Следствие поручено мне. Повести о милиции

…СЛЕДСТВИЕ ПОРУЧЕНО МНЕ

Повести о милиции

Борис Прохоров

СЕМЬ ДНЕЙ В ДЕКАБРЕ

Документальная повесть

В дежурном помещении Железнодорожного отдела внутренних дел — обычная вечерняя кутерьма. Огромный район — от политехнического института до станции Хабаровск-П — переживал предночной час пик. К старому зданию по улице Владивостокской, что недалеко от вокзала, желтые оперативные машины то и дело подбрасывали «свеженьких» нарушителей спокойной, размеренной жизни района: группу подростков, специалистов по подвальным кражам, нетрезвого интеллигента, куражившегося в автобусе, квартирную воровку, задержанную с поличным соседями, драчунов из общежития… Только успевай дежурный заносить в журнал, определять, кого куда: кого до выяснения задержать, кого в вытрезвитель, кого — на все четыре стороны.

Заросший до глаз бурой щетиной «бич» канючил привычной скороговоркой:

— Што я такого сделал, ничего я такого не сделал, обижаете, гражданин начальник, сразу раз — и в кутузку загребли, чес-слово — последний раз, отпусти, слышь…

Сидевший за стеклянной перегородкой дежурный поднял на него усталые глаза. «Бичуга» попрошайничал по квартирам, выпрашивая «на билет, после болезни, домой». Но, набрав на бутылку, бежал в ближайший гастроном. Так и промышлял вот уже неделю, пока не попался на краже.

— Сядь, — сказал сержант строго, — не возникай, а то…

Пронзительный электрический звон ударил в потолок дежурного помещения. Металлический молоточек бил по стальной колбочке, и красная, как кроличий глаз, лампа тревожно вспыхивала.

— Сигнал из сберкассы по Ленинградской. Немедленно туда, — отдал дежурный по рации распоряжение оперативным нарядам и выскочил на улицу.

Сиреневые сумерки сгущались над городом. В жилых домах зажглись светлые квадраты окон. Ртутный свет ламп заливал улицы неестественной белизной. В тени дворов, где темнота фиолетово сгущалась, плавала морозная хрусткая дымка. Декабрь еще только вступал в свои права, но уже вечерами было под тридцать, а то и больше. До сберкассы, если дворами, по знакомой тропке, было метров пятьсот. «Добегу, — решил дежурный, — добегу сам. Ничего, помощник на месте». Он упруго спрыгнул с крыльца и помчался к сберкассе…

Детектив, скажет читатель. А раз детектив, значит, должна обязательно быть стрельба, обязательно — погоня. Прокуренные бессонные ночи. Молодой следователь, который совершает ошибку за ошибкой. Мудрый полковник, который эти ошибки исправляет, направляя следствие на единственно верный путь. Матерый бандюга, в прошлом трижды судимый…

Все это будет. По всем законам жанра — и стрельба, и погоня, и прокуренные ночи, и риск, и кропотливая многообъемная работа. Но все-таки сам автор с удовольствием поставил бы к своему творению рубрику «Репортаж». Простой репортаж о жизни и людях одного хабаровского коллектива, который подводил итоги года, сравнивал показатели, определял передовые свои подразделения, отличных работников. Ведь преступление само по себе не было и не могло быть поводом для этого рассказа о людях, которые трудятся в Управлении внутренних дел Хабаровского крайисполкома. Просто однажды в декабре автор пришел на Волочаевскую, 144. Пришел, а там ему говорят:

— Извините, сейчас нам не до интервью. Жаркое дело, горячая работа. Если можно, то чуть попозже.

Хуже нет путаться под ногами, когда у людей горячая пора. Автору ничего не оставалось делать, как вслух пожелать коллективу удачи, а мысленно поздравить с удачей себя, ибо любой коллектив, любой человек лучше всего раскрывается в трудных, в жарких делах. И ждать.

Ждать пришлось недолго. Всего семь дней…

Это небольшое лирическое отступление автор позволил себе потому, что ему-то известно: пока еще ничего не произошло. Хотя мчится, заворожив улицу синим мерцанием пронзительной вертушки, оперативный «уазик». Хотя и бежит напрямую темной дворовой тропой встревоженный дежурный. Но автор знает: пока еще нет причин для особого беспокойства, а посему просит еще минуты внимания, чтобы сделать весьма ответственное заявление. А именно: все описанные события имеют строго документальную основу — три тома уголовного дела. Все герои и, увы, негерои настоящей повести реальны. Фамилии, по вполне понятным соображениям, автору пришлось изменить. Любые совпадения фамилий — случайность.

Итак, вечерний город переживал час пик. На автобусных остановках, в кинотеатрах, в магазинах, в домах — всюду бурлила жизнь. Кому-то было не продохнуть в хлопотах. Кто-то спешил. Кто-то предвкушал вечернее удовольствие, кто-то изнывал от скуки.

Валентина Николаевна Репина, накручивая телефонный диск, дозванивалась до диспетчерской такси, чтобы отправить домой свекровь и ребенка.

Инженер Эдуард Головин, двадцати трех лет, посвистывая, шел в церковь. Но не молиться, а к приятелю, пообщаться. Потому как отец приятеля кем-то там в церкви работает.

Андрей Высокое и Валерий Кушаков, одиннадцатилетние сорванцы, самозабвенно гоняли шайбу на залитом льдом клочке двора. Шестилетняя Наташенька Котесова, укутанная в шубу, упорно карабкалась на горку.

Секретарь парткома Геннадий Сергеевич Горовой заканчивал совещание. Шофер Слава Балаш «дошаманивал» карбюратор. В кафе «Зеленый огонек», где распивать спиртные напитки строго воспрещается, двое приканчивали бутылку «Стрелецкой». Таксист Борис Хондожко, уловив в эфире привычное: «Такси, такси, кто свободен?» — ответил в микрофон: «Семьдесят третий, освободился на улице Запарина»…

Дежурный подбежал к двери сберкассы 5380/53 по улице Ленинградской, 67 и убедился, что бежал напрасно: девушки спокойно работали, широкое окно мирно затеняли зеленые шторы. Сдержав нарастающий гнев, он шепотом обратился к старшей:

— Опять!

— Что — опять? — изумилась та.

— Что, что… Сами не знаете — что! — рассердился дежурный. — Сигнализация.

— Да мы-то тут при чем? Она сама.

— Не может она сама. Это вы ногами своими дергаете туда-сюда.

Девушки прыснули. Дежурный смутился.

— Третий раз сегодня, да вы что? Шутки вам это?

— Какие шутки, честное слово — не касались, — дружно загалдели девушки. Их убежденность несколько остудила гнев дежурного. Разбирала досада: сорвал оперативную группу, сам прибежал… Видимо, где-то замыкание, вот и вся причина.

— Ох, девчата, доиграетесь вы, — для порядка пригрозил дежурный.

Если бы он знал, что его слова неожиданно станут пророческими, что они сбудутся меньше чем через час — события развернулись бы совсем иначе…

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ, ВОСЬМОЕ ДЕКАБРЯ

Едва за сержантом закрылась дверь, девушки дружно рассмеялись:

— Они что сегодня, белены объелись?

— Прибежал, дышит… Хы-хы-хы!

— А как он на тебя посмотрел, Светка 1 Обалдеть! Верь моему слову — сохнет!

— Вот еще! — фыркнула Света, и все снова залились смехом.

Каждая из них — Полина, Света, Валя — прекрасно знала, что они должны были сделать сейчас. Собственно, они должны были еще утром проверить надежность тревожной связи. Если сигнализация срабатывает ложно, необходимо немедленно поставить в известность заведующую, вызвать монтера, закрыть входную дверь и принять меры к охране. Но ни у одной не шевельнулась тревога. Даже не тревога — элементарная дисциплинированность: вот еще, потом же над тобой смеяться будут! Трусиха! Делать больше нечего — заведующую беспокоить, монтера искать. И так голова кругом идет: больше шестисот посещений, полный сейф денег. Вот-вот инкассатор подъедет, а деньги не пересчитаны, не оформлены. Да и домой хочется. А бандиты — бросьте эти сказки. Это все на инструктаже запугивают. А уже кто поработал, знает — их нет и не бывает. Это в кино, в книгах. А у нас они откуда — от сырости?

Все реже хлопала дверь. Наплыв посетителей постепенно стихал.

— Скорей бы домой, девочки.

— Не говори.

Вот и еще один посетитель ушел. Мельком глянув на часы — без трех минут семь, Полина вынула из кассы деньги и принялась их считать. Сегодня вносили квартплату, надо успеть к приезду инкассатора. Светлана тоже склонилась над столом. И опять ни одна из девушек даже не вспомнила об инструкции: словно бы в насмешку буквоедам, сочиняющим все эти инструкции, сидели перед окнами, ярко освещенные светом. Дверь оставалась открытой. Толстые пачки трехрублевок, пятерок, десяток трепыхались в их проворных руках. Валя подошла к телефону, позвонила знакомой. Поговорив, положила трубку раньше, чем успел отключиться телефон подруги.

Полине послышалось: наружная дверь словно бы открылась. В тамбуре, ей показалось, шла какая-то возня, однако в зал кассы никто не заходил. «Мальчишки, наверное, балуются, — успела подумать она. — Надо пойти турнуть». Но тут внутренняя дверь сберкассы с треском распахнулась от удара ногой и невысокий, в светлом, выскочил на середину. Лицо его было безглазо, безносо, и только голос — истеричный, взвинченный, как у мальчишки, играющего на задворках в войну, — дошел до ее сознания:

— Руки вверх, вверх руки, говорю, руки!..

«Что за чушь, что за розыгрыш, что за маскарад, что за глупые шутки?!» — замелькали мысли, и Полина, бледная, с окаменевшей улыбкой, трудно постигала, что это не игра, не розыгрыш. Что это не в кино, что ее сейчас вправду убьют… На нее — прямо в грудь — смотрит вороненая трубка с черной дыркой.

«Пу-ле-мет, ав-то-мат», — прыгали в мозгу, словно горошины в погремушке, слоги, складываясь в одноединственное — сознание, что через миг ее не будет. А деньги не пересчитаны. И острая жалость к себе — столько еще дел не успела! И никто не узнает, о чем она думает в эту сек…

Визг Вали врезался в уши. И тогда она тоже закричала, а руки оказались уже вверху сами. («Стыд! Стыд! Но что я могу!..»).

— К стене, к стене лицом, — кричал безликий, из-за его плеча виднелась вторая, на голову выше, но такая же безглазая и безносая фигура.

Эдик Головин считал себя достаточно выдержанным и закаленным. Все-таки двадцать три года, за плечами институт, стажировка в армии, серьезная должность, С мальчишеством покончено окончательно и бесповоротно. Раньше, иногда, в мыслях, он совершал что-то героическое. Кого-то ловил, вступал в рукопашную. Слава, положенная в таких случаях, даже в мыслях была приятной. Но это было раньше. Сейчас он об этом просто не думал. Ну, во-первых, почему именно ему выпадает честь совершить что-то героическое, во-вторых, если уж выпадет, он поступит сообразно обстановке, сделает свое дело и незаметным уйдет. А то еще распишут в газетах, ценный подарок выделят. Да и с кем схватиться, со шпаной? Была нужда, себе дороже. Ходи потом с фингалом.

Звякнув кольцом, он вышел из калитки церковного двора и медленно, бесцельно побрел к вокзалу. Приятеля не застал. Делать было решительно нечего. Эдик шел по пустынной улице, мимо церковного забора, вдоль пятиэтажного дома.

Звук — словно бы большая доска упала плашмя — привлек его внимание, когда до витрины сберкассы оставалось еще шагов десять. С любопытством — делать-то все равно нечего — он подошел к светящимся окнам, глянул… И остолбенел. Фигура с автоматом, девушки с немым испугом на лицах — все это мелькнуло перед ним, как экран телевизора, у которого выключен звук. Ему захотелось тряхнуть головой — не чудится ли?

— Да что же это за чепуха такая? — забормотал Эдик и беспомощно оглянулся. Улица была пустынна, лишь навстречу двигалась одинокая фигура. Эдик бросился к ней.

— Товарищ, пойдемте, там… — Он тыкал рукой в сторону сберкассы, чувствуя, что воздуха ему вдруг стало не хватать.

Прохожий покачнулся, подошел к двери, подергал:

— Закрыто. На переучет, — и глупо засмеялся.

«Пьян, скотина эдакая! Да что же мы… Да что же я стою-то? Надо же что-то делать! Как-то действовать! Ломиться в дверь? Подпереть ее чем-нибудь? Или постучать в окно: вот я вас, хулиганы!» — все эти мысли появились и исчезли. Он боялся — нет, не оружия, он боялся, что встрянет не в свое дело, покажется смешным. И в то же время — вдруг убьют на твоих глазах. Ужас! Хоть зажмурь глаза, ущипни сам себя. Закусив губу до крови, почти рыдая, проклиная себя за беспомощность, он выбежал на дорогу. Растопыря руки в стороны, бежал навстречу машинам. Его объезжали, принимая за пьяного. И он в самом деле заплакал, закричал и побежал звонить. В милицию, в милицию. Он помнит — 02. Ближайший телефон был в церкви.

У Светланы недавно умер отец. Стук мерзлых комьев о крышку гроба вдруг ударил ей в уши и сейчас, когда она увидела бандита с оружием. Ничего не слыша, помертвев, она медленно сползла вниз, за барьер, под стол. И в эти длинные тягучие мгновения, пока она ползла, она каждой клеткой мозга тянулась к кнопке сигнализации, которая была под столом. Она тянулась к ней, а кнопка (как в страшном сне) все отдалялась и не ощущалась под ее пальцем.

«Добаловались», — вспомнила дежурного и опять еще успела подумать об отце. Всего на месяц и пережила. Наверное, рядом и похоронят. Хорошо бы рядом. Надо кому-то об этом сказать. Кому?

Нажала она на кнопку или только хотела нажать? Послушались ли ее пальцы или только хотели послушаться?

Мерзлый стук забил ей уши. Зажмурившись, она ничего не видела, не чувствовала.

Не видела, как высокий бросился из-за плеча низкого к барьеру. Рванул воротца — они не поддались, рванул сильнее, еще раз — шпингалет, которым они запирались, выскочил. Оттолкнув девушек к стене, высокий достал из-за пазухи полиэтиленовую синюю сумку с двумя ручками — простенькую, копеечную, с такими любят курортники ходить на процедуры — и, повозившись минуту, со звоном открыл кассовый аппарат.

Ничего этого Светлана не видела. Потому что перед ней в полутьме под столом вдруг возник огромный — он ей показался огромным — револьвер: глупый, ненужный, с барабаном. Он лежал на специальной полочке под столом. Он надоел как горькая редька, так как каждый раз его приходилось сдавать после дежурства. Но она не вспомнила, а именно наткнулась сейчас на него. И целый век соображала, что это за штука, и зачем она тут лежит, и почему именно к ней потянулась рука. Медленно, ох как медленно она подняла пудовую тяжесть револьвера обеими руками у себя над головой, медленно, еле-еле оттянула пальцами курок. Зажмурилась крепко-крепко. И нажала спуск.

Звонкий веселый выстрел пробил стеклянную перегородку. Пуля шмякнулась в противоположную стену. Светлана оттянула курок на ощупь и, не открывая глаз, выстрелила второй раз.

Получив заказ на девятнадцать часов (Ленинградская, 67, встретит женщина с ребенком), таксист Борис Хондожко немного припоздал. Минут на пять, не больше. Подъезжал уверенно, по ориентиру: сразу за церковью, дом, в котором сберкасса. В тени проезда увидел женщину, всплескивающую руками. «Чего разоряется, на минуту опоздать нельзя, а как сами ковыряются по часу, стоишь ждешь-ждешь…» — Борис был не в духе.

Валентина Репина (это она делала заказ на такси) распахнула дверцу, упала на переднее сиденье, начала говорить сбивчиво, быстро:

— Вы знаете, я стою вот тут, жду вас, свекровь на том углу ждет. Вдруг в сберкассе — бац, бац. Я мигом домой. Звонить. В милиции говорят: «Разберемся». Я очень боялась вас прокараулить! А там в кассе что-то происходит…

— Где происходит? — недовольно спросил Борис. Он не любил разговорчивых пассажиров. Скажи, куда везти — и сиди, помалкивай. Довезем.

— Да вот же, здесь, за углом, в сберкассе…

— Что там происходит?

— Откуда же я знаю? Какой-то стук, кажется, крики…

— Какие же крики? Почему?

— Не знаю я!

— Вот и я не знаю.

— Милиция сказала — «разберемся».

— Ну так и разберутся. Куда ехать-то?

Высокий при выстрелах отпрянул от аппарата, поднял голову. Увидел Светлану за столом. Шагнул к ней, рванул револьвер из рук: «Дай сюда, зараза». Жива — не жива, Светлана гибко вскочила и бросилась за тонкую перегородку, в подсобное помещение, где среди пальто, ведер и швабр уборщицы, она помнила, должна быть вторая сигнальная кнопка.

— Куда! Назад!

— Застрелю, дура!

— Светка, он тебя убьет!

Три тугих хлыста опять рассекли воздух, высоко над головами девушек вспыхнули белые фонтанчики, посыпалась штукатурка. Вся белая, Света медленно вышла из-за перегородки, встала рядом с девушками, но не лицом к стене, а спиной, вжавшись в нее лопатками. Ждала выстрела. Глаза застыли на дуле автомата. Чего он тянет? Больно ей будет или не больно? Рук так и не подняла.

Высокий с хрустом уминал купюры в сумке. Подбежал к девушкам:

— Ключ от сейфа, быстро!

Но, видно, понял, что ни одна из них не шевельнется от страха. Выскочил из-за перегородки, бросил на ходу второму:

— Когти, Санек!

Уже хлопнула дверь. Уже пробежали секунды, минуты, а девушки еще стояли в оцепенении. И вдруг разом очнулись, словно только поняв, что произошло, завизжали в полный голос. Светлана бросилась к телефону. В трубке вместо привычного гудка была мертвая тишина.

Таксист только успел включить зажигание и еще не тронулся с места, когда из-за угла прямо под свет фар выбежали двое. По инерции, не успев изменить траекторию бега, высокий скользнул боком по левому крылу, поскользнулся, взмахнув руками, выронил сумку. Борис проводил взглядом их бег в темноту переулка: подумал, что надо было развернуться, осветить бегущих фарами, поехать за ними… Но резко отвернулся, словно стряхнул с себя наваждение:

— Так куда ехать-то? Чего молчите?

На перекрестке его машине пришлось прижаться к краю, уступая дорогу мчавшемуся желтому УАЗу с синей мигалкой.

Как свидетеля Бориса Хондожко нашли только на третий день.

Начальнику Железнодорожного РОВД от сержанта милиции Даниленко

В 19.15 по заданию дежурного я прибыл на Ленинградскую, 67, в сберегательную кассу. Первым вошел в помещение. На полу валялись осколки стекла, гильзы, пахло порохом. Три девушки не отвечали на вопросы, только плакали. Из примет сообщили, что преступников было двое: один высокий, другой ниже. В чем одеты — сказать не могли. Получив приказание осмотреть территорию, прилегающую к дому, побежал во дворы. За домом № 68 ребята играли в хоккей, бегущих мужчин не видели. Во дворе дома № 67 девочка лет шести сказала, что двое дядей забежали в ворота сада. Пройдя дворами, я вышел на автобусную остановку, но на ней никого не было.