Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX–XI вв.

4. Структура фем

К середине Х в., одновременно с продвижением на восток, византийцы наряду с большими «ромейскими» фемами создают многочисленные малые фемы, которые получают название «армянских»[987]. В отличие от «ромейских», «армянские» фемы меньше по размерам, их территория ограничивается, по существу, городом с более или менее значительной округой. Сюда стекается новое население, преимущественно армяне. Пришельцы составляют основную массу регулярного войска, расквартированного в новых фемах. По сравнению с «ромейскими» войсковые подразделения в «армянских» фемах малочисленнее, а место в византийской военно-административной иерархии, которое занимает командный состав, скромнее. Список фем, входящих в число «армянских», определяется по-разному. По мнению Р. М. Бартикяна, «армянскими» фемами были Армениак, Севастия, Колония, Халдия, Месопотамия, Ликанд. Севастию Э. Арвелер также считает «армянской», в то время как Н. Икономидис это отрицает[988]. Эта система нашла, по-видимому, применение и на Западе[989]. Фемы, которые были созданы в Армении в X–XI вв., не были «армянскими» (в специальном значении этого военно-административного термина). Эти фемы были учреждены и в дальнейшем функционировали в качестве весьма крупных военно-административных единиц. Но, как и «армянские», эти фемы были вызваны к жизни дальнейшим продвижением империи на Востоке. Являясь военно-административными округами, новообразованные фемы служат базой для действий византийских отрядов. Присоединение Васпуракана было осуществлено, конечно, из Тарона. Дальнейшее движение на Восток происходит уже из Васпуракана (завоевание Арчэша, Беркри). Иверия была опорным пунктом Византии в ее действиях против Георгия I, против Ани. После приобщения Великой Армении к Иверии Ани стал плацдармом для действий против Абу-л-Асвара. Сельджукам пришлось преодолевать оборонительный пояс Византийской империи, состоявший из восточных фем.

Эти новые фемы создаются на базе исторически сложившихся государственных образований, с которыми они совпадают и территориально. Утверждение фемной администрации было следствием завоевания. Иногда это носило скрытый характер, как, например, в Васпуракане, где передача владений Сенекерима Арцруни происходила внешне добровольно; этому могли предшествовать действия провизантийской группировки. Но во всех случаях утверждение Византии в армянских областях было навязанным извне. В Ани и в особенности в Тао-Тайке византийцам пришлось преодолеть яростное сопротивление, прежде чем эти области удалось приобщить к империи.

Внедрение фемной организации само по себе не сопровождалось существенными переменами в составе населения, Здесь не наблюдается широкого заселения вновь приобретенных областей пришлым элементом. Но для периода византийского владычества характерен отток местного населения на запад и юго-запад. Этот процесс обусловливался отчасти самой византийской экспансией. Обращению Васпуракана, Ани и Карса в византийские фемы предшествовал исход местных царей Сенекерима Арцруни, Гагика II и Гагика Карсского. Накануне завоевания Ани в Византию переселился Григорий Магистр, чтобы через несколько лет вернуться в Армению с полномочиями дуки — фемного правителя.

Уже утвердившись в Армении, Византия продолжала стимулировать частные переселения в империю, места на чужбине были уготованы для знати, но местные династы переселялись с широким составом своих фамилий. Экспатриация усилилась в связи с сельджукским нашествием, когда пришли в движение уже значительные массы населения.

Сохраняя свои исторические границы, новые фемы могли объединяться и разъединяться. В XI в. к Тарону был приобщен Васпуракан. Не исключено (хотя и маловероятно), что одно время огромная территория от Месопотамии до Васпуракана находилась под началом Григория Магистра. К Иверии был присоединен Ани, впоследствии Карс. В Армении, как и в Болгарии, состав административных округов, подчиненных одному лицу, устанавливался, по-видимому, в зависимости от сана наместника, его административных данных[990].

Фемы, как и составляющие их отдельные области, сохраняют свои исторические наименования: Тарой, Васпуракан (также Мидия — Верхняя и Нижняя), Армения, Великая Армения[991]. В грузинской географической номенклатуре Иверия, насколько мне известно, не встречается, это название не применяется ни к феме, ни к стране. Армяне же называли страну Вирк, ашхархн Врац, а фему — гаварн Врац[992]. Иверией фема называлась и после присоединения Ани, но это название могло распространяться также на ее территорию лишь в старых границах. Так, в записи Феодула Иоанн Монастыриот назван дукой Иверии, а в греческой надписи из Ани, высеченной в том же, 1059 г., — дукой Армении и Иверии. Аарон был дукой Иверии и Великой Армении[993].

Рассказывая о прибытии в Армению паракимомена Николая (в 1044 г.), Матфей Эдесский говорит, что, потерпев неудачу, Николай провел зиму в Ухтике (Олти)[994]. Воспроизводя эту фразу почти дословно, Смбат дополняет: «…в Ухтике, в гаваре Феодосиополя»[995]. Ухтик расположен в центре византийского Тао-Тайка, поэтому ясно, что название «гавар Феодосиополя» обозначает всю фему по имени ее главного города. Как и в приведенном выше случае, арм. гавар становится синонимом византийской фемы. Выше говорилось о катепане (или дуке) Феодосиополя — Василаки.

Иверию, или фему Феодосиополь, называли также Восточной, но это название встречается, кажется, только в армянских и грузинских источниках. Катепан, или дука Востока, упомянут в «Хронике» Сумбата Давитисдзе и в «Матианэ Картлисай» (по поводу событий 1025 г.), в надписи Саргиса Хайказна (Хцконк, 1033 г.) и в надписи Баграта Вхкаци[996]. «Я прибыл на Восток, в великолепную крепость Ани», — сообщает в своей надписи магистр Аарон. До прибытия в Ани Михаил Иасит «правил Востоком»[997]. В крепости Хавачич была резиденция фемного судьи, который «осуществлял попечение о Востоке»[998].

Мы не знаем, где была резиденция правителя Тарона. Точка зрения Н. А. Скабалановича, который полагает, что поначалу центром Васпуракана был Арчэш и лишь впоследствии Ван[999], представляется неверной — столицей Васпуракана был только Ван[1000]. Центром Иверии был Феодосиополь — подтверждением служит высеченная здесь надпись катепана Иверии Романа Далассина. С присоединением Ани резиденцией фемных стратигов становится бывшая столица ширакских Багратидов. Об этом свидетельствует местонахождение надписей Аарона, Иоанна Монастыриота и Баграта Вхкаци. С утратой Ани центр фемы вновь перемещается в Феодосиополь.

Административный статус территориальных объединений, включенных в состав империи, отражается в терминологии, относящейся к этим объединениям и их правителям. Исключив неспецифические наименования (архонт, катархонт, арм. ишхан, тэр гаварин, гаварапетидр.), обратимся к терминам, которые характерны для византийской фемной организации.

Стратиг, арм. зоравар, груз, зоравари. Термин «стратиг» применительно к правителю фемы встречается в случае протоспафария Льва (зоравара Тарона) и Льва Торникия, некоторое время управляющего частью Иверии. Описывая действия Аарона против Ибрахима Инала, Зонара называет его «стратигом Васпуракана»[1001]. В XI в. этот термин почти вытесняется другими обозначениями, и не случайно, что применительно к интересующим нас фемам он встречается так редко.

В Армении, как и в других частях империи, стратигами назывались также правители отдельных городов, их военные начальники. Стратиги управляли Арцкэ, Манцикертом, Арцном, Феодосиополем и др.

Катепан, дука. Самуэл Анеци говорит, что, задержав Гагика II в Византии, греки «из года в год посылали в его страну катепанов»[1002]. В общих трудах по истории Армении время византийского владычества часто называется периодом катепанов. Это неточно: дука для Армении был столь же характерен, как и катепан. По мнению Э. Арвелер, понятия «дука» и «катепан», в общем, равнозначны, в XI в. к одной и той же должности могут применяться оба наименования. В некоторых случаях оба титула относятся к одному и тому же лицу. Звание дука, полагает она, носит более официальный характер, чем катепана[1003]. Применительно к Армении можно указать на случаи, когда одно и то же лицо характеризуется в источниках и как дука, и как катепан. Так, дука Панкратий византийских авторов именует себя в надписи катепаном Востока Багратом Вхкаци. Правитель Феодосиополя Василаки обозначается и дукой и катепаном. С другой стороны, нельзя не заметить, что катепаны и дуки одной и той же фемы сменяют друг друга без всякой видимой системы. Причину этого обстоятельства надо искать в особенностях личности правителя, в случайности дошедших до нас сведений, но не в мнимой разнице полномочий и характера власти носителей этих титулов. Данные, относящиеся к Армении, не дают оснований для какого-либо принципиального противопоставления фемы-катепаната феме-дукату[1004].

Судья, арм. датавор. Должность фемного судьи относится к числу важных. В XI в. он осуществляет судебные и фискальные функции, не будучи подчинен дуке или катепану[1005]. Покидая владения Давида Куропалата, Василий II оставил там чиновников, судей и надсмотрщиков. Аристакэс Ластивертци рассказывает о судье, который в 1057 г. «осуществлял попечение о Востоке» (Иверии?). Попечение, арм. хог, равнозначно византийской пронии в ее административном смысле[1006]. Судья — лицо весьма значительное: мятежник Иванэ «отобрал у него (судьи. — К. Ю.) несметные ценности, коней и мулов — все, что тот собрал на Востоке»[1007]. Другим свидетельством об институте фемных судей в Иверии является печать спафарокандидата, асикрата и судьи Иоанна. Фемные судьи упомянуты и в завещании Евстафия Воилы[1008]. Мы видим, что утверждение Э. Арвелер о полном отсутствии сведений о судьях в Антиохии, Иверии и Великой Армении не оправдывается (хотя исследовательница и признает, что, несмотря на умолчание источников, сам институт в действительности здесь существовал). Ошибка частично проистекает из неправомерного противопоставления Иверии, Великой Армении и Тао-Тайка. С установлением фемного строя Великая Армения стала частью Иверии, в которую всегда входил также Тао-Тайк. А ссылка на наличие в Тао-Тайке фемного судьи содержится в работе самой Э. Арвелер[1009].

Упоминания кураторов в Тайке гипограмматевса Георгия Дроса носят единичный характер и при наличном состоянии источников обобщению не подлежат.

Правители фем, созданных в Армении, носят титулы спафарокандидата, протоспафария, анфипата, патрикия, веста, вестарха, китонита, магистра, севаста. Правители отдельных городов имеют титулы патрикия, магистра. Христофор раньше был протоспафарием, но, став стратигом Арцкэ, вынужден был довольствоваться титулом ипата, считает В. Лоран[1010]. Но в «Эскуриальском тактиконе» ипат (новый титул, носитель которого наделялся некоторыми юридическими функциями) оказывается выше протоспафария[1011], так что говорить о понижении Христофора не приходится. Фемный судья и асикрит Иоанн носил титул протоспафария.

Часть администраторов в Армении составляли пришлые греки. После покорения Болгарии многие болгары направлялись в Армению и занимали здесь высокие административные посты. К их числу относятся Аарон и его сын Феодор, Николай Хрисилий, который действовал в Беркри. Болгарские отряды в 1015 г. были направлены к Васпуракану. Отправляя болгар в Армению, а армян в Болгарию, византийское правительство преследовало, конечно, особые цели[1012]. В то же самое время среди лиц, замещавших высшие административные должности в фемах, были и местные выходцы. К числу таковых относятся Григорий Магистр Пахлавуни, Баграт Вхкаци, Григорий Бакуриан, Саргис Хайказн. Местного происхождения была фамилия Торникиев. Это, по-видимому, была уступка местным силам, оказавшимся в условиях фемного режима оттесненными, и в то же время мера, позволявшая привязать к империи известную часть местной знати. Аналогичную картину можно было видеть, например, в Южной Италии и на славянских землях, где местные аристократы становились стратигами и занимали иные высокие посты[1013].

Можно составить известное представление и об имущественном положении византийских администраторов в Армении. Они оказываются крупными собственниками. Баграт Вхкаци берется управлять фемой Иверия, отказываясь от вознаграждения. Проведя в Ани водопровод, Аарон в своей надписи подчеркивает, что он сделал это на собственные средства. Эти факты говорят и о другом. Должность дуки сама по себе доходна, и правители соглашаются вложить собственные средства, лишь бы добиться назначения и удержаться на месте. Крупными земельными собственниками были Григорий Пахлавуни и Григорий Бакуриан. Примечательно, что их владения находятся на территории вверенных им фем — Месопотамии, Иверии. Богачом был фемный судья Иверии, о котором говорилось в связи с восстанием Иванэ, сына Липарита. Об имущественном положении византийского дуки можно судить, наконец, на примере Михаила и его сына Василия — патронов Евстафия Воилы, независимо от того, был ли Михаил дукой Иверии или какой-либо другой фемы[1014].

5. Фемная администрация и местное население

Фемы, создававшиеся на аннексированных Византией. землях, призваны были осуществлять функции двоякого рода. С одной стороны, это были военные образования, состоявшие из различного рода войск, но в то же время представлявшие собой отдельные воинские единицы. Местные катепаны, дуки, стратиги выступали в поход во главе войск своей фемы, обороняли ее, и они же, по-видимому, осуществляли координацию с теми подразделениями, которые не принадлежали феме, но были ей приданы либо действовали на ее территории. В круг обязанностей фемного дуки-катепана входило не только ведение военных действий, на него падали и интендантские заботы, обеспечение фемы продовольствием и вооружением. Это хорошо видно на примере Баграта Вхкаци, который в 1064 г. вместе с Григорием Бакурианом оборонял Ани от сельджуков. С другой стороны, фема была организацией гражданской, через посредство которой местное население выполняло свои обязанности подданных империи. Будучи высшей властью на местах, фемная администрация так или иначе участвовала в политической и хозяйственной жизни данного округа. Осуществляя свои обязанности, представители фемной администрации вступали в сложные отношения с населением соответствующей фемы.

Как известно, одну из специфических особенностей фемного строя в Византии составляло привлечение к воинской повинности местного населения. Становясь стратиотами, крестьяне приобретали определенные льготы, наделялись землей, и до известного времени это способствовало усилению военной мощи империи. Но с середины X в. начинается быстрая «тагматизация» византийской армии. Фемное войско (в его классическом понимании) уступает место регулярным тагмам, состоявшим из наемников — как местных жителей, так и иностранцев[1015]. Как отражение этого процесса должна рассматриваться известная мера Константина Мономаха, распустившего пятидесятитысячное войско в Иверии и Месопотамии и взамен обложившего население этих фем налогом. Подробности, связанные с этим актом, пополняют наши сведения о внутренней жизни фемы Иверия. Скилица пишет о том, как, основав в Манганах монастырь св. Георгия, Константин Мономах тратил огромные средства, а чтобы пополнить их, прибегал ко всякого рода ухищрениям. Через посредство нечестных государственных служителей он изыскивал недозволенные источники поступлений средств. Так, он «через Льва Сервлия распустил иверийское войско, насчитывавшее около 50 тыс., и вместо стратиотов собирал в тех местах многочисленные налоги». Император, продолжает автор, прибегал и к иным недозволенным сборам[1016]. Иначе толкует эту меру Атталиат[1017]. В сражениях с сельджуками ромейские военачальники терпели поражения. Тюрки распространяли свои набеги по всей Иверии, они грабили и опустошали города и села. «Случилось же это из-за крайней жадности императора. Ведь Иверию охраняло боеспособное войско, имеющее в качестве опсония некоторые из прилежащих государственных земель. Император отнял у войска эти (земли/ и, уничтожив эту силу, не только оттолкнул собственных союзников, но и сделал их своими злейшими врагами и через них доставил противнику непобедимое пополнение».

Сходным образом рассуждает и Кекавмен. Стратиг обязан искоренять обнаруженные несправедливости, исходящие от казначеев или практоров, в особенности на границах, Ведь многие области были погублены по этой причине, немало людей перешли к иноплеменникам и привели их против ромеев. Подобное, например, случилось во времена благочестивейшего василевса Мономаха. Сервлий, отправившись по его приказу в Иверию и Месопотамию, чтобы произвести опись имущества и наложить подати, которых никогда не ведали тамошние жители в своей стране, осуществил это, так как был весьма упрям во всем, и побудил людей целыми семьями перейти к василевсу персов. Приведя его со всеми войсками в Романию, они наполнили ее тысячами бед и страданий»[1018]. Выводы, которые можно сделать на основании этих данных, сводятся к следующему.

1) В Иверии имелось фемное войско в его классическом понимании. Здесь (или поблизости? — τιαρα κειμένων) располагались государственные земли (δημοσίων χωρών), участками которых владели и доходами с которых жили стратиоты. Мы не знаем, были ли то местные жители или переселенцы. Ясно, однако, что подобное войско сформировалось в Иверии давно и успело хорошо себя зарекомендовать. В отличие от тагматиков, эти стратиоты живут собственным опсонием, они ίδίοι,ς όψωνίοις στρατευόμενοι[1019].

2) Статус этих земель император упразднил. В результате действий Льва Сервлия местное население должно было отныне не поставлять стратиотов, а выплачивать значительные налоги. В результате Иверия и Месопотамия лишились войска.

3) Эти новшества были восприняты населением с глубоким недовольством. Атталиат и Кекавмен утверждают, что жители Иверии переходили на сторону тюрок и служили в их войсках[1020].

Когда произошли эти преобразования? Ни Скилица, ни Кекавмен не содержат указующих данных. Атталиат же сообщает об этом в связи с сельджукским походом 1048 г., когда в результате роспуска фемных сил Византия не оказала должного сопротивления. Таким образом, роспуск иверийского войска произошел до первого крупного столкновения Византии и сельджуков. Миссия Льва Сервлия имела место между 1042 (приход к власти Константина Мономаха) и 1048 гг., при фемных правителях Михаиле Пасите и Катакалоне Кекавмене. Эта мера коснулась Иверии, по всей вероятности, в ее прежних границах; Великая Армения была присоединена в 1045 г., и византийские принципы фемного ополчения за столь короткий срок не могли быть внедрены.

Перед лицом сельджукской опасности новшества Константина Мономаха сыграли, безусловно, отрицательную роль. С одной стороны, фема Иверия лишилась значительных сил, которые не могли быть быстро восстановлены за счет регулярных тагм. С другой стороны, новые налоги неизбежно порождали недовольство против имперских властей, хотя византийские авторы и явно преувеличивают готовность населения Иверии сотрудничать с сельджуками. Местные авторы рисуют иную картину.

Под началом у фемных правителей были в первую очередь регулярные части, но рядом с ними могли действовать и силы, подчиненные непосредственно местным князьям. Около 1042 г. на Васпуракан было произведено нападение из Хера и Саламаста. Это нападение отразил армянский князь Хачик с сыновьями[1021]. Он действовал во главе, безусловно, собственной дружины: лишенный каких-либо византийских титулов, он не мог командовать византийскими отрядами. С грузинскими отрядами прибыл в Васпуракан князь Липарит. Их действия должны были согласовываться с задачами фемной администрации. Фемная военная администрация увязывала свои шаги с командованием регулярных войск, направленных для действий из фемы. Но здесь руководящая роль могла принадлежать прибывшим военачальникам (как это было, например, в 1044–1045 гг., когда византийские отряды из Иверии вели действия по присоединению Великой Армении; их командующий паракимомен Николай явно оттеснил Иасита).

* * *

Фемные правители были не только «генералами», но и «губернаторами» вверенных им провинций. Большое место в их деятельности занимали фискальные вопросы, снабжение, строительство и др. В гражданской сфере им приходилось вступать в контакт и сотрудничать с представителями местного самоуправления. Сведения об этом содержатся в надписи Баграта Вхкаци на западной стороне кафедрального собора в Ани, на которую мы уже не раз ссылались. Составленная на языке, весьма отличающемся от классического древнеармянского, эта надпись изобилует просторечными оборотами, но смысл ее, в общем, понятен. Милостью всемогущего господа и императора Константина Дуки, говорится в надписи, магистр и катепан Востока Баграт Вхкаци решил оказать благодеяние столичному граду Ани. Выполняя его волю, ипат Мхитар, сын Курта, спафарокандидат Грегор, сын Лапастака, и спафарокандидат Саргис, сын Артаваз/д/а, став танутэрами (յորժամ աոին զտանուտրութիւն), освободили горожан от ряда налогов. 600 модиев семенных злаков обязан доставить катепан (он же берет на себя расходы на косьбу), а прочее доставляют танутэры своим «домом». Снимаются и сокращаются также налоги при продаже живности и продуктов[1022].

Обращаясь к вопросу об административном статусе упомянутых в надписи должностных лиц — танутэров, необходимо прежде всего внести ясность в выражение յորժամ աոին զտանու ստութիւն (которое приведено в точном соответствии с его подлинным написанием, стк. 2, справа). Р. М. Бартикян, предпринявший детальный анализ начальных строк этой надписи, опровергает общепринятую точку зрения, согласно которой в приведенной выше фразе говорится о танутэрах, принявших «танутэрство», — զտանուտէրո ւթիւնս или զտանուատ(ե)րութիւնս. По его мнению, наличное написание соответствует действительной структуре слова. Танутрутюн, полагает исследователь, — это композит, отличающийся от танутэрутюн, он означает налог на дом и соответствует греч. 'ενοίκυον, который, по мнению Р. М. Бартикяна, также был налогом, уплачиваемым владельцем дома, а не арендной платой (Бартикян, 1968). Это толкование вызвало возражение С. А. Авакяна, который показал, что композит танутрутюн ирреален, он не согласуется с нормами армянского словообразования. Графическое оформление танутерутюн (соотв. танутэрутюн) в том виде, в каком оно содержится в надписи, вполне закономерно, эпиграфика изобилует примерами опущения гласного без титла[1023]. Следует думать поэтому, что и в разобранной фразе, и ниже (տանուտէրքն) речь идет об анийских танутэрах, об институте «танутэрства»[1024]. Но каково было его реальное содержание?

Танутэры выступают в роли представителей местного самоуправления, они берут на себя определенные хозяйственные заботы. В этом смысле они являются предшественниками анийских патронов (в определенных значениях этого емкого термина, касающихся местного самоуправления)[1025]. Возможно, они представляли свои городские районы. Все трое — местные, армяне, хотя они и носят византийские титулы ипата и спафарокандидата. Но, несмотря на византийскую титулатуру, сам институт, по-видимому, восточного происхождения. Вполне возможно, что некоторую аналогию нашим танутэрам следует видеть в городских раисах «мусульманских» городов, которые также могли быть представителями своих кварталов[1026].

В надписи Баграта Вхкаци термин катепан фигурирует дважды: в начале надписи, в сочетании «катепан Востока», и ниже, в связи с выдачей 600 модиев семян («катепан, кто бы он ни был, пусть выдаст 600 модиев»). В. Н. Бенешевич полагал, что во втором случае катепан — лицо, отличное от Баграта Вхкаци и вообще не относящееся к византийской администрации. По его мнению, этот катепан, подобно мутасибу надписи Аарона (см. ниже), является представителем горожан перед византийским правителем. Подобные воззрения высказывали и другие ученые. Основной довод сторонников этой точки зрения сводится к тому, что катепан Востока Баграт Вхкаци не мог давать распоряжения своим преемникам. Но в таком случае еще меньше оснований ожидать, что он мог давать распоряжения катепану как лицу, подчиненному его, Баграта Вхкаци, преемникам! Идея двух катепанов в одной надписи неубедительна: если бы речь шла о двух разных должностях при полной омонимии термина, двойственность бросалась бы в глаза уже современникам этой надписи. С другой стороны, нет ничего невероятного в том, что, представляя имперскую администрацию, Баграт Вхкаци оглашает решение, обязательное не только для него самого, но и для его преемников[1027].

Но то качество, которым В. Н. Бенешевич ошибочно наделяет катепана, вполне подходит мутасибу надписи Аарона. В числе прочих послаблений Аарон освободил горожан он налога г ют, который вносил мутасиб, говорится в этой надписи. Этот термин является, конечно, армянской транскрипцией араб. мухтасиб. В мусульманских городах мухтасиб ведает хисбой, т. е. надзирает над рынками и следит за правильностью коммерческих сделок[1028]. Анийский мутасиб, вероятно, играл сходную роль[1029]. В Судебнике Мхитара Гоша говорится, что князья «должны иметь также надсмотрщиков, которые должны постоянно преследовать подделывателей мер и весов, дабы торговцы не позволяли себе какого-либо мошенничества»[1030]. Нам важно отметить, что он был лицом, сотрудничавшим с византийской администрацией, стало быть, неким посредником между нею и местным населением. В этом смысле он может рассматриваться в одном ряду с танутэрами. К этой же категории относит С. А. Авакян и тех ишханаворов, которые ходатайствовали перед Аароном о снятии гюта[1031]. Контекст надписи, однако, заставляет думать, что под ишханаворами разумеется местная городская знать[1032], которая в других случаях обозначена глхаворй калаки[1033].

Три ацийские надписи, высеченные от имени Аарона, Баграта Вхкаци и Иоанна Монастыриота, являются, по существу, единственным источником, проливающим свет на деятельность византийских правителей. «Для историков права и особенно хозяйства древней Армении, — писал В. Н. Бенешевич, — надпись Баграта должна будет служить долгое время не источником света для объяснения неизвестных явлений, а предметом внимательного изучения, обещающим в награду за труд богатые результаты, но требующим обширной подготовительной работы в различных отношениях»[1034]. Приходится констатировать, что за десятки лет, прошедших после опубликования исключительно важного исследования выдающегося византиниста и кавказоведа, остается все еще немало темных мест, ожидающих истолкования.

Из надписи Аарона явствует, что, прибыв в крепость Ани, новый правитель надстроил все ее стены, воздвиг башни из груд камней и оснастил прочным укреплением (7)[1035]. Щедро расходуя собственные средства, Аарон через многие труды провел в Ани изобильную воду[1036]. В результате раскопок Н. Я. Марра в Ани были обнаружены в большом количестве глиняные водопроводные трубы, на большом протяжении прослежена магистраль. Ни одна из находок, однако, не может быть с уверенностью отнесена к водопроводу Аарона.

Иоанн Монастыриот также занимался строительной деятельностью. При нем было подновлено какое-то строение или строения — ΑΝΑΚΑΙΝΙΣΘΗ (σαν?|.

Прочие мероприятия тесно связаны с налогами, которые выплачивали — прямо или косвенно — империи ее новоиспеченные подданные. Эти меры сводятся к следующему.

1) Аарон доставил в Ани златопечатную грамоту императрицы Феодоры (1055–1056) об освобождении от пахтов на дома этого города и от тастака, что выплачивали из года в год в размере 8 литров. Пахт, конечно, транскрипция византийского пакта, который, кстати, и в греческом мог быть оформлен не только πάκτον, но и πάχτον[1037]. Этот термин фигурировал, бесспорно, и в греческом тексте грамоты. Природа пакта недостаточно ясна.

В «Трактате об обложении» пакт входит в государственный налог, выплачиваемый деревней. Пакт упоминается в перечнях налогов, которые снимаются грамотой об экскуссии. Держатели в одной из деревень уплачивают Евстафию Воиле 80 номисм пакта. Пакт мог взиматься за аренду мельницы или рыбного садка[1038] и др. Ситуация, аналогичная той, которая засвидетельствована в надписи Аарона, в византийских источниках не встречается. Но поскольку термин греческий, а не армянский, поскольку он оставлен без перевода, следует думать, что и связанное с ним понятие было не местным, а привнесенным. Оказавшись подданными империи, анийцы за свои дома выплачивали налог, который назывался пактом, и теперь Феодора объявляла о снятии этой подати. Налог на дома выплачивался и в исконных областях империи, но там он назывался иначе[1039].

Наряду с пактом анийцы освобождались и от уплаты тастака, общая сумма которого составляла 8 литров. Н. Я. Марр считал возможным произвести это наименование от персидского[1040]. В. Η. Бенешевич толковал этот термин как «десятину». Согласно Ст. Малхасянцу, тастак означал «четвертину» и был натуральной податью, составлявшей четверть урожая[1041]. К сожалению, не только этимология, но и реальное содержание термина не поддается более или менее точному определению[1042]. В XI в. этот термин встречается шесть раз[1043]. Это надписи 1008–1014[1044], 1013[1045], 1028[1046], 1041[1047], 1044[1048] годов и надпись Аарона. В трех случаях упомянут в одном ряду с харком (1013, 1014, 1041 гг.), один раз с пактом (1055–1056 гг.), а в двух случаях он фигурирует самостоятельно (1028 и 1044 гг.). Дважды взнос тастака аннулируется царской властью (1014 и 1028 гг.), в 1013 г. игумен монастыря в Хоромосе добивается снятия тастака, в надписи Аарона эта подать снимается в соответствии с хрисовулом Феодоры. В 1044 и, по-видимому, в 1041 гг. тастак передается храму. В одном случае тастак взимается с жителей Ани, в пяти — с сельского населения (Хоромос, Текор, Ереройк, Аламн, Бюракан).

В Ани этот налог вносился в денежной форме — 8 литров, или 576 номисм. На основании этих данных можно прийти к выводу, что тастак был не только налогом, но и частной рентой, которую можно было передать храму. К сожалению, более точному определению при столь ограниченном количестве исходных данных тастак не поддается.

Как было показано выше, в конце надписи Аарон сообщает об отмене гюта в размере 2 литров, которые поступали от мутасиба. М. Броссе переводил это слово «le prelevement», В. Н. Бенешевич — «взыскание»[1049], в действительности же здесь названа какая-то подать[1050]. Поскольку взнос ее происходит через мутасиба, можно предположить, что речь идет о налоге с купли-продажи. Подобного рода льготы упомянуты и в надписи Баграта Вхкаци.

2) Действуя от имени императора Константина Дуки (1059–1067) и через посредство танутэров, Баграт Вхкаци освобождает анийцев от вецкэ кора, сайли, ками и ангариона. Баграт постановляет, что отныне катепан выдает 600 модиев семян и берет на себя расходы на косьбу, остальное же обеспечивают танутэры («остальное танутэры пусть производят своим домом»). В переводе В. Н. Бенешевича имеются неточности — вецкэ кор он переводит как «шестой кор». В действительности вецки означает шестерку рабочих быков и плуг, который тянет такая упряжка[1051]. Кор — обычное наименование отработочной повинности, но Ст. Малхасянц отмечает и более узкое его значение — бесплатная работа яремного скота на помещичьей земле[1052]. При всех обстоятельствах в надписи Баграта говорится об отработках с трехпарным плугом. Далее, զընծէրլոյն армянского текста означает косьбу, а не посев[1053]. Сайли — извозная повинность, от арм. сайл — арба. Ками — молотилочная отработка, от арм. кам — молотильная доска, усаженная снизу камнями. Ангарион же — известная византийская ангария, которая означала обслуживание ведомства почты, но также и барщину вообще[1054]. Ниже попытаемся выяснить, какие именно отработки имелись в виду в надписи Баграта.

Далее в надписи говорится о выдаче 600 модиев семян. Модий — мера сыпучих тел, которая варьировалась очень значительно. Считалось, что одним модием семян можно засеять один модий земли. Модий как земельная мера также варьировался, поэтому перевести 600 модиев на современное исчисление, представить себе размеры соответствующей земли и подсчитать возможный урожай — задача неразрешимая. Но суть мероприятия поддается, как мне кажется, осмыслению.

Совершенно очевидно, что надпись Баграта Вхкаци касалась действий, связанных с обработкой земельной площади и снятием урожая. Жители Ани освобождались от обязательных отработок, и теперь катепану — по-видимому, с помощью наемной силы — предстояло обеспечить доставку семян, обработку почвы, косьбу, обмолот. В списке этих работ, названных поименно, фигурировал также ангарион. Помимо перечисленного в полный цикл сельскохозяйственных работ входит также помол. Видимо, именно эту барщину предполагал ангарион.

Урожай с засеянных 600 модиев предназначался, по-видимому, в качестве довольствия дислоцированным в феме войскам. Но так могла быть обеспечена лишь часть будущих запасов. Остальное должны были поставить танутэры. Кекавмен рекомендовал иметь запасы зерна на пять-шесть лет — для потребления на месте и для поставок императорскому двору[1055].

3) Заключительная часть надписи Баграта Вхкаци касается снятия ряда пошлин — бажа. Общий смысл этой части надписи более или менее ясен, но некоторые детали продолжают оставаться загадкой. Причина тому не только недостаточность наших познаний, но и ошибки, которые допустил резчик в заключительных словах. Снятия сводятся к следующему:

а) аниец, будь он верхом или в арбе, пошлины не платит (баж свободен);

б) если аниец покупает себе скот на убой, пошлины он не платит;

в) аниец с поклажей թամթէնցավ[1056] на плечах платит половину бажа. Объяснению не поддается. М. Броссе полагал, что речь, возможно, идет о хлопке, по созвучию с «бамбак». Полное освобождение от той же пошлины —զշալակաւոո ջաժէ — содержится в надписи Смбата II Багратуни от 987 г.[1057]

г) «И в капиче давали за дахекан 6 драмов, теперь пусть дают 4, а 2 свободны'* — таков дословный перевод В. Н. Бенешевича. Капич — мера сыпучих и жидких тел. Речь идет, по-видимому, о продаже продуктов, которые измерялись капичами, причем каждый дахекан продажной цены облагался пошлиной ранее в 6, а затем в 4 драма;

д) как за крупный, так и за мелкий скот мясник платит лишь половину пошлины:

е) ի նստո ինկարլէն[1058] 600 драмов свободны. Не только детали, но и общий смысл фразы непонятен.

Эти меры созвучны тем, которые были приняты несколько лет назад Аароном относительно гюта.

Таким образом, мы видим, что в течение нескольких лет византийское правительство (по представлению, конечно, местной администрации) внесло существенные изменения в фискальную политику, проводимую в Ани. Все эти меры направлены на ослабление податного гнета — сокращаются или снимаются налоги и разные формы барщины, сокращаются или снижаются пошлины. Эти перемены имели место после того, как Византия дважды — в 1048 и 1054 гг. — потерпела крупные поражения в борьбе против сельджуков. Сельджукские удары неизбежно должны были обрушиться и на Ани. Стремясь оживить реактивные силы в столице Иверии, обеспечить экономическое процветание и тем самым создать надежный оплот против сельджуков, империя вынуждена была пойти на значительные уступки местному населению. Но эти меры не смогли сыграть решающей роли в византийской обороне. Через какое-нибудь десятилетие византийское сопротивление было окончательно сломлено, а фемы в Армении оказались под властью мусульманских правителей.

* * *

Византийское владычество в Армении распространилось на области древней цивилизации и культуры, области со сложными и устойчивыми социально-экономическими отношениями. Даже нивелирующая сила Византийской империи не могла разрушить эти устои и привести их в точное соответствие с имперским правопорядком. Следует помнить также, что Великая Армения входила в состав Византии не более 20 лет, причем на эти годы пало сельджукское нашествие. Набеги сельджуков неизбежно должны были приостановить хозяйственные реформы, если таковые и планировались. Тем не менее какие-то новшества, безусловно, внедрялись, но исследование этой проблемы наталкивается на исключительную скудость источников; сведения приходится подбирать буквально по крохам. Все же сравнительный анализ греческих и армянских источников, в частности правильное осмысление армяно-византийской терминологии, позволяет и здесь прийти к более или менее определенным выводам.

В этой связи большой интерес представляет армянская надпись 1051 г., высеченная на южной стене церкви Богоматери в Кечаройке (ныне Цахкадзор, в 40–50 км к северу от Еревана). Надпись располагается над окнами, занимает 6 строк, сохранность хорошая, чтение особых трудностей не представляет.

Надпись публиковалась четыре раза[1059]. Адекватно текст воспроизведен лишь в последней из поименованных публикаций, в известном «Атласе армянской палеографии», изданном Гарегином Овсепяном. Перевод надписи выполнен соответственно чтению Г. Овсепяна:

«В пятисотый год нашего торгомова счисления, в царствование святого и самодержавного императора Констандина Мавнумаха был доставлен сей златой перстень, через который (զոր) могучий, доблестный и благочестивый Григор Магистр, китавнит и дука Васпуракана и Таравна, Аршакид и Хайказн, многими трудами освободил (ազաաեալ էր) великие и славные свои церкви. И ничего (взамен) он не требует, но только творить молитвы святому и самодержавному императору Констандину, а с ним рабу Христову — Григору и чадам его.

И учредил память в церквах Кечаройка — пока Магистр здравствует, пусть каждую субботу поминают Хасана неукоснительно, а после кончины Магистра поминают (его самого) неукоснительно. Итак, если кто-либо попытается перечить этому непреложному постановлению — из настоятелей ли, ишханов или (простых) священнослужителей, таковой пусть будет проклят 318 патриархами и разделит участь Иуды и убивших господа иереев.

И написано это нами — Йованэсом, божьей благодатью епископом Бджни и святым и великим отцом Барсэлом. Если кто посмеет повредить эту надпись, на него пусть падет страшное проклятие святого просветителя Григория, и всех святых, и наше. Благословенны выполняющие повеление этой надписи! (разрядка моя. — К. Ю.)».

Подлинное написание начальных слов — ի ՀինզՀարիւր երրորդի ամի, однако уже Г. Овсепян допускал, что второе из высеченных рядом ի лишнее. В таком случае надпись датируется 500-м г. торгомова, т. е. армянского, летосчисления, что соответствует 9 марта 1051 — 8 марта 1052 г. Климатические условия Кечаройка подсказывают, что надпись могла быть высечена в теплые месяцы 1051 г.[1060].

Упомянутый в надписи Григорий Магистр — ученый-энциклопедист и писатель, политический и военный деятель, принадлежавший к могущественному феодальному роду Пахлавуни. Пахлавуни полагали себя потомками Григория Просветителя.

По происхождению Григорий Магистр принадлежал к тому слою армянской знати, на который стремилось опереться византийское правительство. Буквально все представители фамилии Пахлавуни были отмечены какими-либо византийскими титулами. Еще до отбытия в Месопотамию Григорий уже имел титул магистра[1061]. Впоследствии он стал китонитом[1062], вестом[1063] и вестархом[1064]. Автор «Жития Нэрсэса Благодатного» рассказывает о том, как Григорий посетил Константинополь, был принят императором, одолел в спорах греческих философов[1065]. На Востоке он был дукой нескольких фем, в письме, адресованном Гагику II в то время, как тот был уже в изгнании, Григорий именует себя тэром Васпуракана, Тарона, Маназкерта, Арчэша, Беркри, Месопотамии, магистром Мономаха, вестом и дукой[1066]. В своей карьере Григорий пошел далеко и в середине XI в. стал главным посредником между византийским правительством и населением армянских земель, включенных в состав империи. Нет ничего неожиданного в том, что именно Григорий, «китонит и дука Васпуракана и Тарона», осуществляет волю императора, изложенную в «Златом перстне».

«Златой перстень», конечно, технический термин. Это не что иное, как златопечатная грамота, византийский хрисовул. Согласно Аристакэсу Ластивертци, Григорий Магистр получил деревни и города в феме Месопотамия буквально через грамоту и «Златой перстень»[1067]. В своей надписи магистр Аарон оповещает население, что он «доставил грамоту освобождения, (скрепленную) златым перстнем». Свое XLIV послание настоятелю Мармашэнской обители, озаглавленное «Отцу Состинэсу касательно златого перстня» (յաղագս ոսկի մատանւոյն), Григорий начинает словами: «Вот, высылаю грамоту с вестями, несущую на себе пышную царскую печать, (наложенную) драгоценным арабским камнем — из царского дворца, записанные цветисто и нарядно, особым образом и подписанные искристыми, пламенного цвета красными чернилами императорские строки, которые никогда не увянут и не иссякнут!»[1068]. По словам Григория, эта грамота составлена по совету благомыслящих лиц из синклита, и вот Мономах высылает ее — «могущественное слово, снабженное златой печатью». Это послание — как бы параллель нашей надписи. Григорий сообщает Состинэсу, что труды его увенчались успехом. В грамоте воздается хвала всемогущему, который не дал угаснуть лампаде веры. «Но не только это. Сие — златой перстень о весте, патрикии и протоспафарии; он (император. — К. Ю.) выслал моим братьям пять славных титулов (այլ և վէստ և պատրիկ և պոտաւսպաթար ոսկի մատսւիի, Հինզ իշխանութեանս փառս առաքնաց եղբարցս իմ)». Император сделал это через посредство благочестивого ректора (имя которого не называется) и его, Григория. Далее Григорий еще и еще раз напоминает о своей роли в получении хрисовула и просит настоятеля либо самому явиться, либо выслать «братьев», чтобы принять «златой перстень» (զատկի մատանիս)[1069].

Итак, упомянутый в надписи «Златой перстень» — это византийский хрисовул, которым Константин Мономах жаловал «освобождение» церквам Кечаройка. Событие настолько значительное, что бджнийский епископ Йовханнэс счел себя вправе высечь надпись по этому поводу (Кечаройк, очевидно, входил в его епархию). Чтобы не возвращаться более к частностям, отметим, что упомянутые в надписи Йовханнэс и Барсэл известны только по данному тексту.

Что касается Хасана, то это, возможно, отец другого магистра — Григория, оставившего надпись от 1003 г. на той же южной стене церкви Богоматери в Кечаройке. Хасан, как и его сын, принадлежал, по-видимому, к тому же роду Пахлавуни[1070].

Привилегия, жалованная Константином Мономахом, сводится к «освобождению» церквей Кечаройка. Речь идет, разумеется, об освобождении (полном или частичном) от государственных налогов и юдатей. Примеры подобного осмысления терминов «азат» — «свободный», «азатем» — «освобождать», «азатутюн» — «свобода» подобрать нетрудно. «Итак, сыны свободны», — говорит Иисус, имея в виду свободу от податей[1071]. Не останавливаясь на контекстах из нарративных источников[1072], обратимся к надписям, которые датируются X–XI вв. В надписи от 901 г. автор оповещает иереев об освобождении от царских налогов —ազատ արարի[1073]. Царь Смбат II в надписи от 987 г. освобождает от торговой пошлины — ազատեցի զշալակաԼոր րաժէ[1074]. Царь Гагик I в надписи от 992 г. освобождает население от барщины — ազատեալ եմ[1075]. Жена Йовханнэса-Смбата освобождает жителей Ереройка от тастака — ազատեցի զԵրերվաց թաստակս Гагик II в надписи от 1041 г. освобождает от налогов жителей Мрэна — ազատեալ եմ [1076]. В надписи магистра Аарона говорится о хрисовуле: բերի ոսկի մատանեաւ զիր ազատութեան. Наконец, в надписи Баграта Вхкаци снятие налогов также трактуется как «освобождение» — և ազատեցի զվեցկէ կոո և զսայլ и т. д.

Наряду с приведенными терминами «освобождение» может быть выражено глаголами թողում, խափանեմ[1077].

Таким образом, в Армении, так же как и в Византии, «свобода» могла означать освобождение, полное или частичное, от государственных налогов и податей[1078]. Льготу именно такого характера жалует Константин Мономах церквам Кечаройка в хрисовуле, упомянутом в надписи 1051 г. Характер же документа, время и обстоятельства его издания — все это наводит на мысль о родстве его с обычной экскуссионной грамотой. Как отмечал еще К. Н. Успенский[1079], самое существо экскуссионного пожалования построено в двух формулах: 1) Έξκουσσευ-θησονται δέ καί από ηιτάτων — «освобождаются от постоя и 2) διό παρεγγυόμεθα καί πάντας έξασφαλιζόμεθα άπό τε των κατά καιρούς σακελλαρίων — «посему мы возвещаем и обеспечиваем (ограждаем) всех от сакеллариев на все времена…». Глагол έξκουσσεύω — технический термин, он фигурирует в преобладающем большинстве грамот, жалующих экскуссию, и означает освобождение от податной зависимости. Среди этих грамот встречаются оформленные таким образом, что можно говорить не только о родстве с ними, но и тождестве упомянутого в надписи хрисовула об «освобождении». Так, в сигиллии Константина Мономаха от того же, 1051 г., пожалованном хиосскому Новому монастырю, говорится, что император признал право собственности на монастырь Калофикии и подарил монастырю 24 парика. В дальнейшем было подтверждено, что эти парики навсегда получают полную свободу и экскуссию, им не угрожают насилия и «новшества», они свободны от всех казенных повинностей[1080]. Из контекста явствует, что термин «свобода» и «экскуссия» (έλευθερίας τιάσης καί έξκουσσείας) фигурируют в качестве синонимов.

Определение, данное упомянутому в надписи документу, показывает, что экскуссия, которая в XI в. уже широко распространилась в Византии, начала проникать и в присоединенную к империи Армению. Разумеется, данные надписи слишком ограниченны, чтобы рассмотреть экскуссию во всех подробностях или хотя бы выявить определенные ее черты на армянской почве. Однако если «Златой перстень» надписи — не что иное, как экскуссионная грамота, то, с известными оговорками, мы вправе предположить, что суть экскуссии существенных изменений в Армении не претерпела.

Экскуссии посвящена немалая литература, этот институт относится к числу сравнительно хорошо изученный[1081]. Византийская экскуссия «обычно отождествляется с западноевропейским иммунитетом»[1082], и делается это, надо сказать, с основанием. Представление о западноевропейском иммунитете как институте, оформляющем феодальные права на внеэкономическое принуждение, прочно вошло в нашу науку. В этом аспекте родилась новая по существу проблема — проблема отношений между владельцем иммунитетной грамоты и подвластными ему крестьянами. Подобное представление об иммунитете было с успехом перенесено и на византийскую почву; экскуссионная грамота рассматривается как документ, отражающий отношения не только между государством и иммунистом, но и между иммунистом и его париками. Таким образом, если к экскуссии — иммунитету подходить как к специфическому феодальному институту, то в нем следует выделить моменты, связанные, с одной стороны, с господством-подчинением, с другой — со способностью подчиненных создавать и обеспечивать себя средствами собственного существования. Иммунитет позволял феодалу реализовать санкционированные государством права на ренту и одновременно на личность непосредственного производителя, парика. Это обстоятельство важно подчеркнуть, потому что далеко не всякая экскуссия является иммунитетом. Из этого понятия надо исключить, например, податные льготы, которые Юстиниан II распространил на пожалованные им же церкви св. Димитрия солеварни[1083]. По мнению А. Грегуара, эдикт Юстиниана II является прототипом бесчисленных, становящихся все более и более многословными документов, подтверждающих всякого рода иммунитеты монастырям ('εξκούσσει,α)[1084]. Но можем ли мы говорить о феодальном иммунитете в случае, когда нам неизвестно, кто работал на солеварне и каковы были отношения между работниками и господами? Возможно, что на солеварне трудились наемные — мистии[1085], тогда налоговая льгота не могла влиять на отношения господства и подчинения. Не исключено, что сами монахи добывали и перерабатывали соль, и тогда податная экскуссия (этого термина, правда, в эдикте нет) далека от подлинного иммунитета.

Не является иммунитетом в интересующем нас смысле экскуссия на суда[1086], самовольное освобождение, «самоосвобождение», если можно так выразиться, влахов и болгар от уплаты налогов Лавре[1087] и ряд других случаев, когда податная или иная льгота не регулирует отношений господства-подчинения.

Экскуссия является актом милости императора, оформляется императорским хрисовулом или (реже) документом, исходящим от высшего должностного лица. Во всех случаях государство поступается своими непосредственными выгодами в пользу отдельного лица, что создает своеобразные отношения между центральной властью и иммунистом. С другой стороны, экскуссионная грамота, каков бы ни был характер перечисляемых в ней льгот, призвана удовлетворить в первую очередь экономическую заинтересованность иммуниста, заинтересованность в ренте, источником которой является труд зависимых или становящихся зависимыми крестьян. Византийская экскуссия X–XII вв. не обеспечивала полной экзимированности поместья, не всегда передавала иммунисту всю сумму выплачиваемых крестьянами налогов. «И все-таки при всей ограниченности экскуссия способствовала дальнейшему формированию феодальных порядков: освобождая феодала от необходимости платить налоги за своих зависимых людей, экскуссия прежде всего расширяла права феодала; она избавляла, далее, его владения от обременительных поборов в пользу фемных судей, податных сборщиков и их прожорливой свиты; наконец, пожалование экскуссии имело принципиальное значение — оно превращало поместье в привилегированное, выделяло его из общей массы обязанных всеми родами повинностей земель»[1088].

Как было сказано, экскуссия была институтом, оформлявшим прежде всего отношения господства-подчинения. В Византии этот институт сложился в условиях, когда частная форма эксплуатации непосредственных производителей на земле все больше и больше вытесняла государственную, в условиях разрушения общины, наступления на мелкую земельную собственность, постепенного закрепощения крестьян. Подобные процессы протекали и в Армении XI в., но начались они задолго до византийского владычества. В IX — Х вв. создаются независимые армянские государства, где ведущая роль принадлежит новой феодальной знати. Правда, говорить о полном и повсеместном исчезновении старой родовой знати — нахарарства[1089] — не приходится: у кормила Анийского и Васпураканского царств встали Багратиды и Арцруниды, в Тароне правили отпрыски Мамиконеанов, а начало роду Пахлавуни положил один из потомков Камсараканов. Но тон задавали новые феодальные фамилии, которые обрели силы в условиях новой, пусть не всегда устойчивой, армянской государственности. Новая знать утверждала свои права владения землями упраздненных нахарарских родов, утверждала свою власть над крестьянами, обрабатывающими эти земли. Ширилось также церковное и монастырское землевладение. Тарой, Васпуракан, Ширак, Вананд вошли в состав Византии, когда эти процессы достигли своей полной зрелости. Иммунитет в Армении, засвидетельствованный нашей надписью, вполне согласуется с исторической действительностью не только середины XI в., но и значительно более продолжительного времени. Следует думать, что в этом документе имелась в виду, как и в Византии, экскуссия крестьян, обрабатывавших земли кечаройских церквей и становящихся подвластными этим церквам, в то время как грамота трактовалась как отвечающая интересам прежде всего церковной братий. В таком случае эта грамота, как и в Византии, оформляла отношения господства-подчинения. История аграрных отношений в Византии X–XII вв. сохранила множество подробностей, относящихся к подобного рода актам, но распространять их на данный случай при скудости материала было бы опрометчиво.

Явления, сходные с описанными, наблюдаются и в современной событиям Грузии. Так, сигель грузинского царя Баграта IV (1027–1072) от 1058 г. — не что иное, как иммунитетная грамота, формуляр которой восходит к византийскому образцу — экскуссионному хрисовулу или родственному по назначению документу[1090]. Близка этому сигелю и грамота преемника Баграта IV — Георгия II от 1072 г., жалующая иммунитет Шио-Мгвимской пустыни[1091]. К этому же ряду относится дарственная грамота католикоса Мелкиседека мцхетскому храму Свети-Цховели[1092]. Грамота датируется 1020 г. Как и следовало ожидать, в Грузии подобные документы исходят от местных правителей, в то время как документ, доставленный Григорием Магистром, подписан и скреплен печатью византийского императора. Суть дела от этого не меняется: сложившиеся и в Армении, и в Грузии общественные отношения нуждались во внедрении такого института «внеэкономического принуждения», как иммунитет. В этой связи уместно вспомнить слова Н. Я. Марра: «В Армении был настолько родственный, если не тождественный, с грузинским феодальный строй, что исследователь армянской жизни может смело пользоваться грузинскими богатыми документальными материалами для оживотворения тех отрывочных летописных данных, которые можно черпать в армянских источниках»[1093]. С тех пор, разумеется, наука далеко шагнула вперед, и наряду с общностью мы можем выявить и безусловные различия в социальном развитии грузин и армян. Однако идея эта не утратила своего научного значения, и новых результатов следует ожидать, в частности, при параллельном изучении армянских, грузинских, кавказско-албанских и, конечно, византийских институтов.

* * *

Византийские администраторы в Армении в X–XI вв.[1094]

Иверия и Великая Армения

Глава VI

Армения и сельджукское завоевание[1095]

Контакты между армянами и тюркоязычными народами начались задолго до сельджукского нашествия. Тюркского происхождения были хоны (или гунны — собирательное наименование), которые обитали в горах Кавказа. В 30-е годы IV в. хоны участвуют в походе царя мазкутов Санэсана в Армению[1096]. В походе армянского царя Аршака II в Иран участвуют союзные отряды хонов и алан[1097]. В армянских источниках хоны фигурируют также под названием «хайлндуры» (последних отождествляют с оногурами). Армянские подразделения участвуют в. кампаниях персидских царей против хионитско-эфталитских государств Средней Азии. Хиониты — этническое образование гунно-тюркского происхождения[1098]. В «Армянской географии» племенное объединение савиров называется также «царством хонов»[1099].

В VI в. гунны сходят с исторической арены, уступив место булгарам, суварам (они же савиры, субары, сибиры), аварам и хазарам. Полагают, что эти племена входили прежде в гуннскую федерацию, но их собственные имена были перекрыты общим именем «хун»[1100]. Сведения об этих племенах содержатся и в армянских источниках, армяне общались с ними в той или иной форме[1101]. Первоначальное проникновение тюркских элементов в Малую Азию и на Балканы в IV–VII вв., полагает Д. Е. Еремеев, носило эпизодический характер и не оставило следов в этнической истории Малой Азии. Проникавшие сюда тюркские элементы быстро поглощались местным этносом, ассимилировались и растворялись в нем[1102].

Более массовый характер носило переселение тюрок в VIII — Х вв. В VIII в. почти все переселившиеся в Переднюю Азию тюрки приняли ислам. Аббасиды широко привлекали их для несения военной службы на границах. В Анатолию прибывали тюрки из Ферганы, Балха, Хорезма, Самарканда и Герата. Поселения этих гази, борцов за веру, были сосредоточены в районах Тарса, Аданы, Марата, Мелитины, Хлата, Маназкерта, Эрзерума[1103]. Эмиры пограничной полосы выбирались из вождей тюркских племен. Один из них, Буга, в 852–855 гг. возглавил карательную экспедицию в Армению, которая сопровождалась избиением местного населения. Буга увел с собой цвет армянской знати.

Если в VIII — Х вв. армяне сталкивались с тюрками, навсегда оторвавшимися от своей исторической родины и обосновавшимися в различных районах Халифата, то в XI в. до Армении начинают доходить волны той бури, которая охватила массы среднеазиатских кочевников. Сложные процессы общественного развития среднеазиатских тюрок привели к созданию государства сельджуков в Средней Азии, которое очень скоро, в течение нескольких десятилетий, разрослось до могущественной державы на покоренных территориях Ирана, Закавказья, Малой Азии.

Сельджуками принято называть тюрок, которые группировались вокруг племенных вождей, затем султанов из рода Сельджука[1104]. Сельджук и его преемники принадлежали к племени огузов; огузы в источниках называются также туркменами. При этом название «туркмен» появляется главным образом в ареале расселения огузов, принявших ислам[1105]. В армянских источниках они фигурируют как турки, но некоторые авторы, как, например, Аристакэс Ластивертци, стремясь остаться в пределах классической лексики, называют тюрок персами.

В Хв. сельджуки кочевали у низовий Сырдарьи, занимаясь скотоводством, которое могло сочетаться и с земледелием. Основное богатство составляли громадные стада овец, у отдельных богачей число их доходило до 100 тыс. голов. Экстенсивное развитие скотоводства требовало новых пастбищ, и это обстоятельство было одной из причин, заставлявших кочевников вторгаться в пределы соседей. Земледельческое же хозяйство имело натуральный характер и едва обеспечивало нужды собственного потребления, считает С. Г. Агаджанов[1106]. Сельджуки находились на невысоком уровне общественного развития. Существовал институт ябгу — так назывался верховный правитель Огузского государства в X–XI вв. Известен ряд терминов, относящихся к государственным должностям. В эту эпоху формировалась налоговая система. Но реальная власть принадлежала отдельным племенным вождям, к числу которых относились и Сельджукиды.

Родоначальник Сельджукидов Сельджук Ибн Дукак происходил из рода Кынык. Он был военачальником — слбаши — при огузских ябгу. Сельджук принял ислам и нe раз оказывал военную помощь Саманидам. В конце X в. в Средней Азии образуется государство кочевников под главенством Караханидов. Махмуд Газневи, который объединил под своей властью Восточный Иран и часть Индии, стремился приостановить дальнейшее усиление Караханидов. Сельджуки в это время переселились в Мавераннахр (область между Сырдарьей и Амударьей).

Огузы всячески пытались укрепиться на культивированных территориях. Махмуд Газневи стремился воспрепятствовать этому, но безуспешно. В 1030 г. Махмуд Газневи скончался, трон перешел к его сыну Масуду. При нем Сельджукиды нанесли Газневидам последний удар. В 1034 г. внуки Сельджука, Мухаммад Тогрул-бек и Дауд-Чагры-бек, потребовали у Масуда новых пастбищ. Султан заключил с ними договор и в качестве вознаграждения за военные действия против тюрок-немусульман уступил им в Хорасане ряд территорий. Но это лишь раздразнило аппетиты кочевников. Сельджукиды объявляют себя независимыми, в 1037 г. они выбивают в Мерве монеты с именем Дауда, в 1038 г. — с именем Тогрул-бека. Тогрул-бек становится первым сельджукским султаном (1038–1063). Сельджукиды не прекращают своих набегов, в 1040 г. в битве при Денданакане Масуд терпит полное поражение, и Хорасан оказывается под властью Сельджукидов. С этого момента Сельджукиды широким фронтом двигаются на запад[1107].

Несмотря на то что армяне, как было сказано, издавна соприкасались с тюркскими народами или отдельными их представителями, набеги, начавшиеся в XI в., а затем и само сельджукское нашествие были восприняты как совершенно новое явление, неизвестное в прошлом. Как было сказано выше, важную роль в переселении Сенекерима Арцруни в Византию сыграл тюркский набег на Васпуракан, предпринятый в 1016 г. Вот как описывает это событие Матфей Эдесский: «Когда армянское исчисление достигло 465 года (17 марта 1016 — 16 марта 1017 г.), проснулся страшный гнев божий (и излился) на весь христианский народ и на поклоняющихся святому Кресту, ибо пробудился губительный вишап со своим смертоносным огнем и поразил верующих во святую Троицу. В этот год заколебались основы (здания), воздвигнутого апостолами и пророками, ибо налетели крылатые звери и засверкали над всем миром верующих во Христа. Это — первый выход кровожадных зверей. В эти дни составлялась рать из племени неверных, которые зовутся турками, и они вступили в Армянскую страну в гаваре Васпуракан и, безжалостно предав острию меча, перебили верующих во Христа!»[1108]. Следующий тюркский набег произошел в 1021 г. Комбинируя данные Вардана и Матфея Эдесского, можно прийти к выводу, что тюрки, двигаясь через Нахчаван и Двин, дошли до Нига, до замка Бджни[1109].

Оба эти набега совершили племена, которые не принадлежали или, во всяком случае, уже не принадлежали к сельджукскому объединению[1110]. Однако события в Средней Азии развивались таким образом, что сельджуки неизбежно должны были появиться на территории своих западных соседей. В средней Азии сложилась напряженная обстановка, когда сельджуки оказались в окружении враждебных им огузских племен Сырдарьи и караханидских правителей Бухары и Самарканда. Тогда Тогрул-бек удалился в пустыню, а его брат Чагры-бек направился в Хорасан. Мирхонд, сведения которого, так же как и Абу-л-Фараджа (Бар-Эбрея) и Абаркухи, восходят к персидской версии «Малик-наме», рассказывает об этих событиях: «Порешив на том, Тогрул-бек направился в (труднодоступную/ пустыню, а Чагры-бек с тридцатью тысячами отважных всадников, считавших военные подвиги Рустама и Исфандияра ни за что, пошли в Хорасан, чтобы оттуда направиться в Армению»[1111]. Тогда сельджуки вторглись в Армению и дошли до Рума, т. е. Византии.

В изложении Мирхонда датировка отсутствует, но на основании сведений, сообщаемых Абу-л-Фараджем, хронология этих событий определяется довольно точно. Абу-л-Фарадж сообщает: «Чагры-бек собрал большое войско из туркмен и разграбил (некоторые) города Армении и Хорасана. Затем он пошел к (своему) брату Тогрул-беку и сказал: «Там имеются два великих правителя — это Хорезм-шах Харун и внук Себуктегина, сын Махмуда, султан Масуд. Одни мы не подчиняемся им. Мы можем пойти лишь в разведанные мною (страны) Хорасан и Армению, так как в тех краях нет ничего, кто бы пошел против нас»[1112]. Упоминаемый в этом отрывке султан Масуд ибн Махмуд вступил на престол Газны в 1030 г., а Хорезм-шах Харун ибн Алтунташ был утвержден им в правах вассального правителя Хорезма в 1032 г. Следовательно, этот набег мог произойти не раньше 1030–1032 гг., но, конечно, задолго до 1037–1040 гг., отмеченных громкими победами сельджуков над своими среднеазиатскими противниками. Таким образом, первые набеги на Армению собственно сельджуков происходили не ранее начала 30-х годов XI в.[1113].