Пришельцы из прошлого

Дональд Гамильтон

Пришельцы из прошлого

I

Я пересекал гостиную с бокалом мартини в руке для своей жены, — оживленно беседовавшей с хозяином дома Амосом Дарреллом, физиком, когда открылась дверь и вошел этот человек. Я не знал его, и он ровно ничего для меня не значил, но с ним была женщина, которую во время войны мы звали Тина.

Я не видел ее пятнадцать лет и не думал о ней, наверное, лет десять, не считая тех редких моментов, когда меня, словно неистовые, хотя и смутные сновидения, охватывали воспоминания. Тогда я задавал себе вопрос: кому из тех, с кем я вместе воевал, удалось выжить и что с ними произошло? Иногда мне даже приходило в голову, что я, возможно, и не узнаю эту женщину, если случайно встречу.

Ведь та операция длилась всего неделю. Задание мы выполнили точно в срок, чем заслужили похвалу Мака, который не имел привычки раздавать благодарности направо и налево, словно визитные карточки, но дело было трудное, и Мак это знал. Он позволил нам отдохнуть недельку в Лондоне, и все семь дней мы провели вдвоем. Иными словами, наше состоявшееся пятнадцать лет назад знакомство длилось всего две недели. До этого я не знал ее, а потом больше ни разу не видел. Спроси меня кто-нибудь, где она сейчас, я совершенно искренне ответил бы, что, по всей видимости, по-прежнему в Европе. Или в любой другой точке земного шара, только не в Санта-Фе, Нью-Мексико.

Тем не менее, я ни секунды не сомневался, что это Тина. Она стала выше, старше, привлекательнее и была несравненно лучше одета, чем та неистовая, кровожадная, убогая бродяжка, которая осталась у меня в памяти. На ее лице не было следов хронического недоедания, а глаза не горели ненавистью, и, по всей вероятности, она уже не прятала в нижнем белье нож парашютиста-десантника. Она выглядела так, будто начисто забыла, как обращаться с. автоматом, а покажи ей гранату, вряд ли поняла бы, что эта металлическая штуковина несет смерть и разрушение. И конечно же, под копной волос на затылке она уже не прятала капсулу с ядом. В последнем я не сомневался, потому что у нее была очень короткая стрижка.

Да, в гостиную вошла Тина — в дорогой меховой накидке и стильном платье, совершенно не гармонировавшем с мальчишеской стрижкой. На миг она задержала на мне ничего не выражающий взгляд, и я не понял, узнала она меня или нет. В конце концов, я тоже изменился. На костях у меня наросло мясо, а волосы заметно поредели за пятнадцать лет. Были и другие заметные перемены — жена и трое детей, наполовину выкупленный дом с четырьмя спальнями, счет в банке, при мысли о котором я ощущал умиротворение, и разумная, хотя и не чрезмерная страховка. На подъездной дорожке близ дома стоял «стейшн-вэгон» Бет, а в гараже — мой изрядно помятый пикап. На стене в гостиной висели охотничья винтовка и дробовик, которыми я не пользовался со времен войны.

Хотя я давно превратился в заядлого рыболова — рыба, погибая, не истекает кровью, — в ящике письменного стола, запертого от детей на ключ, хранился мой револьвер. Думаю, эта женщина хорошо его помнила — маленький видавший виды кольт с коротким стволом и заполненной патронами обоймой. Кроме того, в кармане моих брюк всегда лежал складной нож фирмы «Золинген», который она тоже узнала бы, — я вытащил его из руки покойника в ее присутствии.

Этот нож заменил мой, который я сломал о медаль на его груди. Я по-прежнему носил его с собой, а иногда даже брал в руку, — естественно, не вынимая ее из кармана, — когда, возвращаясь с женой из кино, проходил мимо сбившейся в кучки на тротуаре уличной шпаны, которая расступалась, позволяя нам пройти.

— Не смотри на них угрожающе, дорогой, — говорила Бет. — Можно подумать, ты собираешься затевать драку с этими испано-американскими мальчиками.

При этом она смеялась и крепко сжимала мою руку, прекрасно зная, что ее супруг, тихоня-литератор, не обидит и мухи, хотя и пишет рассказы, сочащиеся кровью и бьющим через край насилием.

— Как ты ухитряешься придумывать такие кошмарные сцены? — широко раскрыв глаза, спрашивала она, прочитав какое-нибудь образное описание резни, устроенной команчами, или невероятно жестоких пыток, которым подвергали свои жертвы апачи. Я черпал необходимые сведения из исторических источников, слегка приукрасив их фактами, с которыми мне пришлось столкнуться в годы войны.

— Дорогой, иногда ты пугаешь меня, — любила повторять моя жена, весело смеясь и не обнаруживая ни малейших признаков страха.

— Мэтт абсолютно безобиден, хотя и пишет о страшных вещах, — уверяла она наших друзей. — Я полагаю, у него болезненное воображение. До войны — тогда мы еще не были знакомы — он любил охотиться, а теперь отказался даже от этого развлечения. Ему невыносимо сознавать, что он может кого-то убить, он занимается этим только на бумаге…

Я остановился посреди комнаты, на мгновение отрешившись от всего происходящего вокруг. Я смотрел на Тину, словно на всей земле не существовало никого, кроме нас двоих. Я снова вернулся в прошлое, когда мир был молодым и жестоким, а не старым, цивилизованным и изнеженным, как сегодня.

Казалось, все минувшие пятнадцать лет я был мертв, и только сейчас крышка гроба приподнялась, открыв доступ свету и воздуху…

Потом я перевел дыхание, и видение исчезло. Я снова был респектабельным человеком. Только что перед моими глазами мелькнули картины холостяцкой жизни, способные поставить меня в весьма затруднительное положение, если я не сумею выбрать правильной линии поведения. Следовало вести себя естественно, подойти и приветствовать Тину, как друга, которого я не видел долгое-долгое время, и как боевого товарища давних военных лет, и представить ее Бет, пока ситуация не сделалась неловкой для всех троих.

Я осмотрелся, отыскивая, куда бы поставить бокал. Мужчина, с которым пришла Тина, снял свою широкополую шляпу. Он был крупный, в замшевом спортивном пиджаке и клетчатой хлопчатобумажной рубашке с плетеным кожаным шнурком, которые в западных штатах предпочитают галстукам.

Он потянулся за накидкой на плечах Тины, и она, повернув голову, свободной рукой небрежно и грациозно откинула прядь коротко стриженных волос со своего ушка. Она не смотрела на меня, ее лицо было обращено в другую сторону. Движение ее руки казалось вполне естественным, но во мне еще жили воспоминания о мрачных месяцах суровой тренировки, через которую я прошел, прежде чем меня направили на первое задание. Я знал, что означал ее жест; «Я свяжусь с тобой чуть позднее. Жди!»

Внезапно меня охватил озноб. Я едва не преступил главное правило, которое вдалбливали нам в головы, — никогда и нигде не узнавать людей, вместе с которыми выполнял спецзадания.

У меня не укладывалось в голове, что мы еще можем играть по старым правилам и что появление Тины после долгих лет мира и покоя может означать что-либо, кроме совершенно случайного совпадения. Однако поданный ею сигнал требовал: спрячь в карман идиотское выражение лица, пока не наломал дров. Мы с тобой незнакомы, придурок.

Выходит, она снова работала. Возможно, в отличие от меня она и не прекращала работать. Это означало, что через пятнадцать лет ей потребовалась моя помощь.

II

Когда я наконец добрался до Амоса Даррелла, он вежливо разговаривал с молодой смуглянкой, на чьи роскошные длинные черные волосы нельзя было не обратить внимания.

— Твоя жена покинула меня, чтобы проконсультироваться о чем-то с активисткой из Ассоциации родителей и преподавателей, — сказал Амос. — Мартини ей больше не требуется, но, я полагаю, что мисс Херрера с удовольствием выпьет содержимое бокала, который ты принес. — После этих слов он представил нас; — Мисс Барбара Херрера — мистер Мэтью Хелм. — Он глянул на меня: — Кто эти люди, которые только что вошли?

В этот момент я протягивал девушке бокал. Моя рука не дрогнула.

— Понятия не имею, — ответил я.

— А мне показалось, ты их узнал, — вздохнул Амос. — Наверное, нью-йоркские друзья Фрэн. Не желаешь сыграть партию в шахматы у меня в кабинете?

Я рассмеялся;

— Фрэн не простила бы мне этого. А кроме того, тебе пришлось бы объяснять, как выглядит ферзь и чем он отличается от ладьи.

— Не прибедняйся, ты не так уж плохо играешь, — галантно возразил он.

Амос — пухлый лысеющий человечек небольшого роста. Взгляд из-под очков в стальной оправе — рассеянный и отсутствующий — иногда придает его лицу глуповатое выражение. В своей сфере деятельности Амос самый знающий человек в Соединенных Штатах, а возможно, и во всем мире. Это мне было известно. Правда, в чем конкретно заключалась его деятельность, я не знал, а если бы знал, мне было бы строжайше запрещено говорить на эту тему. Но повторяю, я ничего не знал и не имел ни малейшего желания узнать. У меня было слишком много своих секретов, чтобы еще совать нос в дела Амоса Даррелла и Комиссии по атомной энергии.

Я знал только, что Дарреллы жили в Санта-Фе потому, что Фрэн Даррелл нравилось здесь больше, чем в Лос-Аламосе, где общество было представлено исключительно наводящими дикую скуку учеными. Ей всегда импонировали колоритные личности вроде меня, подвизавшиеся в близких к искусству кругах, а таких в Санта-Фе пруд пруди. Амос был обладателем скоростного «порше-каррера», на котором ездил на работу зимой и летом, покрывая ежедневно тридцать с лишним миль в одну сторону и столько же в обратную. Маленькая сверхмощная спортивная машина как-то не очень вязалась с его внешностью, но я никогда не был хорошим психологом и судить о характере гения, тем более ученого гения, не берусь.

Но его поведение в обыденной жизни не являлось для меня загадкой, и отсутствующий взгляд был не признаком глупости, а показателем элементарной скуки. Видимо, ему давно приелись разговоры с тупицами вроде нас, неспособными отличить изотоп от интеграла.

Он зевнул, не пытаясь приличия ради прикрыть рот рукой, и сказал тоном смирившегося с судьбой человека:

— Извините. Пойду поприветствую вновь прибывших.

Мы проводили его взглядом. Стоявшая рядом со мной девушка грустно рассмеялась:

— Мое общество не слишком привлекает доктора Даррелла.

— Здесь нет вашей вины, — сказал я. — Просто вы не в меру велики.

Она посмотрела на меня с удивленной улыбкой:

— Как понимать ваши слова?

— Ничего обидного для вас в них нет, — заверил ее я. — Для Амоса интерес представляет лишь то, что не больше молекулы.

Тина и ее эскорт в замшевом пиджаке обходили гостиную вместе с Фрэн Даррелл, которая представляла их другим гостям. Хозяйка дома была сухопарой невысокой дамой, чей главный интерес к жизни заключался в коллекционировании необычных людей. Жаль, подумал я, что Фрэн никогда не узнает, какой кладезь необыкновенного представляет собой Тина…

Я внимательно посмотрел на стоящую рядом со мной девушку. В национальном индейском платье со множеством серебряных украшений она была удивительно хороша. Просторное белое платье с широкой плиссированной верхней юбкой и жесткой нижней создавало серьезное препятствие для передвижения в переполненной гостиной Даррелла.

— Вы живете здесь, в Санта-Фе, мисс Херрера?

— Нет, я приехала навестить знакомых. — Она подняла на меня глаза. Темно-карие глаза, блестящие, мягкие, они очень гармонировали с ее испанским именем. — Доктор Даррелл сказал, что вы писатель. Каким именем вы подписываете свои произведения, мистер Хелм?

Мне уже пора бы привыкнуть к этому вопросу, и все-таки я до сих пор не могу понять его глубинную суть. Видимо, здесь имеет место обходной маневр, с помощью которого мои собеседники стыдливо скрывают тот неприглядный факт, что никогда не слышали об авторе по фамилии Хелм и тем более не читали ни одного из его творений. Правда же состоит в том, что я никогда в жизни не пользовался литературным псевдонимом. Было время, когда я отзывался на кличку Эрик, но это уже другая история.

— Я пишу под собственным именем, — несколько чопорно ответил я. — Большинство писателей пользуются своим именем, мисс Херрера, если они не чересчур плодовиты и не конфликтуют с издателями.

— Ах, извините, — сказала она.

Я подумал, что веду себя как напыщенный кретин, и усмехнулся:

— Лучше всего мне удаются вестерны. И между прочим, завтра утром я уезжаю из города, чтобы собрать материал для очередного опуса. — Я глянул на бокал мартини в своей руке. — Если, конечно, буду в состоянии сесть за руль.

— Куда вы направляетесь?

— Сначала в долину реки Пекос, а затем через Техас в Сан-Антонио. Оттуда сверну на север и буду придерживаться маршрута, по которому в старину перегоняли скот в Канзас. По пути буду фотографировать.

— Так вы еще и фотограф? — Она была симпатичной девчушкой, но чуточку переусердствовала с выражением восторга от беседы со знаменитостью. В конце концов, я ведь не Эрнст Хемингуэй.

— Раньше я работал в маленькой газете. А там надо уметь делать все. Правда, было это давно, еще до войны. Беллетристикой я занялся позднее.

— Вы так интересно рассказываете, — сказала девушка. — Очень жаль, что вы уезжаете. Я надеялась, что вы уделите мне немного времени, и рассчитывала на вашу помощь. Когда доктор Даррелл сказал, что вы писатель, я… — Она умолкла в нерешительности, потом смущенно рассмеялась, но я уже знал, что последует дальше. — Я сама пробовала писать, и мне хотелось поговорить с кем-нибудь, кто…

Подошла Фрэн Даррелл с Тиной и ее спутником, и мы оба повернулись к ним. Фрэн была одета в том же стиле, что и моя собеседница, только ее платье было еще сильнее перегружено серебряными индейскими украшениями. Она могла позволить себе шиковать. Кроме жалования, которое Амос получал от правительства, у нее были и собственные источники дохода. Она представила вновь прибывших мисс Херрере, после чего подошла моя очередь.

— …а вот человек, которого я представляю вам с особым удовольствием, дорогая, — с восторгом в голосе сказала Фрэн Тине. — Это один из наших знаменитых сограждан, Мэтт Хелм. Мэтт, это Мадлен Лорис из Нью-Йорка и ее супруг… Черт возьми, у меня выскочило из головы ваше имя.

— Фрэнк, — сказал блондин.

Тина протянула мне руку. Стройная и загорелая, она выглядела удивительно привлекательно в черном платье без рукавов, в маленькой черной шляпке с вуалью и длинных черных перчатках. Конечно, национальная одежда интересна и очень оригинальна, но если женщина выглядит очаровательной в привычном платье, какой смысл стремиться походить на индеанок-навахо?

Она протянула руку настолько грациозно, что мне захотелось щелкнуть каблуками, низко поклониться и поднести ее пальчики к губам, — я вспомнил, как мне пришлось некоторое время изображать прусского дворянина. Вообще, на меня нахлынули самые разные воспоминания, в том числе и одно, казавшееся абсолютно неправдоподобным: с этой изящной, одетой с удивительным вкусом леди я занимался любовью в канаве под проливным дождем, а вокруг нас люди в военной форме прочесывали густые заросли намокшего под дождем кустарника. Я вспомнил также неделю, проведенную в Лондоне…

Глядя на нее, я понял, что перед ее глазами вставали, вероятно, похожие картины. Ее мизинец несколько раз шевельнулся в моей ладони. Это был сигнал. Он требовал признания и повиновения.

Я ожидал его. Глядя ей прямо в глаза, я не ответил на сигнал, хотя прекрасно помнил, как его следовало подавать. Ее глаза сузились, и она осторожно освободила руку. Я пожал руку Фрэнку Лорису, если его так звали, — я не сомневался, что у него совсем другое имя.

Фрэнк был здоровенным амбалом, чуть ниже меня — такие высокие люди, как я, встречаются не часто, — зато намного шире в плечах и тяжелее. Он выглядел как профессиональный борец. Его нос был сломан, и случилось это, скорей всего, не во время футбольного матча между двумя колледжами.

Пообщавшись с людьми вроде него и Тины подольше, приобретаешь способность узнавать их, выделяя из массы других индивидуумов. Есть что-то характерное в их глазах, поджатых губах, настороженных движениях, в присущей им особой презрительной снисходительности, благодаря чему их легко узнают собратья по профессии. Даже в отмытой, благоухающей дорогими духами Тине проступали эти предательские черточки. Когда-то они были и у меня самого, но я полагал, что сумел избавиться от них. Теперь я не был так уверен в этом.

Мы с Фрэнком Лорисом сразу ощутили взаимную неприязнь. Тем не менее, пожимая друг другу руки, мы обменялись ничего не значащими любезностями. Он надеялся, вероятно, услышать хруст моих костей и неистово шевелил мизинцем, подавая мне сигнал, отвечать на который я не собирался. Пошел он к дьяволу! А с ним и она вместе с Маком, который через столько лет молчания прислал сюда этих ублюдков, чтобы разбудить воспоминания далекого прошлого. Если, конечно, Мак по-прежнему осуществлял режиссуру, а иначе, на мой взгляд, и быть не могло.

Представить, что кто-то другой руководит организацией, было попросту невозможно, да и кто бы взялся за такую грязную работу?

III

Когда я видел Мака последний раз, он сидел за столом в своем убогом кабинете в Вашингтоне.

— Твой послужной список за годы войны. — Он пододвинул ко мне стопку бумаг. — Прочти внимательно. Я дополнил его своими соображениями о людях и фактах, которые тебе надо знать. Запомни и уничтожь. А здесь знаки отличия, которые ты имеешь право носить, если тебе придется снова надеть военную форму.

Я глянул на бумаги и усмехнулся:

— А где же «Пурпурное сердце»? Я три месяца провалялся в госпиталях.

Он не ответил на мою улыбку:

— Не воспринимай эти документы слишком серьезно, Эрик. Из армии ты уволен, и советую не вспоминать о ней.

— Не понял, сэр?

— Эрик, миллионы парней станут рассказывать своим подругам о героических подвигах, совершенных ими в годы войны. Могу поручиться, что появятся сотни, если не тысячи мемуаров, при чтении которых у наших благодушных обывателей волосы встанут дыбом. Для, авторов и издателей такие воспоминания станут чрезвычайно доходным делом. — Мак глянул на меня. Из-за заливавшего кабинет яркого солнечного света я не мог как следует рассмотреть его лицо, хотя отчетливо видел глаза — холодные, серо-стальные. — Я говорю об этом потому, что в досье упоминается о твоих литературных способностях, проявившихся еще до войны. Из нашей конторы не должно просочиться ни строчки воспоминаний. Мы не существовали, нас не было.

Того, что мы делали, никогда не было. Заруби это себе на носу, капитан Хелм.

Он назвал мое настоящее имя в сочетании с моим воинским званием — это означало окончание целого периода моей жизни. Теперь я был предоставлен самому себе.

— Я не намерен писать о своих подвигах, сэр, — сказал я.

— Возможно. Но ты собираешься жениться, и мне известно, что твоя невеста весьма привлекательная юная особа. Поздравляю! Но не забывай, чему тебя учили, капитан Хелм. Ты не имеешь права рассказывать о своем прошлом никому — даже самому близкому человеку. Не имеешь права даже дать понять, что мог бы поделиться интереснейшей информацией о своих приключениях в годы войны. Мне совершенно безразлично, капитан Хелм, что в определенных обстоятельствах подобное молчание может нанести урон твоей репутации или репутации твоей семьи. Ты не имеешь права раскрыть ни единого факта своей биографии. — Он показал на лежащие на столе бумаги: — Мы позаботились о твоем прикрытии, но стопроцентной гарантии не бывает. Тебя могут поймать на какой-нибудь фразе, противоречащей сказанному накануне. Ты можешь встретить человека, с которым, по твоим словам, был тесно связан во время войны. Возможно, он назовет тебя лжецом или еще хуже… Мы сделали все, чтобы исключить подобную возможность, и тем не менее шанс остается. В любом случае ты должен стоять на своем, какой бы затруднительной или даже нелепой ни была ситуация. У тебя нет выбора, только продолжать лгать. Лгать даже своей жене. И не говори, что объяснишь все, как только сможешь. Не проси ее верить тебе, если что-то показалось ей странным. Честно смотри ей в глаза и продолжай лгать.

— Понятно, — сказал я. — Могу я спросить?

— Спрашивай.

— Не сочтите, сэр, что я отношусь к вам без должного уважения, но каким образом вы рассчитываете контролировать выполнение своих распоряжений?

Мне показалось, что на его лице промелькнуло подобие улыбки, хотя это было маловероятно. Этот человек не умел улыбаться.

— Вы уволены из армии, капитан Хелм. Но вы не уволены от нас. Разве можно расстаться с теми, кто не существует?

Я уже направлялся к двери, когда он окликнул меня. Я быстро обернулся:

— Да, сэр?

— Твоя работа достойна всяческих похвал, Эрик. Ты — один из моих лучших людей. Желаю счастья!

Похвала Мака — вещь нешуточная. Она приятно пощекотала мое самолюбие. Пройдя пешком пару кварталов, прежде чем взять такси, я подумал, что он мог не опасаться за меня. Делиться секретами прошлой жизни со своей будущей женой я не собирался. Моя невеста была нежной, чувствительной девушкой из Новой Англии, и я ни при каких обстоятельствах не рассказал бы ей, чем занимался в военные годы один из лучших людей Мака.

IV

Сейчас в гостиной Дарреллов в моих ушах снова звучал голос Мака: «Разве можно расстаться с теми, кто не существует?» Голос из прошлого нес в себе издевательскую нотку, и такая же легкая насмешка читалась в глазах Тины, когда она отошла от меня, сопровождаемая Фрэн и девицей Херрера. Я забыл, какого цвета у нее глаза — не голубые и не черные, и только сейчас вспомнил, что фиолетовые, как небо перед наступлением сумерек.

Амбал по имени Фрэнк Лорис двинулся вслед за тремя женщинами. Он бросил на меня косой взгляд, в котором я без труда прочел предупреждение и угрозу.

Сунув руку в карман, я сжал рукоятку трофейного немецкого ножа. Потом изобразил на лице ухмылку, давая понять, что готов в любое время обсудить с ним все проблемы. В любое время и в любом месте. Возможно, я превратился в миролюбивого домоседа, мужа и отца: моя талия стала шире, а шевелюра заметно поредела. Возможно даже, что некоторые физические нагрузки мне теперь не под силу, но это отнюдь не значит, что у меня подогнутся коленки при виде чьих-то накачанных бицепсов или хмурого взгляда.

Я вдруг с удивлением заметил, что воспринимаю происходящее, как в добрые старые времена. Мы всегда были волками-одиночками. Дух братства и солидарности нам не прививался. Однажды Мак объяснил мне, что старается держать нас по возможности врозь, не допускать частых контактов, чтобы мы не вцепились друг другу в глотку. «Берегите энергию для борьбы с наци, — не уставал повторять он. — Не тратьте ее на свои симпатии и антипатии». Я подумал, что возврат к прошлому произошел в моей душе удивительно быстро, словно все это время я стоял в нем одной ногой.

— Что случилось, дорогой? — послышался за моей спиной голос Бет. — Ты мрачнее тучи. Тебе здесь не нравится?

Я посмотрел на нее, и в который раз она показалась мне неправдоподобно красивой. Бет высокая и стройная. Выносив и родив троих, она безусловно обрела право называться женщиной, хотя по-прежнему выглядит молоденькой девушкой. У нее светло-каштановые волосы, ясные голубые глаза и улыбка, заставляющая мужчин — по крайней мере меня — казаться умнее и значительнее. На ней было синее шелковое платье со скромным вырезом на спине, которое мы купили в Нью-Йорке во время нашей последней поездки на восток год назад. Оно смотрелось на ней великолепно, хотя она и начала уже говорить, что донашивает давно вышедшее из моды старье — гамбит, хорошо известный всем мужьям.

Даже после долгих лет жизни в стране голубых джинсов, платьев в индейском национальном стиле и плетеных сандалий моя жена придерживалась принятых на востоке стандартов, против чего я не возражал. Мне нравится, когда женщина производит впечатление хрупкого, отрешенного от прозы жизни создания и когда на ней юбка, чулки и туфли на высоком каблуке. Я не вижу особой нужды женщине носить брюки, разве что для верховой езды. Больше того, дамское седло и юбка наездницы кажутся мне очень удачным и интересным сочетанием, и мне жаль, что их время безвозвратно кануло в прошлое.