Пророк

«Не думай об этом, — приказал себе Кент. — Это жалко, Остин. И стыдно».

Но он ничего не мог с собой поделать. Потому что хотел выиграть этот матч, победить соперника. Хотел больше, чем осмеливался показать, хотел так сильно, что не мог спать, не мог дышать и забывал то, что должен был помнить. Ибо, хотя в отношении Колина Мирса важным было только состояние его разума и души, а не рук, в глубине души Кент думал в первую очередь о том, как привести в норму его руки. Лови мяч, сынок, а потом мы поправим все остальное. Но сначала начни ловить этот чертов мяч.

Нужно это прекратить. Он найдет способ выбросить из головы эти мысли.

* * *

Субботние занятия были больше похожи на теоретическую подготовку, чем на настоящие тренировки. Они смотрели видеозапись, потом парни делали легкую разминку, состоявшую из бега и растяжки и предназначенную для того, чтобы ускорить восстановление, разогреть напряженные и травмированные после вчерашней схватки мышцы, а затем возвращались в раздевалку и снова смотрели видеозапись игры. Кент опаздывал, задержанный звонком Робин, но все равно приехал на полчаса раньше команды, и у него осталось достаточно времени, чтобы собраться с мыслями. Он вошел в кабинет, включил свет и закрыл дверь. Девяносто пять процентов времени дверь в кабинет Кента оставалась открытой. Но когда он ее закрывал, все — игроки и тренеры — понимали, что ему требуется побыть одному, а если и входили в кабинет, то лишь постучав, причем на это должна была иметься серьезная причина.

Раскладывая записи, он наткнулся на письмо, затерявшееся между предварительных отчетов тренеров. Открывая его, все еще размышлял о Сент-Энтони.

Потом Кент сам удивлялся, почему сразу же подумал об отпечатках пальцев. Он осторожно положил конверт, держа его за края, хотя, наверное, было уже слишком поздно. Понимание пришло мгновенно.

В конверте было три вещи. Половинка стандартного листа бумаги с короткой запиской, распечатанной на принтере.

Прекрасная победа, тренер. Прекрасная. И чудесный осенний вечер. Но, откровенно говоря, я предпочитаю такую осень, как на прошлой неделе. Это было нечто особенное. Скоро я расскажу вам больше, обещаю.

Однажды вы сказали мне, что я могу обратиться к вам в любое время. Ловлю вас на слове. Вы ведь держите слово, тренер? Вы рады? Я не забыл ваши визиты и ваше послание. Никакой страх не может быть сильнее веры, правильно? Я всегда восхищался вашей убежденностью. Вашей глупостью. Вы и меня простите, тренер? Вы будете за меня молиться? Не сломаетесь?

Хотелось бы мне знать, жалеете ли вы о том, что рассказали мне о девочке, которая простила отца. И так ли вы тверды, как летом. Хотелось бы мне знать, верили ли вы в это, когда смотрели мне в глаза и говорили, что уже прошли главное испытание в жизни, и этим испытанием было прощение человека, который изнасиловал и убил вашу сестру. Тогда я с вами не согласился. И по-прежнему не согласен, тренер. Впереди еще более суровые испытания.

Кент прочел записку три раза, и холод постепенно распространялся из его груди по всему телу, пока он не почувствовал, как ледяные иглы впиваются в виски и кончики пальцев. В конверте также лежали две карточки: визитная карточка «АО Поручительство под залог» и потертая, с истрепанными краями футбольная карточка с фотографией Адама — в полной экипировке, рядом лежит шлем, — который стоял на коленях и с легкой, непринужденной улыбкой смотрел в объектив.

Кошелек Гидеона Пирса. Случайная остановка дорожной полицией, первая зацепка. Именно с этой футбольной карточки начался его путь в тюрьму, футбольной карточки, которая через столько лет привела к нему Кента, который сказал, что хотел бы помолиться вместе с ним, а Пирс смеялся — безумным, издевательским смехом, — пока Кент читал молитву, опустив голову и закрыв глаза, дрожащим голосом, с руками, сцепленными так крепко, что на ногтях остались кровавые полукружья.

Он перевел взгляд на визитную карточку. Ничем не примечательная — серая, на дешевой бумаге, с адресом и двумя телефонными номерами. С помощью ножа для бумаги Кент перевернул визитную карточку. Пусто. Затем он перевернул футбольную карточку и долго сидел за столом, молча и неподвижно. Услышав хлопок двери, встал и бросился в раздевалку. Стив Хаскинс — блокнот с игровыми схемами в одной руке, чашка кофе в другой — кивком поприветствовал его.

— Если вы готовы, я бы хотел…

— Мне нужно, чтобы ты какое-то время побыл снаружи, — сказал Кент. — Парни тоже. Все. Проследи, чтобы никто сюда не входил. Проведешь тренировку.

— Что случилось?

— Проведешь тренировку, — повторил Кент. — И держи всех подальше от двери, пока тут будет полиция.

Он вернулся в кабинет и позвонил Стэну Солтеру, чтобы сказать, что он знает, кто убил Рейчел Бонд.

Часть II

Осень прошлой недели

23

Когда зазвонил телефон, Адам ехал в исправительное заведение Мэнсфилд, намереваясь расспросить Джейсона Бонда. Челси звонила из офиса, и он подумал, что это по работе. Бизнес его волновал меньше всего, и поэтому он три раза переключал ее звонок на голосовую почту. И только на четвертый раз, вздохнув, ответил.

— Да?

— Где ты был, черт побери?

— Работа. Что стряслось?

— Пришла с обыском полиция, Адам.

— Я не удивлен. Солтер расстроен. Пусть делают свое дело.

— Они не здесь. Они в твоем доме.

Десятая часть мили, две десятых, три.

— Адам, ты меня слышишь?

— Они обыскивают мой дом?

— Так мне сказали. У них новые улики.

— Что за новые улики?

— Этого они не говорили. Просто показали ордер. На обыск офиса тоже.

— Они взломали дверь?

— Нет. Твой брат дал им ключ.

— Дал им ключ…

— Да. Дом — ваша общая собственность. По закону он может их впустить.

Челси еще что-то говорила, но Адам не слушал. Мир опустел; в нем не было ничего, кроме серой ленты асфальта и далекого голоса Челси.

— Адам? Ты хочешь, чтобы я туда поехала? Или позвонила адвокату?

— Нет, — ответил он. — Сам разберусь.

Адам отключил телефон. Он подумал о закрытой двери с рукописным объявлением, представил, как полицейские заходят в комнату, — и шоссе перед ним вдруг сузилось, словно туннель, и увело его под воду, быструю и безмолвную.

* * *

За все годы работы тренером Кент Остин пропустил всего одну тренировку. В тот день у него родился сын. Но следующим утром он уже был на поле.

Сегодня Кент пропустил тренировку во второй раз, проведя все это время с сержантом из отдела полиции Чамберса и агентом ФБР по имени Роберт Дин. Кент удивлялся, почему ФБР уже здесь, вспоминая, сколько времени они тянули, прежде чем подключиться к делу, когда исчезла Мэри. Его отец требовал их, как будто они могли волшебным образом разрешить все проблемы, могли войти, выслушать объяснения, тут же найти его пропавшую дочь и, отсалютовав, заняться своими делами. Но к тому времени, когда появились люди из ФБР, надежды Хэнка Остина почти угасли, и громкие требования уступили место безмолвным размышлениям, словно он уже распрощался со своей жизнью и с грустью изучал ее издалека.

И продолжал размышлять всю оставшуюся жизнь, хотя к этим мыслям был допущен только Адам. Не Кент. Но это было решение брата, а не отца. Они сидели вдвоем на кухне с бутылкой виски и пепельницей, и отец рассказывал о мести. Он никогда не упоминал имя Мэри. Все это были эпизоды из истории, случаи из жизни или просто выдумки. Он рассказывал, как апачи закапывали врагов в песок по шею, смазывали им глаза сладким соком кактуса и ждали, пока придут муравьи. Рассказывал о шпионах, которым отрезали язык, о солдатах, которых во Вьетнаме сажали на кол…

Сначала Кент хотел присоединиться к ним. Адам не разрешил.

— Выметайся отсюда, — говорил он, когда отец начал пьянеть и чаще брал в руки бутылку, звеня стаканом. — Иди к тренеру Уорду.

И Кент уходил. Но с чувством вины, с ощущением, что он должен быть здесь, что трое мужчин должны делить между собой виски и горе, а он бежит в кусты, словно трус. Один раз, только один, отец попытался задержать его. Налил третий стакан, подвинул к нему и сказал, чтобы он садился с ними. Адам перехватил стакан и приказал Кенту идти к тренеру Уорду.

— Он может остаться, — возразил Хэнк. — Необязательно все время посвящать футболу.

— Для него обязательно, — сказал Адам. Он смотрел отцу прямо в глаза, и голос его был твердым. Хэнк помолчал, затем нахмурился, и Адам продолжил, не глядя на Кента: — В любом случае пока он ни черта не может. Болтается в кармане, подпрыгивает на первом пасе после жесткого блока — в общем, никаких особых успехов я у него еще не видел.

После этих слов Кенту ничего не оставалось, как уйти. Он распахнул дверь, вышел в темноту и направился к Уорду, где ужинал чаще, чем дома, где слышал, как вся семья произносит слова молитвы перед каждой трапезой, где смотрел записи видеоигр, беседовал с тренером и пытался делать вид, что ему безразлична Бет, но он изо всех сил старался поймать ее взгляд.

Отец до самого конца увлекался историями о мести. Они не всегда были такими мрачными, но у него имелась удивительная способность всегда возвращаться к этой идее. Заведешь речь о бейсболе — и он тут же вспомнит о питчере, который швырнул мяч в кого-то, кто попытался украсть базу. Упомянешь футбол — и услышишь историю о грубом блоке в отместку за то, как обращались с партнером по команде. Ежедневный просмотр газеты превратился в квест, в поиск напоминаний о равновесии в мире, которое теперь ему недоступно.

«Все всегда возвращается, — говорил он, шла ли речь о спорте, войне или обмане партнера по бизнесу. — Ты всегда платишь по счетам». В этой уверенности звучала трагическая безнадежность. Ему нужно было верить, что страдания возвращаются к тому, кто их причинил.

Сегодня в это верил и Кент. Единственная проблема в том, что он их не причинял. Отвечая на вопросы агента ФБР, поймал себя на том, что испытывает облегчение, что его отец мертв.

— Клейтон Сайпс? — переспросил Роберт Дин.

— Да. Я не сомневаюсь, что письмо от него.

— Откуда вы его знаете?

— Я познакомился с ним в тюрьме. Этим летом. Приезжал туда с лекцией.

— Расскажите о вашем разговоре, пожалуйста.

Что-то в этом вопросе насторожило Кента; агент казался подготовленным. Кент ценил тех, кто готовится, но для Дина его рассказ должен был стать неожиданностью.

— Вам уже знакомо это имя, да? — спросил он.

— Почему вы так решили?

— Похоже, оно не застало вас врасплох.

— У нас есть список всех, кто вышел из Мэнсфилда в тот период, когда начали приходить письма. Всех, кто мог иметь контакты с Джейсоном Бондом или знать о его переписке с дочерью. Сайпс есть в этом списке. Не только он, но он там есть.

— Вы допрашивали его?

Дин опустил взгляд, постучал карандашом по столу и отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Потому что он исчез.

— Исчез?

— Не явился, куда должен был. Объявлен в розыск за нарушение условий досрочного освобождения.

Кент закрыл глаза.

— Когда его выпустили?

— В августе.

— Когда Рейчел снова стали приходить письма. Фальшивые.

— Да.

Кент провел ладонью по лицу.

— Он сидел за нападение, так?

— Откуда вам это известно?

— Я спросил руководителя нашей социальной программы. Его зовут Дэн Гриссом. Он сказал, что за нападение. Правильно?

— Да. Сексуальное нападение, преследование, нарушение запрета на приближение. Почему вы уверены, что письмо написал он?

— Потому что оно повторяет наш разговор.

— Прошу прощения?

— Я много раз приезжал в тюрьмы, — сказал Кент. — Некоторые заключенные меня слушают, некоторые нет. Одни насмехаются, другие опускаются на колени и молятся вместе со мной. Я видел всяких. Или думал, что видел. Но с таким, как он, мне никогда не приходилось иметь дело. Он был… воинственным — думаю, это самое подходящее слово. Но не злился. Он… как бы это поточнее сказать… заинтересовался.

Первыми на ум пришли слова «сфокусированное внимание», но это была его тренерская мантра, и он не мог применить ее к Клейтону Сайпсу, отказывался это делать.

— Заинтересовался вашим посланием? — спросил Дин.

— Нет, ему было интересно бросить вызов. То есть бросить вызов самой идее, что я верю в Бога, но он не хотел ограничивать наш спор богословскими вопросами.

— Объясните.

— Это стало личным, — сказал Кент. — Сразу же. Когда я прихожу в тюрьму, то обязательно рассказываю о себе. О своей сестре и о том, как я научился нести свое горе. Рассказывают о своем пути. Но его реакция… — Кент умолк и покачал головой. Он очень хорошо помнил этого человека — обритая голова, накачанные мышцы, разноцветные татуировки на шее и левой руке. — Его реакция обескураживала. Как будто… как будто я что-то в нем разбудил. Пустые глаза, скука на лице, а потом вдруг он… стал оживать. Не знаю, как это лучше описать. С каждым моим словом его интерес усиливался, и это вызывало тревогу. Как будто в нем горел тусклый огонь, когда я вошел, а каждая новая подробность, которую я сообщал, делала его все ярче и ярче, понимаете? В этом было что-то ненормальное.

— Вы просто это наблюдали? Или разговаривали с ним?

— Да, разговор был. После моей речи он попросил поговорить с ним наедине. И приводил необычную причину. Для него было очень важно услышать от меня, что мою веру невозможно сломить.

— Вы не думали, что это его поддерживает?

— Нет, я решил, что он воспринимает это как вызов. Я это точно знал.

— Вы упоминали о Рейчел Бонд?

— Нет. Никогда. Она была ребенком.

Дин нахмурился.

— Письмо свидетельствует об обратном.

— То есть я хочу сказать, что не называл ее имени.

— Но ситуацию обсуждали?

— В некоторой степени.