После зимы (СИ)

От тона которым это было сказано, у Кая занемели пальцы на руках и ногах. Словно он только что попал в капкан.

— Какая?

— Я хочу, чтобы вы выяснили судьбу придворной — девушки по имени Хагута Миёй. Она не вернулась домой, её нет в нынешней свите императрицы, а также в больницах и моргах Хито и окрестностях.

— Подайте официальный запрос, — осторожно предложил Маэда.

— Уж подавали. Оккупационная администрация ответила бесполезной отпиской. Но я могу предположить, что ваш особист в курсе.

— Я попробую что-то выяснить, — промямлил совершенно сбитый с толку Кай.

— Попробуйте, капитан Маэда. Спасибо, что зашли, и я вас больше не задерживаю.

Весьма тепло распрощавшись с послом и без препятствий покинув суверенную территорию Кинеримской Федерации Земель, капитан Маэда все равно не мог отделаться от чувства, что его использовали и вышвырнули за ворота, как нашкодившего беспородного щенка.

Малолетнему капралу достало одного взгляда на офицера Штаба, чтобы глумливо оскалиться, и — ума, чтобы промолчать.

— Заедем сначала в ближайшую «лавку чудес», — приказал Маэда.

Ему все равно надо было купить крем для бритья и зубную пасту.

В Ситтори так всегда называли маленькие магазинчики, торговавшие всякой бытовой мелочевкой начиная с пуговиц и ниток, заканчивая дешевой парфюмерией и носками. Там же можно было почистить одежду, выпить крошечную чашечку чаю с леденцом, почитать газету. Один такой магазин сыскался очень быстро, стоило лишь отъехать на пару кварталов от посольства Кинерима, но он оказался закрыт. Второй, на оживленном перекрестке тоже покинули хозяева, зато на двери третьего, в узком доме, втиснутом между двумя конторами, висела табличка «У нас открыто». Места внутри было крайне мало — крошечный пятачок между старинным прилавком, двумя витринами и столиком с традиционным угощением. Сейчас на нем стоял медный чайник и блюдце с двумя черствыми печеньями. Прилавки не ломились от товаров, хозяева явно распродавали остатки из запасов, закупленных еще до войны.

— Добро пожал…

Девочка лет тринадцати в стеганной душегрее поверх школьной формы, что стояла за прилавком, испуганно смолкла, увидев на пороге офицера оккупационной армии.

— Добрый день, барышня.

Маэда отвел взгляд, чтобы ребенок не принял его интерес за агрессию. Наверняка ведь её родители твердят как заклинание утром, днем и вечером: «На улицах полно солдат, они опасны. Будь осторожна». И они совершенно правы. Война никого не делает лучше, только хуже. И когда ты, вчерашний аспирант, берешь в руки штурмовую винтовку…

— Чем я могу вам помочь, господин офицер?

Каю захотелось спросить: «Почему ты не в школе?», но он сразу вспомнил, что учебный год в Ситтори так и не начался.

— У вас есть крем для бритья и зубная паста?

— Какой марки?

— Любой, что-то недорогое.

И пока юная продавщица копалась в ящиках, капитан Маэда внимательно осмотрелся. Витрины для товара были не просто старые — старинные, массивные, из цельного дерева (таких сейчас не делают). Амальгама зеркал задней стенки потускнела и по краям облезла, стекла в дверцах деформировались, отчего невозможно было прочитать надписи на этикетках тюбиков и баночек. Кто знает, может так оно хозяевами и было задумано, чтобы посетитель сразу окунулся в атмосферу полувековой давности, когда цены были ниже, торговцы честнее, а трава зеленее. Изящные акварели в бронзовых рамках, вязанные салфетки и вазы с искусственными цветами как раз по моде тех времен. Дом деда, помнится, был обставлен и украшен точно так же. Модные поветрия в Арайну всегда приходили из-за моря, из Ситтори.

— Вам простую или мятную?

Девочка положила на прилавок тюбики арайнского производства. Мол, выбирайте из привычного, уважаемый покупатель. Очень по-ситторийски. Одновременно польстить и немного нажиться.

Кай взял мятную пасту, щетку и крем для чувствительной кожи, изобразив на лице радость при виде отечественных товаров. Продавщица, в свою очередь, пробив чек, уложила его вместе с покупками в маленький бумажный пакетик с рисунком смешного котика и шутливым пожеланием.

— Это ты рисовала? — спросил Маэда не в силах удержаться от улыбки.

— Нет, мой папа.

— А где он сейчас?

Девочка тут же насторожилась. Мало ли, что решит сделать чужой солдат узнав, что доме никого нет. Скорее всего, ничего хорошего.

— Он немного занят. Но он тут, рядом.

В доказательство она осторожно приоткрыла массивную дверь, ведущую в подсобное помещение. Там журчало бодрыми песенками радио и кто-то бойко строчил на швейной машинке.

— Лиён, тебе чего?! Я уже почти закончил.

— Ничего, папа, всё в порядке, — отозвалась девочка на негромкий мужской голос и со значением покосилась на Маэду. Дескать, убедились?

Со своего места Кай видел лишь угол буфета и кусок стены с семейными фотографиями. Муж, жена и две девочки — все в национальных костюмах с флажками в руках; щекастая годовалая малышка, прижимающая к груди игрушечного кролика; юноша-старшеклассник в очках и с букетом осенних цветов; старушка, сидящая в кресле. Все эти черно-белые, безыскусные изображения окружали, как почетный караул, цветное фото, вырезанное из модного журнала и забранное в самодельную рамку из конфетной коробки. Императрица Химара в сверкающем бальном платье глядела прямо в объектив, а следовательно, в глаза любому смотрящему на её фото. Прекрасная, как солнечное летнее утро, идеальная… почти божество…

Кай мысленно выругался, а девочка по имени Лиён поспешно закрыла дверь, чтобы не отвлекать отца от неведомых важных дел.

— Спасибо за покупку, господин офицер. Приходите еще, — бойко прощебетала она. — У нас осталось еще много арайнского товара. Постоянным клиентам мы делаем скидки.

«Уходите, — говорили её круглые и желтые, как лютики, глаза. — Я вас боюсь, я боюсь вашего варварского акцента, я боюсь вашей формы и кобуры с пистолетом. Уходите, пока не вышел мой отец. Уходите, пожалуйста»

Фотография юноши в школьной форме была обведена синей полосой в знак траура. И не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, какая беда постигла наследника этого семейства в военное время.

И капитан Маэда ушел.

Глава 5

— Кай, вам, правда, нравится вот это всё?

— Что — всё? — не понял вопроса Маэда.

Капитан Яно повертел в руке пакет из «лавки чудес».

— Милота вся эта на самом деле такая милая, что даже взрослый мужчина не в силах устоять?

— Тут так принято, — терпеливо пояснил капитан Штаба. — Покупка это не просто полезные вещи, это еще и приятные воспоминания. И ненавязчивое напоминание покупателю, что его любят и ждут снова.

— Ну, то есть, ничего настоящего, сплошное притворство. Дешевая уловка. Нарисовали котика и можно драть три шкуры?

— Цена была почти такая же, как дома… почти…

Думать над своим следующим ходом и одновременно объяснять партнеру по игре элементарные вещи получалось не очень складно.

— Да расслабьтесь уже, — проворчал Кай. — Не нравится пакет — выкиньте. Подумаешь, большое дело

Он уже занес руку над доской, предвкушая как Яно попадется на уловку и ходов через десять окажется в ловушке.

— Вы же герой, настоящий воин-арайни! — возмущенно воскликнул тот, словно миролюбивый тон собеседника оказался спичкой, поджегшей давно разложенный костер. — Воин-ученый, прямо как в легендах. Меч и свиток. Я знаю, что у вас есть орден за личную отвагу в бою. Если бы не этот факт, я бы подумал, что…

Кай аккуратно положил так и не сыгравший камушек в коробку и очень серьезно поглядел на особиста. Играть ему уже не хотелось.

— Что бы вы подумали, Рэн?

— Что вы — штабной соплежуй, если не предатель, — честно ответил Яно. — Вы прямо благоговеете перед ситтори. И всё-то у них правильно, и во всем они правы. И как только мы, тупые варвары, их завоевали, за один месяц сожрали с потрохами, непонятно.

Это был тот случай, когда затевать полемику означало опуститься до уровня оппонента, потерять лицо и превратиться в базарную склочную бабу одновременно.

— Капитан Яно, предлагаю вам немедленно написать рапорт на имя генерала Найто и потребовать моего отстранения в связи с соплежуйством и возможным предательством. Пакет из магазина — отличная улика. Донос… простите, свидетельства капрала Коико еще приложите. Не мне вам объяснять, как всё преподнести моему и вашему командованию. А у меня, простите, еще дела есть. Честь имею.

Как это часто бывает с отягощенными хорошим образованием и воспитанием людьми, капитан Маэда весь оставшийся вечер продолжал вести мысленный спор с особистом.

Обиды он не чувствовал, лишь глухое раздражение и досаду. За то, что приходится оправдываться и объяснять на пальцах прописные, казалось бы, истины. Что у каждого народа своя история, традиции и правила. Что признание этого факта не делает из человека, к тому же офицера, давшего присягу, предателя. Что времена, когда врага ненавидели уже просто за чужой фасон штанов, миновали вместе с двумя Большими Войнами. Или не миновали?

Потом Кай вспомнил про пропавшую девушку Миёй и решил заглянуть в её дневник, раз уж не удалось расспросить Яно.

Слова популярных песен, анкеты друзей, «мудрые» цитаты из девичьих романчиков про первые чувства — всё как и должно быть в личном альбоме юной девочки. Сплошная милота верхом на милоте и милотой погоняет. Но что в этом плохого-то? Арайнские девушки ничем не отличаются. У той славной барышни-первокурсницы, которая подрабатывала секретарем у них на кафедре, был такой же альбом. Как её звали? Айки? Она так смешно смущалась в присутствии молодого ассистента…

В Арайне все мужчины от 15 до 55 — военнообязанные, все проходят подготовку и регулярно (примерно раз в два года) ездят на сборы резервистов. Маэда Кай тоже отправился в такой лагерь и не его вина, что в это же самое время случился инцидент на катайской границе, быстро переросший в вооруженные столкновения. Логично, что резервистов тоже отправили на передовую. Хотелось ему воевать? Совсем нет. И уж точно лейтенант Маэда меньше всего думал о медалях, когда очень четко рассчитал, что в успеет добежать до платформы с цистерной прежде, чем случится очередной акустический удар, а затем, отсидевшись ровно четыре минуты, сделает еще один бросок и донесет-таки бомбу под стену катайской цитадели. А о чем он тогда думал-то? Кажется, ни о чем особенном, тем паче о чем-то героическом. В животе бурчало, голова болела, сопли текли. Умудрился же подхватить накануне дурацкую простуду. Но насморк всяко лучше смерти. Кто смог, тот и сделал, а то, что получился подвиг, само вышло.

Медаль свою Кай отдал отцу, чтобы он положил её в ларец к остальным семейным…эээ… Сокровищам? Реликвиям? Короче, в придачу к старинному родовому мечу и университетским дипломам нескольких поколений учителей родного языка и — да, ситторийского тоже.

А потом его как-то отыскал генерал Найто и пригласил в аналитический отдел на ситторийское направление. И рекомендацию в академию дал, а там стипендия в три раза больше, чем самая хорошая зарплата в Университете. А еще возможность жить в столице и куча разных житейских «плюшек», о которых цивильный преподаватель может только мечтать. И это всё, кроме того, что Маэда Кай всегда считал себя патриотом.

«Меч и свиток», сказал капитан Яно. В Ситтори всегда говорили наоборот: «свиток и меч». Ученый почти всегда был воином, чтобы не только отбиться от грабителей во время странствий, но и чтобы оппоненты в философском диспуте не пытались навязать свою правоту силой оружия. Дело всегда важнее слов, ученый муж — воина, крестьянин и ремесленник, то бишь те кто производит благо — торгаша-перекупщика, народ превыше правителя. И в этой формуле вся суть ситтори.

Он не заметил, как заснул, но во сне искал девушку по имени Миёй, бродя по коридорам и анфиладам пустого дворца императрицы. Скрипели половицы под мягкими подошвами туфель, шуршали раздвижные панели и вдалеке то и дело мелькал край шелкового платья. Но Кай не сдавался и, когда догнал-таки беглянку, у неё оказалось лицо точь-в-точь как у той куклы, что забрала себе императрица Химара.

Следующим утром, снежным и пасмурным, все дружно решили забыть о событиях предыдущих дней. Сначала капитан Яно без лишних церемоний подсел за стол к Каю в столовой, поздоровался и принялся живописать, как повара-ситтори извращались, предавая овсяной каше подходящий для глаз Её величества вид. Императрица, в свою очередь, явила Маэде свою светлую сторону. И, кто знает, может быть тут тоже была заслуга поваров и подобающе оформленной овсянки.

— Доброе утро, капитан Маэда, — первой поздоровалась она, когда верная камеристка объявила о приходе арайнского офицера.

Оранжевый свитер, белая юбка и причудливое плетение атласных лент в волосах — хоть сейчас на обложку модного журнала. Императрица сидела за большим рабочим столом, обложенная со всех сторон стопами словарей и монографиями. На ковре у её ног громоздились альбомы с примерами каллиграфического письма.

«Узницей и страдалицей эту женщину при всем желании не назовешь, — подумалось Каю. — Уже хорошо» Выглядеть тюремщиком в глазах ситтори — тоже не хотелось.

— Рад новой встрече с государыней…

— Садитесь, я кое-что вам покажу.

Стул был рядом, ещё теплый после барышни Лоули, которая тут же одарила пришельца ненавидящим взглядом. На святое же покусился — на место подле небожительницы!

А между тем, государыня занималась делом. Перед ней лежала раскрытая рукописная книга, не просто старая, а древняя, судя по состоянию бумаги и записям, сделанным письменными знаками, а не буквами.

— Дворцовые хроники Багряной эпохи. Видите, бумага местами голубоватая из-за остатков чернил. Её изготовляли из другой, ранее уже использованной бумаги.

— Как-то уж слишком экономно.

— Скорее это делалось по религиозным соображениям, — поправила государыня Химара. — Записи о внутренней жизни дворца назывались… хм… «Десять тысяч добродетелей» и бумагу для них делали монахи исключительно из покаянных записок, оставленных в храмах Тишины.

— Любопытная практика, — усмехнулся Кай.

Императрица понимающе улыбнулась в ответ.

— Да, да, с добродетелями во дворце во все времена было непросто. Тут есть такие описания, что я не рискнула бы цитировать их при детях. Да и при некоторых взрослых тоже.

Что-что, а ситтори знали толк в извращениях и в прямом, и в переносном смысле. Чтобы избежать неловкости, Маэда вгляделся в хитросплетения кривых линий и точек. Чернила немного вылиняли, но полностью цвет не утратили. Кай в свое время выучил примерно сто древних ситторийских письменных знаков — самых распространенных, но в этих записях не нашел ни одной знакомой комбинации.

— Даже не пытайтесь, это архаичные знаки, некоторые вообще придумывались летописцами на ходу. Вот этот, скажем… — государыня занесла лупу над причудливым клубком идеограмм, — я считаю, что автор хотел создать слово означающее духовную близость, полностью избавленную от телесной интимности. Такое возвышенное чувство, возникающее между близкими по духу людьми. И по контексту подходит. «Столь редко встречаемая среди роскоши дворцовых палат радость». Звучит красноречиво, не находите?

— Хотите сказать, что уникальностью комбинации идеограмм писец дополнительно подчеркивал исключительность знака.

— Да, именно! — она искренне обрадовалась, что встретила понимание у собеседника. — Посмотрите-ка на толщину и наклон штрихов. Это нетипично для Багряной эпохи, это еще более ранний стиль письма. То есть мы видим как бы скрытое сетование, что подобные отношения и чувства остались в далеком, идеализируемом прошлом.

Маэда невольно восхитился. И изяществом намеков неведомого писца, и глубокими познаниями государыни Химары.

— Три смысла в одном знаке.

— Четыре. Писала явно женщина. Тут везде проставлен женский значок — «ри», чтобы подчеркнуть именно женский взгляд на происходящее.

— Одна из оставленных императором женщин?

В Империи Ситтори не было института наложниц, как во многих близких культурах, но это не мешало владыке собирать во дворце множество приглянувшихся ему женщин. И это, кроме тех девушек, которых присылали влиятельные семейства. Все они считались личными служанками императора, но рожденные ими дети — его детьми от императрицы. Когда в хрониках императрице Гутайе (всё из той же Багряной эпохи) приписывалось сорок сыновей и двадцать семь дочерей, то это вовсе не означало, что бедняжка сама их родила.

— Скорее чиновница. Слишком много формальных оборотов речи. Императорские красавицы как правило владели высоким слогом, сочиняли стихи и песни, а тут суховатое изложение фактов и немного личного отношения. Но, — императрица воздела указательный палец, — никакой критики в адрес императора. Очень лояльная была дама.

Она еще раз полюбовалась через лупу редчайшим знаком, похожим на стилизованный рисунок насекомого. Так ювелир наслаждается гармонией огранки редкого драгоценного камня.

— Я представляю, как эта женщина сидела с тоненькой кисточкой в руках, обдумывала каждую строчку, старалась. Надеялась, что её размышления, оставшись на бумаге, будут прочитаны, поняты, осмыслены. Но император Юнсон внезапно умирает, а его наследнику совсем не хочется натыкаться на истории о похождениях его родной мамаши и он отправляет очередные «десять тысяч добродетелей» в хранилище. На шесть столетий. Разве это справедливо?

Государыня посмотрела на собеседника снова-таки через лупу. Черная точка зрачка, янтарная радужка, немного туши на ресницах и пока еще крошечные морщинки у внешнего угла. Со временем они превратятся в «гусиные лапки», как живое доказательство того, что хозяйка часто смеется.

— Выходит, вы — первый человек, кто прочел истории спустя шестьсот лет? Всё же мечты придворной чиновницы сбылись. Так или иначе.

— Сбудутся, когда я переведу всё это на современный язык до конца и смогу издать.

Загадывать наперед у государыни Химары не получалось, как она ни старалась. Её будущее, как ни крути, было неясным и смутным.

— Я вам точно не помешаю, Ваше величество.

— Очень на это рассчитываю, капитан Маэда, — вздохнула императрица. — Хотите почитать то, что я уже перевела?

— Очень, — признался он.

— А у вас крепкие нервы?