, все мы пророки в своем отечестве. ж. с.

А откуда там (в этой самой конторе) об этом узнали? — спрашиваю я безо всякого интереса, словно бы между прочим. (Я человек рефлексии, однако всему есть пределы.)

Об этом стало известно Ш., который занимался историей еврейских советов.

И он случайно наткнулся на этот документ?

Да, случайно.

Я, знаменитый своей дотошностью, начинаю лихорадочно рыться в рукописи, что-то пытаясь сверить. Так, выходит, если кому-то придет на ум заняться венгерской аристократией, он случайно может наткнуться на документы Папочки и, хотя конспиративное имя в них не расшифровывается (а досье о вербовке якобы было уничтожено <а если нет, то я с удовольствием с ним ознакомился бы, хотя сейчас, перед выходом книги, опасаюсь что-либо предпринимать>), достаточно трех секунд, чтобы понять, кто такой этот Чанади. Или это не так просто? Должен признаться, что я с удовольствием сделал бы эти материалы закрытыми для исследователей. И даже, по утверждению М., имею на это право. Но сделать — не могу, любой мой жест подозрителен. Даже сам факт, что я торчу в этом читальном зале. Перебор.

Какая грустная книга, говорит она мне некоторое время спустя. Сколько страданий в ней. Страданий твоего отца.

Я тяжко вздыхаю и говорю: Я не знал (в горле у меня комок) …не знал, что он так страдал. с. Из-за с. я вскакиваю на ноги, дескать, приспичило в туалет. И мы оба тихонько хихикаем.

Когда я вернулся, Ж., как бы безотносительно к моей личности, вдруг сказала, что, читая роман, она иногда плакала. Немного зная ее, я не думаю, что с ней такое часто бывает. Это как раз то, что надо! восклицаю я бесшабашно, когда читатель глотает слезы и сопли — это мне по душе!

Ж. — очень тонкий редактор и критик, ей и в голову не придет отождествить, скажем, автора, то есть меня, с повествователем, и все же она постоянно говорит о «моем отце». Когда я обращаю на это ее внимание, она просто пожимает плечами. Сначала меня это удивляет, и лишь постепенно я понимаю, насколько точен этот ее жест с точки зрения поэтики.

Послушай, а ведь это потрясающая сцена, когда твой отец и проч.

Ангел мой, надменно отвечаю я, все так, только это цитата оттуда-то и оттуда-то. На лице ее изумление, ага, говорит она, чуть подумав, так значит, сцена с пожаром оттуда же… Да нет, эта сцена, насколько я знаю, реальная. И тут начинается игра, когда она пытается угадать, где вымысел, а где правда, при этом (к моему удовлетворению) довольно часто попадая пальцем в небо.

Да нет же, клянусь тебе, это чистая правда! Но она лишь отмахивается и смеется.

На прощанье я обнимаю ее, обнимаю долго и с благодарностью. Как многим я ей обязан. Мне кажется, она влюбилась в моего отца. <Вчера, по случаю именин Доры, позвонила, наверное, самая гениальная из моих так называемых танти. С каким удовольствием я прочитала бы еще раз твою книгу, да только я уже не могу читать. Но когда читала, то сразу опять влюбилась в твоего отца. И это уже не в первый раз. Стоило мне его только увидеть, как — бац! — сразу влюблялась в него. Короче, держитесь, собаки, как он завещал…>

Эх, хорошо было бы все это опубликовать не сразу. Дать бы отцу еще некоторую отсрочку, лазейку, фору, пусть полюбят его и другие, пусть полюбят его во всем мире, пожалеют, поплачут над ним, пусть сначала оценят его, а потому уж оплевывают. с. [с.] [На меня накатывает невероятное, сотрясающее все тело рыдание, и, как ни смешно, я отворачиваюсь от стола, чтобы не заляпать тетрадь. Этот фрагмент я уже видел, должен был видеть не раз, но, наверное, забыл, и теперь, как после внезапного утреннего пробуждения, чувствую: нет, мне это не приснилось, все так и есть. Меня сотрясают рыдания, и теперь уже я глотаю слезы и сопли.]

Показываю Марцеллу автограф на одной из своих книг: «Неизвестному Матяшу Эстерхази с любовью от Петера Эстерхази». Так я ее надписал. Мне это казалось шуткой. Мой сын недовольно покачивает головой.

Мразь, агент III/III.

Неужто отныне мы будем называть его так?

Нет. Не будем… Не говорить о нем, но и не помалкивать в тряпочку, это было бы хорошо.

10 февраля 2000 года, четверг

Жду отца.

По дороге в Архив (а шел я со стороны Площади героев) в очередной раз взглянул на печально известное здание, что на по проспекте Андраши, 60, до недавнего времени — Управление госбезопасности, а до этого, в годы войны, резиденция венгерской фашистской партии. Обыкновенное будапештское здание, ничем особенным не выделяющееся. Кроме запаха крови, приходит мне в голову.

Утренний диалог. Ты в Архив? Нет, в гэбэ.

С утра просматривал начало «Гармонии». Но что-либо изменить в ней теперь уже невозможно. По мнению Ж., надо бы в самом начале чуть больше драматизма, чуть больше мрака и боли (насколько я понимаю). Но единственное, что я могу сделать, — перенести ближе к началу фразу: «Мой отец долго не хотел сдаваться, ибо не слишком-то доверял своему сыну. А тот знай дубасил его и дубасил». Это 8-я из «Нумерованных фраз из жизни рода Эстерхази». Любое другое вмешательство в текст было бы ложью.

Прямо передо мной в Архив заворачивает Д. [коллега]. Я в панике едва не обращаюсь в бегство. Почему? Кадаровский прихлебатель, подонок, припечатываю я его про себя. Почему? [По моим истеричным рефлексам можно отслеживать истеричные рефлексы всего общества. Из моего неустроенного «я» ненависть так и хлещет. Неважно, ты унижал или тебя унижали, — все это мы вымещаем теперь друг на друге. Так иногда затрещина достается ребенку, потому не может достаться жене (мужу). <Из гениального «Дневника» Сэмюэла Пипса: «1662 год, 1 января. Нынче утром, неожиданно пробудившись, я заехал локтем по лицу моей благоверной, да так, что она возопила от боли, что вызвало во мне сожаление, и я снова заснул».>

Вчера Ж. рассказывала, что однажды, не так давно, встречалась с Папочкой, когда он принес в издательство какой-то перевод. Но о том, кто был этот «достойный внимания» мужчина, ей сказали потом, и она очень сожалела, что упустила возможность с ним познакомиться.

[Только что получил по почте рецензию о романе, часть которой я здесь воспроизведу. До чего же все это смешно; не хочется быть богохульником, но это юмор Всевышнего, точнее некая Гениальная Шутка, лишенная юмора. Ибо юмор — качество человеческое. С другой стороны, что значит быть человеком, я заново постигаю только теперь. «Новая книга П. Э. — да будет позволено мне сказать несколько выспренних слов — это роман о гармонии, взаимопонимании и мире. Роман, создающий дружественные, непротиворечивые отношения между вещами, мирами, фразами. Между правдой и фальшью, историей и историями, романом и книгой. Между отцом и сыном. Воплощение этой гармонии и есть душа этой книги». Вот почему потребовалось «Исправленное издание» — книга, которую вы сейчас читаете.

Отец у вас был просто фантастический, признался на днях В., который тоже прочел роман. Я искренне и привычно кивнул в ответ. И, боюсь, что при этом еще улыбнулся.

А вчера в интервью на вопрос о том, в чем сложность работы, которой я занят сейчас, я ответил: в том, что самым тщательным образом мне нужно расставить все по своим местам, отделив в душе любовь и презрение. И добавил, что концентрации это требует невероятной. — Что верно, то верно…]

На нем так странно висело пальто, продолжает рассказывать Ж., только люди его поколения умели носить пальто так беспомощно, жалко. (В фильме Петера Готара «Остановившееся время» есть такие униженные, пропахшие перегаром размокшие персонажи; к примеру, актер Лайош Эзе. Готар вообще понимал толк в отцах.) Как будто их размололи в ступе! Сравнивая с тобой…

Я стыдливо краснею, но, кажется, делаю это незаметно.

Возможно, он похудел и действительно выглядел каким-то побитым. В последние три-четыре года он здорово сдал. Птицекляча — так я о нем написал, но то было в 1977 году, в «Производственном романе» (ему тогда было пятьдесят восемь — немногим больше, чем мне теперь). Среди друзей-ровесников (дядя Золи, дядя Лайош) он выглядел всегда крепким, более того, моложавым, и никак уж не стариком.

Но, помню, однажды я наблюдал за ним из окна — он с жалким видом, подавшись вперед, еле тащился против ветра, как будто передвигался по чему-то вязкому, вроде битума или меда.

А позавчера из того же окна я наблюдал фантастическую картину. Вниз по лестнице, с непосредственностью своих тринадцати лет, скатывается Миклош, ну конечно, да, выучил, я сейчас, мигом, бросает он матери, из чего следует, что ничего он не выучил, и вопрос еще, открывал ли он вообще учебник (по поводу неудов в дневнике у него всегда находятся невероятно красивые и головоломные объяснения, например, что я совершенно неправ, усматривая причинные связи между не выученным вчера уроком и сегодняшним неудом, хотя он допускает, что подход мой может казаться логичным, и вообще, если честно, то он должен со мной согласиться, что учебе надо бы уделять больше времени, что он, кстати, планирует, больше того, уже твердо решил изменить эту ситуацию, но ведь в данный момент речь совсем не об этом, а о том… и т. д.), что, в свою очередь, требует, чтобы я оторвал свой родительский зад от стула, но уже поздно: дверь за Миклошем захлопывается, едва успев открыться.

Я вижу его через окно, он стоит рядом, отделенный от меня лишь стеной. Он делает глубокий вдох, как будто только что вынырнул из-под воды, по лицу его растекается блаженная ухмылка, он окидывает взглядом сад, белый свет, весь залитый слепящим февральским солнцем, и, словно щенок, мчится куда глаза глядят, без какой-либо цели (цель сама его найдет), чуть не взлетает, словно вместо рук у него выросли крылья, закладывает виражи, на ходу останавливается, мчится назад, припускает галопом — только что на яблоню не взбегает, хохочет, беснуется, скачет — словом, весь он — движение. Изумительная картина. Великий момент.

Насколько иным занята сейчас его голова… он думает о свободе, ну а я… я, впрочем, о ней же.

Вот только момент великим не назовешь: досье Чанади, мне пора к нему.

1 июня 1957 года

Донесение о том, кто в период революционных событий вступил в национальную гвардию. Шесть имен. Из них один в заключении, другой был убит в ноябре, двое эмигрировали. Но двое все же остались! Затем следует список фамилий бывших офицеров армии, полиции, жандармерии. Как сказано в «заключении», слишком краткий. И «беспринципный». В контрреволюционных событиях участия не принимал, в течение всего времени оставался дома. (…) Страдает пороком сердца. Или: занимается пчеловодством.

<Кстати, чтобы напомнить, в каком мире мы жили/живем: за неделю до этого, 23 мая, были арестованы бывший президент республики Золтан Тильди, государственный министр правительства Имре Надя Иштван Бибо, нынешний президент республики Арпад Гёнц. Правда, одновременно, как сообщает историческая хроника журнала «Беселё», на той же неделе венгерское радио начало получасовые передачи на религиозные темы.>

К этому времени мы уже точно жили в будайском районе Ромаифюрдё, ибо следующее свидание с офицером-куратором состоялось в кофейне «Фень» в 11 утра в день Петра и Павла. Интересно, как ему удавалось ходить в кафе по утрам?! Задание: Агенту поручено собрать сведения о поведении и контактах С. У. При слове «агент» меня охватывает невольное возмущение (или, если быть терминологически точным, в мозги шибает моча), какого хрена он обзывает агентом моего отца, пускай своего обзывает, коммуняка вонючий! ж. с., с. M-да, вообще-то, это удар — поливать коммунистов отныне мне будет не очень удобно. Или наоборот? Точнее, мне теперь ясно, что поливать их нет смысла (в чем я и так был всегда уверен).

<В связи с коммунистами и моим отцом мне приходит на ум: не составить ли список казненных в течение 1957 года? 19 января казнен Йожеф Дудаш, руководитель Национального Революционного комитета, казнен также Янош Сабо (все звали его дядя Сабо), руководитель повстанческой группы на площади Сена, 26 июня казнили Илону Тот, Миклоша Дёндёши и Ференца Ковача, 20 июля, после процесса о массовых беспорядках в Мишкольце, — Гезу Балажа, Ласло Г. Тота, Золтана Саса, Ласло Лендела, Ференца Комьяти, Дежё Шико и Золтана Надя, 12 августа покончил с собой находившийся в предварительном заключении председатель Задунайского национального совета Аттила Сигети, 10 декабря казнен майор Антал Палинкаш (Паллавичини), бывший участник антифашистского сопротивления под руководством Байчи-Жилинского, тот самый Палинкаш, который в дни революции доставил в Будапешт находившегося под домашним арестом кардинала Миндсенти, 21 декабря при сознательном попустительстве властей умер в тюрьме объявивший голодовку министр правительства Имре Надя Геза Лошонци, 30 декабря казнен Ласло Иван Ковач, первый командир группы сопротивления, базировавшейся в переулке Корвин, а 31 декабря к смертной казни приговорены участники народных возмущений в Мошонмадяроваре Арпад Тихани, Лайош Гуяш, Имре Жигмонд и Антал Киш.>

Как раз в день моих именин куратор получил донесение о С. У. — ничего интересного и ничего негативного. Интересно только, в каком виде он прибыл на праздничный ужин — ведь по дороге наверняка то и дело бухал, чтобы забыть о кафе «Фень», кураторе и о самом себе. [Сказал Гитте, что собираюсь составить список всех тех забегаловок, куда гоняли моего отца на встречи с этими… А может, он уже существует, если же нет, то Петер Лендел и Имре Кертес, как истинные знатоки Будапешта, уж точно смогут помочь, и я обойду тогда все эти заведения, выпив в каждом по пятьдесят граммов чего-нибудь, а потом — на такси и домой. Естественно, я буду пьян, меня будет тошнить, и ты положишь мне на лоб мокрое полотенце. Положу, конечно, просто отвечает Гитта.] <Акция по причине не подчиняющейся мне спины отложена… Mein Körper, das Ferkel, мое тело просто свинтус, как выразился немецкий коллега Райнхард П. Грубер (в частности, в моей книге «Есть одна женщина», стр. 42). «Но свинтус этот сопротивляется. Ничего, мы с ним на другом языке поговорим, ежели он думает, что с нами можно вытворять что угодно! Серию упражнений йоги вместо жаркого! Трехдневный поход вместо шатания по кабакам! Шведскую стенку вместо гамбургера! Велосипед вместо телевизора! Сауну вместо секса! Верхнюю Штирию вместо Тосканы! (…) А если будет упрямиться, то и на лекции в общество по распространению знаний буду его гонять! Кватроченто для начинающих. А если и после этого оно будет продолжать выпендриваться, то мы с ним от корки до корки проштудируем Иммануила Канта с особым упором на категорический императив. Вот тогда и посмотрим. Оно пока что хихикает, но отольются кошке мышкины слезы!» Нет, я все-таки это сделаю.>

<4 июля 1957 года под влиянием протестов мировой общественности отменен смертный приговор писателям Дюле Обершовскому и Йожефу Гали; Президиум ВНР заменил его на пожизненное заключение.>

13 июля встреча была назначена в кондитерской «Паризер». В донесении речь идет о бывшем капитане жандармерии: На мой вопрос о его участии в октябрьских событиях он ответил, что в течение двух дней был командиром отряда национальной гвардии, пытаясь противодействовать наплыву хулиганствующих элементов, однако сложил с себя полномочия, видя, что народ пьет и «безобразничает».

Папочка представляется мне теперь какой-то куклой-марионеткой, которая разговаривает с людьми для того лишь, чтобы потом написать эти никчемные, в несколько жалких строк донесения, никчемные уже в том смысле, что содержат сплошные банальности. Короче, туфту.

Но это не так. [Донос никогда не бывает бессодержательным. Совершенно пустым. Даже если в нем ничего нет, он все же о чем-то говорит. — Более четверти века назад я написал «Шпионскую новеллу», в которой, не знаю уж как меня угораздило, попал не в бровь, а в глаз: «Что конкретно в доносе содержится — дело второстепенное. Главное — чтоб содержалось. А уж пришить пинжак к пуговице, это, брат, мы всегда сумеем». Помню, этот «пинжак» мне трижды приходилось восстанавливать в корректуре.]

Задание: Следующее задание не получил, так как передан на другой участок. Перебрасывают, стало быть. Вместо Варги на этот раз дважды, 7 и 10 сентября, в кондитерской «Паризер» с отцом встречается лейтенант Иштван Туллнер (новая метла).

10 сентября 1957 года

День рождения моего младшего брата Д. Докладная записка. Докладываю, что сегодня провел встречу (в этот момент к моему столу приближается Д. [не мой брат!], и я утыкаюсь в досье, якобы не замечаю его, я весь — одно большое «якобы»; переписывание этих текстов похоже на монашескую епитимью; как бусины четок, перебирая с тоской слово за словом, я продираюсь по беспросветной жизни своего бедного, бедного отца; какие, однако, это разные вещи — представлять и воображать себе что-нибудь и ощутить на своей шкуре, что так оно на самом деле и есть!) с агентом Чанади. Никаких донесений на этой встрече агент мне опять не представил. На мой вопрос он ответил, что не видел необходимости фиксировать наблюдаемые им явления, ибо статья, опубликованная в сегодняшней «Непсабадшаг», вполне соответствует тому, что он видит в окружающей жизни. Остроумно, смело и даже нахально! Похоже, он решил отвязаться от них. Первый испуг прошел, и он оклемался. Но передо мной — еще три досье, так что можно представить, чем кончилась эта попытка. Такое заявление агента не соответствует действительности, поскольку в его окружении имеются лица, которые, исходя из прежних сигналов, по ряду вопросов занимают принципиально иные позиции.

Я обратил на это его внимание. Интересно, каким же образом? «Позвольте обратить ваше внимание…» И вообще, они были на «ты» или на «вы»? В ходе встречи я пришел к выводу, тут после перекура мимо меня возвращается Д., но еще до этого, проявив чудеса находчивости, я положил на досье лист бумаги, чтобы он не заметил номер архивного дела, — чертовски трудно бояться, не ведая, кто представляет опасность, так что боюсь всех подряд, — лист бумаги приподнимается на сквозняке от приоткрытой двери, и я ловко прихлопываю его блокнотом: до чего же утомительное это дело — страх, что агент всеми способами уклоняется от подачи письменных донесений, не желая себя компрометировать. Таким образом, вербовка, на мой взгляд, прошла недостаточно основательно, агента держали на слишком длинном поводке. Вот сука! с. Считаю необходимым в ближайшее время заняться агентом более основательно.

На длинном поводке: как собаку, что ли? Выходит, не зря возникает мотив собаки в моей «Прощальной симфонии»? О том, что в Центральной (Восточной) Европе интертекстуальность выглядит именно так, я (в принципе) знал и прежде. У вас мания преследования, оттого что вас преследуют. Ему тогда было тридцать восемь, мне столько было в 1988-м. Детей было четверо: семи, шести, четырех лет и одного года, у меня в том же возрасте — тоже четверо: тринадцати, одиннадцати, шести лет и одного года. Но, как говорит поэт: наряду с различиями имеются и другие сходства.

В донесении от 23 октября — короткие, в пару строк, характеристики аристократов, в том числе дядюшки Д. Б., я помню его — милейший человек, ласковый, немного похожий на режиссера Готара; мы были у него несколько раз на пляже «Беке». И точно, агент сообщает: в настоящее время работает лодочником на Римской набережной, на пляже «Беке», там же и проживает, политически абсолютно пассивен. О нем же, 7 октября: Когда я посетил его снова, он как раз собирался куда-то, поэтому я пригласил его к нам, он обещал быть в конце прошлой недели, визит, однако, не состоялся.