Наблюдательница

Откусываю кусок бутерброда и смотрю на дом напротив. Женщина с конским хвостом выходит из ворот. На ней элегантное пальто и темные очки на пол-лица. Похожа на кинозвезду прошлых времен, холодную и грациозную. Но я тебя видела, говорю я себе, видела, как ты берсерком набросилась на цветы. Я провожаю ее взглядом до поворота. Судя по всему, вчера мужчина в костюме вернулся из поездки, потому что он тоже недавно вышел из дома, примерно тогда, когда я вошла на кухню. С прямой спиной, в начищенных ботинках он быстро шел по направлению к улице, крепко сжимая портфель в руке. Вид у него был напряженный, как у человека, спешащего на важную встречу. Полная противоположность мне.

Я выбрасываю безвкусный бутерброд в мусорное ведро и встаю. Что там координатор рекомендовал? Прогулку?

Надеваю потертые брюки, теплую кофту и жилет и выхожу из дома – впервые за последние дни. Я оглядываюсь по сторонам. Ни души. Во дворе пусто, дома жмутся друг к другу, образуя одно длинное спящее животное. Я медленно иду по дорожке. Стоило бы пойти налево, к улице. Нет никакого смысла идти прямо мимо кустов и мусорных контейнеров к другому концу внутреннего двора. Но именно туда я и направляюсь.

И не успев ничего сообразить, оказываюсь перед домом напротив. Черная табличка висит на уровне глаз рядом с дверью. Здесь живет семья Сторм.

Не знаю, что на меня находит, но я вдруг открываю поисковик в мобильном телефоне и вбиваю название улицы и номер дома. Через секунду поиск выдает результат. Три человека зарегистрированы по этому адресу. Филип, Вероника и Лео Сторм. Другими словами, в доме есть ребенок, мальчик. Я киваю, вспоминая, что как-то видела мальчика лет двенадцати, идущего от этого дома. Я обратила на него внимание, потому что за узкими плечами ребенка был огромный тяжелый рюкзак.

Я открываю новую вкладку и ищу на этот раз Филипа Сторма. На верхних строчках результатов поиска вижу ссылку на страницу юридической фирмы. Дизайн сайта скромный. В разделе «Наша команда» нахожу фото мужчины из дома напротив. Юрист и партнер – значится под фото. Я собираюсь было пробить Веронику Сторм, когда рядом со мной раздается какой-то звук. Я замираю и понимаю, что больше не одна здесь во дворе. Кто-то стоит у меня за спиной.

Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом со сгорбленной дамой. Не помню, видела я ее раньше или нет, но одета она в какое-то подобие халата и, судя по всему, является моей соседкой. Я стараюсь изобразить улыбку, которая остается без ответа. Она смотрит на меня с подозрением, и я понимаю, каким странным кажется мое поведение со стороны. Стоять тут и пялиться на чужой дом.

Я открываю рот и слышу, как мой голос сообщает, что я недавно переехала в этот район и фамилия этой семьи показалась мне знакомой. С каждым словом мой голос звучит все искусственней, и, когда я хочу уже представиться и протянуть руку, дама разворачивается и уходит, не говоря ни слова. Я все так же стою – с чувством, будто бы сделала что-то постыдное.

Бросаю взгляд на окно моего дома. Мне хочется немедленно вернуться обратно. Но я напоминаю себе, что меня там ждет – абсолютно ничего. Нужно как-то провести эти дни, прежде чем у меня появятся новые заказы. Нужно отвлечься, нужно чем-то себя занять.

Я застегиваю жилет и начинаю идти.

Через полтора часа достигаю центра города. Ноги болят – я явно натерла пятку. Меня мучает жажда. Поесть тоже не помешало бы. Я вспоминаю кондитерскую, в которой раньше иногда работала над текстами. Там уютно, но идти еще минут десять-пятнадцать. Вряд ли я осилю это расстояние. Замедляю шаг и останавливаюсь перед высоким зданием. По-прежнему сомневаясь, идти ли в кафе, поднимаю глаза и смотрю на фасад. И вижу ее – табличку со знакомым названием. Юридическая фирма. Место работы Филипа Сторма.

9

Фирма, в которой работает Филип Сторм, находится в здании на перекрестке дорог. Я всматриваюсь в вывеску. Может, мне померещилось? Как так вышло, что из всех перекрестков в городе я вышла именно на этот? В памяти всплыли слова с сайта. Центральное расположение в одном из лучших кварталов в удобной транспортной доступности. Может, адрес отложился у меня в памяти и я подсознательно пришла сюда? Но зачем?

Я оглядываюсь по сторонам, замечаю кафе через дорогу и снова ощущаю жажду. Да и ногам надо дать отдохнуть, раз уже я здесь. О причинах можно подумать позже. Перехожу дорогу, вхожу в кафе, заказываю салат с курицей и минеральную воду и присаживаюсь за столик у окна. Можно было бы ограничиться водой из-под крана, думаю я, наливая пузырящуюся жидкость в стакан. Я по-прежнему живу на доходы от последней книги – единственной из четырех написанных, которая принесла прибыль. Но она тает с каждым днем. А фриланс много денег не приносит. Особенно когда мало заказов. Ковыряюсь вилкой в салате. Чувство голода, терзавшее меня всего пару минут назад, куда-то испарилось.

Я откладываю приборы в сторону и отодвигаю тарелку. Откидываюсь на спинку кресла. От этого движения ножки стула скребут по полу. Мужчина за другим столом отрывается от компьютера. В углу хихикают девушки-подростки. Лицо краснеет, внезапно мне кажется, что все в кафе пялятся на меня. Такое ощущение, словно на моем лице написаны все мысли и чувства и каждый может их прочесть.

Краем глаза отмечаю, что посетитель вернулся к экрану своего ноутбука, и жалею, что не взяла с собой компьютер. Так ведут себя они, обычные люди, стараются себя чем-то занять или создать впечатление занятости. С отвращением допиваю минералку и думаю, что делать дальше – вернуться домой пешком или на автобусе. И тут звонит сестра. Она на работе и, улучив минутку между встречами, звонит мне, чтобы решить, что делать с папиным днем рождения, который на этой неделе. Отправить открытку или нет? Папа. Я чувствую, как напрягаются мышцы лица.

Гроб с телом мамы еще не успели опустить в землю, как папа уже съехался с новой женщиной. Они поселились на севере, и за все эти годы он ни разу не выразил желания увидеться со мной или сестрой. Порой он присылает нам открытки. Судя по всему, он теперь ведет активную жизнь, о которой всегда мечтал и которая была невозможна, пока он был вместе с мамой. Ей нравилось проводить время дома за книгами, тогда как папе всегда было трудно усидеть на месте.

Папа увлекался лыжным спортом. Он учил меня слалому на холме для спуска на санках, когда мне было лет пять-шесть. Он натыкал палок в снег, затащил меня наверх и заставлял съезжать снова и снова. Другие папы смеялись над тем, как он гонял меня вверх-вниз, но он не обращал на них внимания. Папа был неутомим.

Сестра продолжает рассуждать по телефону. С одной стороны, мы почти не поддерживаем контакт, с другой стороны, день рождения бывает раз в году. Я выслушиваю ее аргументы, разглядывая улицу за окном. Я уже много лет не каталась на лыжах и, наверно, никогда не буду, потому что они напоминают мне об отце. Он тоже редко вспоминает о нашем существовании.

Я собираюсь было сказать сестре, что можно и не посылать открытку, как мое внимание привлекает знакомое лицо. Филип Сторм выходит из здания напротив и стремительно идет по тротуару. Я невольно выпрямляю спину.

– Мы можем созвониться позже? – спрашиваю я. – Я спешу.

Жилет висит на спинке стула, я хватаю его и спешу к выходу. Сестра не скрывает удивления:

– Куда?

Я не утруждаю себя ответом и кладу трубку.

Перехожу улицу и иду вслед за Филипом Стормом. Несмотря на боль в ногах, мне удается его догнать. Он идет, прижав телефон к уху, и с кем-то разговаривает. Он заворачивает за угол, переходит дорогу, я следую за ним.

Следую за ним? Шпионю? Это всего лишь случайность, говорю я себе. Скоро он зайдет в ресторан, где его ждут коллеги – такие же мужчины в костюмах – на обед, и растворится в запахе еды и шуме голосов. А я продолжу свой путь, даже не повернув головы. Я буду идти, пока не увижу автобусную остановку, затем дождусь автобуса, доеду до дома, запру дверь и останусь там. До тех пор, пока не придется покинуть мое убежище.

Мы проходим несколько ресторанов, но Филип не заходит ни в один из них. Телефон он убрал в карман. И, кажется, ускорил шаг? В его походке чувствуется какое-то волнение. Наконец он сворачивает в переулок с пешеходным движением. Ресторанов там нет. Но перед подъездом справа стоит рыжеволосая женщина в облегающем вязаном платье и курит. На ней нет верхней одежды, значит, она здесь живет или работает. Увидев Филипа, женщина выпрямляется и тушит сигарету. Я останавливаюсь, делаю вид, что изучаю объявления в витрине агентства по недвижимости, тайком наблюдая за ними.

Филип останавливается перед рыжеволосой женщиной. Между ними не больше метра. Я слышу, как он что-то говорит, в его голосе слышится улыбка, она смеется в ответ. Женщина кладет руку ему на плечо, он будто бы хочет обнять ее, но останавливается и оглядывается по сторонам, словно не желая, чтобы кто-то увидел их вместе. В следующую секунду они входят в подъезд. Я поворачиваюсь и смотрю на захлопнувшуюся за ними дверь. Можно было бы резко подбежать и удержать ее. Можно было застукать их там вдвоем за тем, чем они занимаются, думая, что никто их не видит. Что бы я увидела?

Домой я возвращаюсь на автобусе. Водитель ведет неровно. У меня перехватывает дыхание, в груди что-то бурлит и клокочет. Водитель снова резко тормозит. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Меня тошнит. Может, укачало. Может, что-то еще.

10

Все эти разговоры по телефону. До того, как она обо всем узнала.

Он звонил, чтобы сказать, что задержится на работе и вернется поздно. Или сообщить, что его снова отправляют в командировку.

Но чаще звонила она. Спросить, как прошел день, предложить пообедать вместе или спросить совета по какому-нибудь важному делу.

И каждый раз он старался побыстрее закончить разговор, говорил, что занят, что сейчас неподходящий момент. Или вообще не брал трубку.

Случалось, что она звонила, когда он был в пути. Был слышен шум города и машин. Она представляла, как он, выйдя из офиса, идет по тротуару, прижав к уху телефон. «Куда ты идешь?» – спрашивала она. Что он ей отвечал?

Все эти телефонные разговоры за годы брака. Увидимся позже, не забудь купить молока, хорошего дня, целую-обнимаю. Один из них стал последним.

Последний разговор перед тем, как все рухнуло.

Последний разговор перед тем, как в ней проснулось чудовище.

11

Муж

Мне всегда плохо давалось одиночество. Мне нравилось иметь рядом близкого человека, я не видел плюсов в холостяцкой жизни. С тех пор, как я лишился невинности в семнадцать лет, я все время, за исключением небольших перерывов, состоял в отношениях. С разными женщинами, но всегда был только с одной. До последнего времени, надо добавить. Теперь у меня две женщины – моя жена и Анна.

Мы видимся все чаще. Уже не в отеле, а у нее дома. Мы по-прежнему падаем в постель, только шагнув за порог. Но после занятий любовью долго разговариваем. Мы обсуждаем все на свете, смеемся. Как-то она плакала. И с каждым разом мне все меньше хочется вставать из постели, одеваться, возвращаться к реальности, в которой нас ничто с ней не связывает. Это как жить в двух параллельных мирах.

Сегодня, пока я шел к любовнице, мне позвонила жена. Спросила, где я и когда приду домой. Я не люблю врать. Ненавижу обманывать людей. Меня так и подмывает рассказать ей обо всем. Но что именно происходит между мной и Анной? Голова раскалывается. Я знаю, что так не может продолжаться.

Мне вспоминается сериал, который мы смотрели будучи счастливыми молодоженами. Это было целую вечность назад, но в голове у меня застряла одна реплика… И все ужасы ада ничто по сравнению с гневом преданной женщины.

Это явно цитата, но раньше я ее не слышал и счел интересной и забавной. Но я не помню реакцию жены. Как ни стараюсь, но в голову ничего не приходит. Это было до того, как она рассказала мне свой страшный секрет. Иначе бы я запомнил.

Сейчас мне сложно закрывать глаза на то, что она не рассказала мне правду до свадьбы. Я не могу не думать о том, сознательно ли она ждала, пока мы не скрепим наш союз на бумаге, прежде чем открыть эту страшную тайну. Все дни и ночи, пока мы были вместе до свадьбы, она скрывала от меня такие вещи и при этом утверждала, что любит меня больше всего на свете. Мне по-прежнему сложно в это поверить, связать воедино эту правду с нашими отношениями, точнее с тем, как я себе их представлял. Я думал, мы можем говорить обо всем на свете.

В начале нашего романа мы обсуждали прежние отношения и причины разрыва. Она упомянула свою первую любовь, сказала, что была предана, а ее сердце – разбито. Я решил, что это банальная история юношеской трагической любви и ничего больше. У меня не было никаких причин думать иначе. Тогда. Она утаила большую часть истории.

Я запускаю руки Анне в волосы, прижимаю ее обнаженное тело к себе. Но что-то изменилось, оболочка, защищающая нас от реальности, истончилась. Мне все сложнее забыть о мире за окном. Все сложнее не думать о жене, когда я вместе с Анной. Это все угрызения совести не дают мне покоя. Чувство вины. И что-то еще. Это имеет отношение к тайне, которую поведала мне жена, тайне, связанной с ее юностью. Она перешла через все границы, утратила рассудок, была готова на все ради мести. И все ужасы ада ничто по сравнению с гневом преданной женщины.

Я закрываю глаза и крепче сжимаю женщину в моих объятьях.

Что же будет? Что же будет со всеми нами?

12

Элена

Я пишу. Пока что это всего лишь фрагменты без логической связи и хронологического порядка, но я пишу, что уже хорошо. Я села за компьютер сразу по возвращении домой, и поначалу процесс шел вяло. Я была слишком сосредоточена на себе, дистанция между мной и текстом казалось непреодолимой. Но потом что-то изменилось. Я втянулась, нашла в себе силы. Пальцы сами порхают над клавиатурой, спеша набрать текст. Я сижу за кухонным столом, жалюзи приспущены, но не полностью, чтобы в комнату проникал вечерний свет. Время летит незаметно.

Когда в дверь звонят, я не сразу понимаю, что это за звук. Никто ни разу ко мне не заходил. Поднимаю глаза и вижу сквозь щель жалюзи человека. Это не сестра. Встаю, выхожу в прихожую, поправляю волосы перед зеркалом. Поскольку я сегодня выходила из дома, я в кои-то веки одета не в халат и могу открыть дверь без страха предстать перед посетителем в неподобающем виде.

На нем красная толстовка, потертые джинсы, на плечах – набитый рюкзак. Он сначала поднимает в приветствии руку, а потом, передумав, протягивает мне. Ладонь влажная, но рукопожатие крепкое.

– Здравствуйте, меня зовут Лео. Лео Сторм.

* * *

Это он, сын пары из дома напротив. Худой как скелет, чуть ниже меня. Но старше, чем я думала. Может, тринадцать или все четырнадцать. Выражение глаз как у взрослого.

– Я забыл ключи от дома, а мамы еще нет. Так что я решил зайти поздороваться. Вы же недавно въехали, да? Надеюсь, я вас не потревожил.

Он повернулся и показал на дом напротив.

– Я живу там, с другой стороны.

Я представляюсь, голос хриплый, отвыкший от разговора. Прокашливаюсь, повторяю. Лео кивнул.

– Вы писательница, да? – спрашивает он и называет мою недавнюю книгу.

Ту самую, которая внезапно стала успешной после трех посредственных. Четвертый роман, как и все прошлые, представлял собой мрачную детективную историю с парой неожиданных сюжетных поворотов. В центре повествования была семья на грани распада. Члены этой семьи проверяли себя и других на прочность, желая знать, на что они способны. Рецензенты бросались такими словами, как «уникальный», «первоклассный». Меня приглашали на телевидение обсуждать кризис традиционной семьи. Книга взлетела в топах бестселлеров. Видимо, она пришлась по вкусу как любителям детективов, так и обычных романов.

Пару месяцев меня даже узнавали в городе, но, слава богу, этот период быстро закончился. Новые книги вышли на рынок, новые писатели заняли место в утренних шоу и на страницах газет.

Свет рампы погас, и я с радостью вернулась к своей роли наблюдателя. Моей любимой привычной роли.

Меня нет в социальных сетях, и моя читательская аудитория определенно не подростки. И все же этот мальчик знает, кто я. Видимо, удивление отразилось на моем лице.

– Я часто зависаю в библиотеке, – поясняет Лео. – Читаю чертовски много. Так что я в теме.

Длинная челка падает на лицо. Он вскидывает голову, и за челкой открывается лоб, покрытый красными и белыми угрями.

– Надеюсь, я вам не помешал. Мы обычно не надоедаем соседям, просто я…

Я смотрю, как он убирает челку со лба, чтобы тут же позволить ей упасть снова. Бессознательная реакция на попадающие в глаза волосы и осознанное желание скрыть прыщи. Меня охватывает необъяснимое чувство.

– Ничего страшного, – говорю я. – Ты не помешал.

– Точно?

– Точно.

Он смотрит вниз на свои ноги в грязных белых кроссовках с плохо завязанными шнурками. Потом выпрямляется и смотрит на меня.

– Я тоже хочу стать писателем. Когда вырасту.

– Да? Как интересно.

Он пишет рассказы и короткие тексты, рассказывает Лео, вроде дневниковых записей. И много читает. Он показывает на рюкзак и объясняет, что там не только учебники, но и книги из библиотеки.

– Мне сложно выбрать, так что беру все подряд.

– Я тоже была такой, – отвечаю я. – Читала пять книг одновременно.

Лео смеется и спрашивает, что мои родители об этом думали. Я объясняю, что моя мама была точно такой же и что это от нее я унаследовала интерес к книгам. Лео опускает глаза, улыбка гаснет.

– Папа считает, что мне надо меньше читать и больше заниматься спортом. А парни в школе вообще не понимают, зачем читать, да еще и по собственной инициативе. Они говорят, что я ботан, который всегда…

Мальчик замолкает на середине фразы, приглаживает рукой челку и поправляет рюкзак.

– Ну мне, пожалуй…

Он говорит медленно, растягивая слова. Я хочу что-то сказать, но не знаю что, и момент упущен. Лео уже уходит.

– Оставляю вас в покое. До свидания, – говорит он.

– Удачи с рассказами. И скажи, если понадобится помощь.

Его зрачки расширяются.

– Правда? Круто! Спасибо!

Мы прощаемся, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Зачем я сказала последнюю фразу? Зачем дала обещание, которое не смогу исполнить? Как я могу помочь кому-то, если сама едва держусь? И тут меня осеняет. Он сказал, что у него нет ключей и родителей нет дома. Что он будет делать? Ждать их под дверью? На улице холодно. Уже вечер, а одет он в одну легкую кофту.

Я терзаюсь сомнениями, но, когда берусь за ручку двери, на кухне звонит мобильный. Потом схожу проверю, там ли он, обещаю я себе и иду на кухню. Но стоит мне увидеть имя на дисплее, как я забываю обо всем. Все, включая Лео Сторма, мгновенно стирается из памяти. Одного имени, пяти обычных букв достаточно, чтобы вызвать во мне целую бурю эмоций. Потому что звонит любовь всей моей жизни. Мужчина, с которым я не разговаривала уже пять недель и два дня и по которому скучала каждую секунду. Петер.

Сколько гудков проходит, прежде чем я беру себя в руки? Два? Три? Пять? Не знаю, но когда я дрожащим пальцем нажимаю кнопку ответа, в трубке тихо. Дисплей гаснет, телефон в моей руке холодный и безжизненный.

Я опускаюсь на стул, вытягиваю руки, хватаюсь за столешницу. Я боюсь, что рухну. Рухну со стула, провалюсь сквозь пол вниз, в пустоту.

13

Филип Сторм выходит из дома ранним утром и замирает на пороге. Что-то кладет в портфель и поспешно идет прочь от дома. Те же начищенные ботинки, что и обычно. Прямая осанка, уверенная походка. За столом на кухне остается жена. Она смотрит в окно, на удаляющуюся спину мужа. Но в этом взгляде нет ни тени любви. Что-то есть в том, как она смотрит на него… Я кусаю ноготь и пытаюсь подобрать слова, чтобы выразить эмоции, написанные у нее на лице, но не могу. В голове туман после бессонной ночи. Всю ночь я бродила по дому, сортировала книги, пытаясь успокоить разбушевавшиеся мысли.

Мы договорились с Петером не общаться в те три месяца, что попробуем жить раздельно. Звонить разрешалось только в исключительных случаях. Или если кто-то из нас примет решение о том, что делать в будущем. Быть одному или вместе. Развод или воссоединение. Так прошел месяц. Но вчера Петер позвонил. Если, конечно, он действительно хотел позвонить, а не набрал номер по ошибке и бросил трубку.

Вопросы не давали мне покоя всю ночь. Меня бросало то в жар, то в холод. Я бродила по дому, пока не убедила себя, что это была ошибка, что не стоит так нервничать из-за какого-то пропущенного звонка. Не стоит питать напрасных надежд. Решив так, я погрузилась в тревожный сон без сновидений и проспала всего пару часов. И вот я сижу на кухне в халате со спутанными волосами, неспособная даже завтрак себе приготовить.

На этот раз из дома выходит жена. Вероника. Повернувшись ко мне спиной, она запирает дверь, но ее лицо стоит у меня перед глазами. Я зажмуриваюсь, и картинка становится четче. Я разглядываю каждую деталь так, словно она стоит передо мной. В глазах горит черное пламя, когда она провожает взглядом мужа. Гнев? Ненависть? Я открываю глаза и успеваю увидеть светлое пальто, исчезающее за поворотом. Она уходит, но неприятное ощущение внутри остается.

Я встаю, потягиваюсь, иду к холодильнику, передумываю, возвращаюсь к кухонному столу. Сажусь на стул, стучу пальцами по поверхности стола. Мне нужно чем-то занять себя, но до понедельника новых заказов не поступит. И на переводческом фронте тоже затишье. Я достаю ноутбук, открываю вчерашний текст, но буквы прыгают перед глазами, и желудок скручивается узлом.

Достаю телефон и держу в руке. Если бы только можно было послать Петеру сообщение… Написать о том, что я чувствую.

Без тебя я только оболочка, внутри которой пустота.