Средняя Эдда

Арчи брезгливо сбросил руку.

Снизу неспешно, но во вполне определенном направлении поднимался полицейский.

– Мишаня, Буга, вы со мной, – распорядился Арчи. – Вадик, Коха, вы остаетесь.

Илья всё с той же ленивой отстраненностью подумал, что надо, наверное, попробовать бежать, но вместо этого просто сел около стены. Он по-прежнему не чувствовал холода, но руки стали слушаться заметно хуже, а спину саднило будто от мелких порезов.

Мент и делегация цензоров встретились, и сержант оценивающе обвел взглядом троих зожников в разноцветных куртках. По результатам осмотра он выкатил на лицо ухмылку превосходства: эти гопники были слишком прибарахленными и слишком ухоженными для того, чтобы оказаться настоящими.

– Что вы тут развели? – собирая слюну в плевок, спросил сержант через губу. – Кто такие вообще?

Арчи выдвинулся вперед и протянул заготовленную бумажку.

– Нормально всё, командир, мы из КЧН.

– Откуда? – скривился сержант, но верительную грамоту взял.

Он развернул листок и, пережевывая про себя слова, пробежал его глазами.

– Сами себе нарисовали? – поинтересовался он, поднеся поближе к глазам печать.

– А ты позвони, – хмыкнул Буга.

– Кому?

– В Культурное наследие!

Арчи протянул сержанту визитку.

– Вот по этому, – сказал он, придавливая ногтем номер телефона, – мы – вторая группа. Но там и так знают, кто где стоит.

Мент с сомнением посмотрел сначала на визитку, потом на троих зожников.

– Прекратите пока, – после некоторого раздумья объявил он и стал диктовать телефон с визитки кому-то по рации.

Пока не было ответа, Буга завязал с сержантом разговор про 12-е число, когда состоится инаугурация. А правда ли, что будут перекрывать весь центр? И еще на репетицию? Да, неудобно, но дело понятное. А маршруты в объезд? А от Белорусской? Потом перешли на рост цен за парковку. Сержанту рост нравился, и цены тоже нравились. Ему вообще нравилось, когда поджигают жопу всем этим «местным». Сам-то он из Коломны. А что, нормально. Нормально! Да в Коломне люди хоть на людей похожи, а не как у вас здесь вон – со своими сраными стенами. Москвичи, блять, хуевы!

Рация ответила минут через десять. Сержант слушал, морщась, словно от головной боли, а, может, ему просто было плохо слышно.

– Ладно, – сказал он, – понял! – И, обернувшись к зожникам: – Давайте, заканчивайте быстро, пока телевидение не понаехало. Десять минут, и всё!

Он отвернулся и вразвалочку пошел прочь.

– Командир, двадцать и лады, – предложил Арчи.

– Сказал – десять, – не оборачиваясь, гаркнул сержант.

– Эй! – крикнул Арчи своим. – Давайте в темпе, люди ждут!

Не было видно, как мент сел в машину, но зато все услышали, как она отрыгнула несколько гулких звуков и снялась с места.

– Красавчик, Арчи! – восхищенно объявил Буга, провожая невидимую ментовозку взглядом.

– Учись пока я жив, сына. – И, уже обернувшись к тем, кто остался у стены с картиной: – Давайте, четче всё делаем! Двадцать минут!

Арчи подплыл (подполз, не торопясь, подлетел – голова заложника не знала) к Илье и постучал его пальцем по носу.

– Плохо работаешь, – с сожалением сообщил он, – тебе жарко, наверное. Снимай штаны и начинай жопкой затирать. Снимай-снимай!

– Точно! Был «Хуй в плену у ФСБ», а у нас будет «Жопа в плену у КЧН», – Буга захохотал, радуясь собственной шутке. Остальные тоже осклабились.

– А что, – согласился Арчи, одобрительно обводя глазами свою тимурову команду, – толковый проект, мужики. Леня, включай-ка камеру…

липкие гады

Майя не могла сидеть. И лежать. И ходить по комнате. Всё это было одинаково невыносимо: пульсы колотились, желая вырваться, не давали найти себе места. Будто кто-то взял тело Майи в плен и теперь требует от него проделывать разные изуверские штуки. Срываться с места и тут же оседать без сил. Сжимать пальцы – так, чтобы ногти резали кожу и обламывались. Глотать поселившегося в горле липкого гада и никак не сглотнуть. И много другого разного, но одинаково лихорадочного, злого.

Она спрятала сотовый под подушку в спальне – чтобы он не звонил и не вибрировал страшными смсками. Заперла дверь и даже – насколько смогла – подтолкнула к ней стиралку.

Это паника, паника, говорила она себе. Надо просто успокоиться, надо взять себя в руки. Но пульсы были сильнее: Майя начинала то плакать, то лупить себя по щекам, не чувствуя прикосновений, не слыша звука пощечин.

Вуду. Иголки в живот. Ты задыхаешься и только моргаешь от боли – разноцветной, переливающейся, больше оранжево-красной, наползающей жарким горизонтом, холодной тошнотворной волной.

– Эй!

Майя вздрогнула и с ужасом обернулась.

На пороге комнаты стоял Витька.

– Витя! – завопила Майя и бросилась к нему, снова заревев.

Витька покачнулся, когда она в него врезалась, но тут же сграбастал Майю в охапку, пытаясь одновременно гладить по растрепанным коротким волосам.

Даже дышать трудно, но так всё равно лучше, чем когда никто не держит. Майю продолжало колотить, и она ни слова не понимала из того, что говорил Витька. Неважно, само журчание его речи чуть-чуть успокаивало.

Минут через двадцать, а может, тридцать, или через пять часов – кто знает, появился и Леша.

К этому моменту уже подействовали валокордин – Витька налил ей слоновью дозу – и теплая грелка в ногах.

Витька с Лешкой начали успокаивать лежащую на диване Майю на два голоса: уверенно кивая, взбивая воздух ладонями, поддакивая друг другу.

Майя сначала ничего не говорила, просто, сжав губы и стараясь не стучать зубами, слушала.

Потом пробовала в отчаянии отворачиваться – сами не верят, и в голове мусор. Не знают будто бы! Как это Илье-то (ой, опять втыкается в живот!), Илье как поможет?! Она поняла, что втайне надеялась – эти двое сразу разузнают. Свяжутся. Определятся. А они только сами себе врут. И неубедительно. И страшно…

Лешка пододвинулся ближе к ее дивану и заговорил медленно, нараспев:

– Ма, ты слушай только меня – как папочку.

– Мамочку, – мрачно заметил Витька.

– Выключи себя и возьми общий план, – говорил Лешка, не обращая внимания на подъебки, – как учит господь наш Герман-отец и сын. Сто сорок шесть процентов, что это те же самые ушлепки, которые в июле меня фигачили. Ну, так и тут как со мной будет: определят в сарай на пару ночей или где они там копошатся. Подержат несколько деньков и выпустят голым с надписью на спине. Не больно и не страшно. Противно разве.

– У тебя можно курить? – спросил Витька. Раньше никогда не спрашивал.

Майя криво ухмыльнулась. Леха хлопнул себя по лбу и протянул ей пачку. Какие-то синие тошнотворные, Майя даже закашлялась. Три месяца держалась. Или больше, спросила она себя, – и тут же на себя отчаянно разозлилась. Что это, сука, за мысли такие?! Нашла о чем думать!

– И что? – с вызовом спросила она Лешку, но тут встрял Витька.

– Если будем сидеть на жопе ровно, то они его могут сколько хочешь держать… – он сообразил, что сказал не то, и тут же затараторил: – В смысле, дольше могут. А если мы их подпнем – другое дело. Майка, тут нельзя отмораживаться. Скакать надо!

– Может, к ментам? – неуверенно предложила Майя.

Витька вздохнул и оскалился в усмешке смертельно больного. Лешка заржал.

– Ма, да менты же их и крышуют, ты же сама говорила, помнишь?

Майя кивнула. Просто когда говоришь в обычное время – одно, а теперь хочется хвататься за любую возможность.

– Не поможет, – предупредил Витька. – Только нас самих повяжут – за сепаратизм, как Школьника, или за хулиганку, за вандализм, – не знаю. Закроют, и всё.

Никто не спорил.

– Вы уже, смотрю, обо всем договорились, – сказала, наконец, Майя. Она чувствовала, что самое время снова заплакать, только слез уже нет.

– Мы пойдем по его точкам, – сообщил Витька, – проставим знаки там, где Илюха хотел.

– Чтобы разным шлюхачам не казалось, что можно нас заткнуть запросто, – поддакнул Лешка.

– И каждый день будем увеличивать разлет, чтобы они поняли, что не в Илюхе дело. Что так им только хуже.

– Чтобы они ссаться стали каждый день, ложась спать! – рявкнул Лешка.

От этого бравурного тона Майю бросило в ярость.

– Вы всё уже придумали, да? А кто Илью будет вытягивать?!

– Ма, ты не права, – обиженно сказал Лешка. – Ну кто? Мы и будем. Это же на нервы матч.

– Матч?!

– Ну, как хочешь назови.

– Это никакой не матч, понимаете! Это жизнь могла бы быть! А мы только скачем с этими картинками, скачем… – Майя зашлась в рыданиях.

– Ма, ну ты не права, – пробормотал Лешка, – ничего такого же, мы тоже… За Илюху… и дальше…

– В плен никто не сдается! – нарочито весело объявил Витька.

– Как будто вас кто-то возьмет, – сказала Майя и зарылась лицом в подушку.

ГОЛОСОВОЙ ЧАТ CHERDAK. ВОСЕМЬ УЧАСТНИКОВ, ЧЕТВЕРО В СЕТИ.

gROOT: Так, это Корень. Всем чмоки в этом чате. Без явок-паролей, по имени никто никого, ок?

Gad_sibirskiy: Как скажешь, Витя.

gROOT: Ну вот хули, а? Детсад что ли?

Anjey: Мне 27, меня зовут Андрей и я – алкоголик. Здорово, Витя.

gROOT: Всё у вас КВН в заднице играет.

Gad_sibirskiy: 1488.

Anjey: Топ кек.

Slava KPSS: Салют, чмошники.

gROOT: И тебя в жопу, Леня. Ладно, где Черный? Только у меня он в инвизе или никто не отображает?

Slava KPSS: Нету.

Anjey: Та же фигня.

gROOT: Вот гадство, я же всех просил… и Четверга нет?

Slava KPSS: Четверг чуть опоздает, но будет, не пысайтесь.

gROOT: Ладно, давайте пока на четверых. Трубача так и нет. Заперли не в ментовке – похоже, где-то у цензоров.

Anjey: Нашли, где его стопорнули?

gROOT: На Патриках последний знак. Выходит, где-то после.

Gad_sibirskiy: Слушайте, Монстрацию надо выводить – вот как раз в тот район.

gROOT: Какая Монстрация в такую погоду? Не соберем никого.

Mirkwood: Вечер в хату, арестанты.

Gad_sibirskiy: О, салют, Черный!

Anjey: Дарова.

Slava KPSS: Йеп-йеп.

gROOT: Тебя одного ждем. По поводу Трубача, и чего с этим делать…

Mirkwood: Да я слышал. Монстрация – туфта, конечно, никто не выйдет после апрельского месива с цензорами. И да, еще погода скотская.

gROOT: Была еще мысль расписать Патрики подчистую. На каждом доме.

Mirkwood: Тоже не то. Трубачу не поможет.

Slava KPSS: Сам-то что в подоле принес?

Mirkwood: Есть идея – есть икея. Значит так, мальчики и девочки. Если вы хотите не мазать цензоров соплями, а начать всамделишный джихад, то надо делать то, что взбесит их «старших».

Anjey: Без бэ. И что это, командир?

Mirkwood: Ксерокс Хиропрактика. Общий копир прежних граффити, и день в день каждой новой. Сутки – 100 штук. Или 200 – это как сможем. Но не меньше. И сразу по всей географии.

Slava KPSS: О, за такое ноги повыдергивают каждому.

Gad_sibirskiy: Классная мысль!

gROOT: Надо еще ребятишек подтянуть. Я в доле.

Slava KPSS: Какие вы гордые и смелые! Подите нахуй!

gROOT: Леня, да все поняли, можешь отключаться.

Gad_sibirskiy: А трафареты есть у кого?

Mirkwood: У меня три набора. Первая и две последних. Корень, ссылка у тебя. Перезальешь и раскидаешь пацанам?

gROOT: Понял, Черный.

Anjey: А какую сначала? Или без разницы?

Mirkwood: Седьмую.

gROOT: Ну всё, значит, решили. Завтра в три-четыре по Москве, лады? А через двое – снова связь.

ChadVerсh: Граждане дорогие, я всё пропустил, да?

Gad_sibirskiy: Да, Четверг, опоздал. Пусть тебя теперь по морзянке посвятят. Скинет ему кто морзянку?

Anjey: Сделаю.

ChadVerсh: Вы, кстати, слышали, что у Практика еще одна бомбанула?

брат-солдат

Арчи доехал до «Динамо» и долго стоял у выхода: курил и разглядывал заборы строек века. Контур «Арены» уже четкий, может, на этот раз даже и доделают, а не только деньги попилят.

Он жил тут – ближе к «Аэропорту», правда, – лет десять назад. И всё с тех пор осталось на своих местах: та же тромбозная вена Ленинградки, готовая вот-вот лопнуть, те же буквы ВТБ на заборах, народ похожий. Только станция метро и добавилась – отпочковалась от «Динамо». Арчи почему-то не нравилась эта новая кольцевая линия. Да и никакая она пока не кольцевая – так, обрубок на пять станций.

Набрал Серюньку – ухо надорвал слушать фоновую музычку, но всё без толку, не отвечает, гаденыш. Валька его настраивает против отца – это железяка.

Ну давай тогда так. Набрал Вальку. Двенадцать гудков, тринадцать… думал, не возьмет, но нет, сдалась, сучка.

– Чего тебе? – говорит.

– Сыну трубку дай, – сказал, облизнув пересохшие губы, Арчи.

– Деньги на сына сначала переведи.

– Никаких денег у тебя не будет. Какие деньги, когда ты его от меня прячешь?

– Тогда никакого сына не получишь, – спокойно сказала Валька, – давай до свидания.

– Доиграетесь со своим папочкой, – пообещал Арчи.

– Что, – презрительно поинтересовалась Валька, – тоже молоточком, как этих своих, отделаешь?

– Вы зря со мной связываетесь, – предупредил Арчи. – В этом городе есть не последние люди…

– Передавай им привет, – сказала Валька и бросила трубку.

Надо будет сына у нее всё же отбить. Пацану такая мать – как рак легкого. Сейчас доделаем всё с этими худопидорами и займемся.

До редакции пошел пешком; в прошлый-то раз с форсом подкатил – с водителем и фсошными номерами. Но сейчас незачем. Нет повода, чувачки.

В коридорах когда-то родной для него «Комиссарской правды» толклись всё незнакомые люди. Арчи даже почувствовал ревность. Раньше меня тут каждая собака знала, подумал он, а теперь глазами раз-раз мимо, как будто и смотреть не на кого.

– Уроды, – с улыбкой сообщил Арчи какому-то хмырю на входе в фотослужбу и приветливо помахал рукой знакомому бильду.

– Что, Женя, из какой-нибудь горящей жопы опять привез репортажик? – спросил Игорек, с которым они однажды стрингерили на Второй чеченской.

– Да не, – отмахнулся Арчи, – денежки пришел подчистить, накапали, поди, а, дядя Игорь?

– Само собой, брат-солдат.

Арчи ухмыльнулся. Ему было по вкусу, когда его так звали в редакции. Это после Ливии началось. Натаха придумала.