Только не я

Дверь комнаты открыл рывком. И так же с силой закрыл, аж стекла задрожали. Черт. Надо успокоиться. Захотелось покурить ужасно, но я все-таки скинул кроссовки, завалился на кровать и руки под голову засунул. Прикрыл глаза. Но тут же раскрыл, потому что лицо Яси с разбитой губой и носом встало так ясно, что чуть не подскочил от неожиданности. Черт. Глянул на часы. Это я что, заснул, что ли? На улице стало смеркаться, и странно, что пацанов до сих пор нет. Должны же были уже давно прийти. Я повернулся на бок, и мысли унеслись далеко в прошлое. Туда, где тоска сжирала все внутри, оставляя после себя поле пепла.

– Пап, а мама когда меня будет в школу водить? Я хочу, чтобы она меня в школу водила, – сижу на заднем сидении, смотрю в окно. – Почему она с кровати не встает, а, пап?

Отец молчит, отвечать не торопится. Он никогда не отвечал. Не знаю, почему. Но я все-таки задавал ему эти вопросы, потому что очень скучал по маме, по ее поцелуям возле ворот школы, по ее улыбке.

– Тимофей, я же тебе уже говорил, что мама очень серьезно болеет, и я не знаю, когда она сможет тебя в школу провожать.

Перевожу на него взгляд, а в глазах слезы застыли. Он коротко глянул на меня.

– Я все делаю для того, чтобы она поправилась, – в этот момент его голос дрогнул.

– Я понял, пап, а кто меня сегодня заберет? – снова перевожу взгляд в окно.

– Вероника, – он вздохнул. – И пожалуйста, сын, веди себе достойно. Хорошо? Я такие деньги плачу в этот лицей, не хотелось бы, чтобы тебя отчислили уже после первого класса.

– Я стараюсь, пап, изо всех сил стараюсь, – отвечаю ему, даже не покраснев ни разу от того, что соврал.

Черный мерседес тормозит перед воротами элитного лицея, я вылезаю из машины, и когда она трогается с места, с тоской во взгляде провожаю ее до поворота. Потом разворачиваюсь лицом к кованой решетке и шагаю ко входу.

***

– Тимофей, ты сам поднимешься, или тебя проводить?

– Вероника, я сам, не маленький уже.

Она треплет меня за волосы и ласково улыбается.

– Верю, малыш, завтра я снова за тобой приду, так что до завтра, – говорит она и уходит.

Поднимаюсь домой в ожидании встречи с мамой. Я всегда прямо с порога бежал к ней в комнату и взахлеб рассказывал обо всем, что происходит у меня в школе. Да только за то, что она улыбалась, я готов был по сто раз рассказывать ей одно и тоже. Лишь бы не видеть в глазах слезы, когда она просила меня нагнуться, чтобы поцеловать в щеку, а я склонялся к ней и не выдерживал, тоненькими ручками пробирался под шею и обнимал ее крепко-крепко и сам целовал, собирая с ее щек соленую влагу.

Открываю дверь и разуваюсь на ходу, откидываю рюкзак в сторону и замираю посреди коридора, когда понимаю, что происходит что-то странное.

Прислушиваюсь и замираю на месте. Из комнаты мамы доносятся посторонние звуки. Тихий плачь и звонкие щелчки, как будто кто-то ремнем щелкает. Я помню этот звук, так как отец, иногда припугивал меня, говоря о том, что если буду себя плохо вести, то накажет.

Крадусь в комнату, потому что сильно боюсь. От страха внутри будто все сжалось, и трудно дышать. А потом слышу голос.

– Когда ты же ты, тварь парализованная, сдохнешь? – это голос бабушки Нины. – Душу ты Лешке всю вывернула, вон, похудел как.

Снова щелчок, и я закрываю глаза. Вот она, дверь. Подхожу ближе.

– Надеюсь, когда сдохнешь, в аду будешь гореть, зараза безродная. Как только мог позариться на такую, как ты? Тварь, нищебродка, ненавижу!

И щелчки сопровождают ее слова. Я захожу в комнату и замираю на пороге. Картина, что предстала передо мной, заставила стереть все границы разумного. Бабушка стояла, склонившись над мамой, и хлестала ее по щекам.

– Ненавижу! – удар. – Тварь, – удар. – Безродная, – удар. – Сдохни!

И я с визгом кидаюсь на женщину, зубами впиваюсь ей в руку и валю на пол.

– Ах, ты, сучонок, – она пытается скинуть меня с себя. – Весь подстать матери, – краснеет как рак, – ненавижу вас обоих!

Она перекатывается и уже сидит на мне, тянет за волосы. Боль пронзает затылок, когда бабушка начинает свободной рукой давить на глаза. Я невольно разжимаю рот и тут же получаю пощечину.

– Заступничек нашелся!

Еще один удар.

– Когда твоя мамаша сдохнет, в детдом пойдешь, как и она, там тебе место, – она отворачивает лицо от меня, коленями прижимает руки, а ладонью зажимает рот. – Вот видишь, сука, откуда сама, туда и выблядка твоего отправлю.

А потом похороны мамины помню. Ее синие глаза так больше и не посмотрели на меня, только взгляд ее стеклянным в одно мгновение стал. «Остановка сердца», – констатировали врачи. И на кладбище отца в черных одеждах помню, но сквозь слезы я не видел его лица, а он так и не обнял меня после похорон ни разу. Меня к себе на несколько дней Вероника забирала, жил у нее, а потом отец приехал и забрал меня.

– Так, сын, нам предстоит серьезный разговор, – сказал он мне и сразу, когда в квартиру вошли, на кухню прошел. – Садись.

Залезаю с ногами на стул, а внутри все холодеет от его серьезного вида и тона.

– Мне работать нужно, сын, – говорит он и на меня не смотрит, – а с тобой сидеть некому. Мамы не стало, а я… – он замолчал и залпом выпил стакан воды. – Завтра поедем в интернат, посмотришь, познакомишься с новыми учителями… – снова помолчал. – По выходным домой тебя буду забирать, я не могу с бабушкой тебя оставить, – вздыхает он, – ее в больницу кладут.

А внутри меня уже разлилась черная мгла, через которою очень трудно было прорваться.

Выныриваю из воспоминаний под монотонный стук, как будто что-то бьется о стену. Нехотя встаю с кровати и подхожу к окну. Второй этаж, окна выходят на задний двор интерната. Мы летом часто сбегали через окно поблудить по городу. Конечно, по малолетству нас еще ловили, но когда стали постарше, осторожнее стали, хитрее, проворнее, и теперь нас уже не так легко поймать. Стою, смотрю на толпу ребят, что сгрудились возле железной бочки, но рассмотреть ничего не удается, взгляд сфокусировать не получается, слишком тяжелы воспоминания о матери до сих пор. Зато я теперь точно осознал, почему синий взгляд девчонки так в голове засел. У матери такого же цвета были глаза.

Внимание привлекает ярко-оранжевая куртка, мелькнувшая в толпе. Трясу головой и всматриваюсь сквозь покрывшееся морозным узором стекло. Михей. Черт, что там происходит?

Достаю гаджет из кармана и набираю быстрым набором парня. Он поднимает трубку сразу, не успел и звонок пройти.

– Ну, че, проснулся? – в голосе слышу насмешку.

– Выспался, – отвечаю ему, – ты где?

Он поворачивается в сторону наших окон и приветственно салютует рукой.

– Что происходит, Мих? – перехожу к допросу, потому что внутри нарастает тревога.

– Да тут какая-то мармышка на Ритку с Василисой наехала, вот девчонки решили ее проучить.

Вижу, как он пробирается сквозь зевак.

– Давай к нам, она так смешно отбивается… а, уже нет.

Отключаю мобилу раньше, чем парень договорил предложение. Сжимаю в пальцах телефон так сильно, что корпус хрустнул.

– Все-таки не успокоились?

Выбегаю из комнаты и чуть ли не скатываюсь с лестницы на первый этаж.

«Мармышка», – полоснули слова Михея. Это значит, точно не из наших. Да и на выходные почти всех забирают, только избранные могут остаться, в число которых вхожу я, Василиса и еще десяток человек, но они-то точно не будут лезть к девчонкам, поэтому вариант один – это детдомовские. Липкий страх холодом скользнул к копчику. Даже боялся в мыслях представить, что мармышка – это Яся.

Холод пробрался под куртку мгновенно. Я застегнул молнию и уже через минуту был на месте. Под всеобщее улюлюканье девчонки, смеясь, развлекались с жертвой. Я растолкал толпу и, как оказалось, не ошибся. Здесь стояли все те, кого за спинами окрестили «слитками интерната». Такими золотыми и неподъемными для простых учеников.

– Слышь, Тима, ты поаккуратнее локтями работай, – послышалось откуда-то справа, но я даже голову не повернул.

Мне было насрать на того, кто говорит, сейчас цель была только одна – увидеть, убедиться в том, что там, под ногами девчонок, не Снежинка.

– Вот тебе, тварь, чтобы знала, куда лезть!

Глухой удар и ни звука в ответ. В буквальном смысле отшвыриваю того, кто стоит у меня на пути, и вижу перед собой растрепанную Василису.

– Мразь, как же я ненавижу таких! – ее ботинок утопает в тонкой куртке девчонки, что, сжившись, лежит на снегу.

Твою мать, то, что я испытал в этот момент, словами не перескажешь, наверное, вселенское облегчение, когда увидел, что это подружка Яси. Но Василисе, видимо, было все равно, лишь бы выместить ярость на ком-то.

– Вась, – зову ее, и все затихает вокруг.

Тишина настает гробовая, все оборачиваются на меня, а девушка поднимает ошалелые глаза, полные жестокого азарта. Щеки розовые, видно, что внутри бурлит адреналин, ноздри раздуваются, как будто она сейчас сто метровку бежала.

– Уйди отсюда, – хрипит она, но я, наоборот, делаю шаг к ней. – Пошел нахер, Тим, я сказала.

Я подхожу вплотную и чуть толкаю ее в сторону, она отходит назад, но вижу, что сейчас будет буря, поэтому быстро присаживаюсь на корточки и убираю волосы с лица девушки.

– Ты гребаная овца, Вася, – я резко поднимаюсь на ноги и в один шаг оказываюсь рядом с девушкой.

– Не трогай меня, придурок, – шипит она.

Хватаю ее за шею сзади и силой подтаскиваю к девчонке, нажимаю на затылок, и Василиса склоняется над своей жертвой.

– Что ты видишь? – спрашиваю на ухо, но она молчит, тогда сжимаю шею сильнее. – Сука, что ты видишь, Вась?

Она вдруг раскидывает руки в стороны и в позе недоласточки хрипит не своим голосом.

– Валим, – создавшуюся тишину нарушают шуршащие куртки и скрипящий снег под ногами.

– Ты больная, Вась, – тихо говорю ей, – больная. Михей, вызови скорую.

– Не-е-е, Тим, ты уж извини, но как-то не хочется свой номер светить.

Конечно, не хочет, и понятно, почему. Нам всем придет капец. Хотя он и так нам пришел, девчонка уже посинела.

– В этот раз придется ответить, Василис, – ныряю рукой в карман ее куртки и достаю телефон, – звони.

– Нет, – качает она головой.

Рывком поднимаю ее, заставляя распрямиться.

«Черт, что делать, твою мать», – в голове мысли бьются о черепную коробку, словно горох.

Я все прекрасно понимаю и знаю, что мы все встряли, но как бросить-то ее здесь, она же замерзнет и умрет.

– Василиса, это был последний раз, поняла? – фиксирую ее лицо и смотрю в глаза, долго. – Дура.

Отпускаю шею и подхожу к Вере, поднимаю ее на руки и широким шагом несу в здание. Михей возникает сбоку.

– Ты что творишь, Тим, нас за яйца подвесят, слышишь? – он дергает меня за руку, а я, не обращая на него никакого внимания, несу девчонку внутрь.

– Найти телефон Ильиничны, скажи, что ЧП, пусть едет, – бросаю ему на ходу.

– Брось эту мразь,– слышу сзади равнодушный голос Василисы, – пусть сдохнет, подумаешь, одним беспризорником меньше будет.

– Вась, молись, чтобы с ней все было в порядке и не пришлось в больницу везти, – отвечаю ей.

– Мне срать, ты же знаешь, – усмехается она и, прибавляя шагу, обгоняет меня.

Перед нами дверь, в которую девушка входит первой и демонстративно закрывает у меня перед носом.

– Падла, – слова отражаются от закрытой двери и растворяются в тишине.

– Больно, – подает голос моя ноша и всхлипывает, – больно.

Я вздыхаю с облегчением, главное, что жива.

– Потерпи немного, сейчас все будет хорошо, – неловко открываю дверь и захожу в здание.

Глава 8

– Вышли отсюда! – рявкнул на нас Лев.

Конечно, кто бы мог сомневаться, что медичка позвонит Леве. Я был в этом абсолютно уверен и в какой-то степени даже благодарен Ильиничне за это. С другой стороны, и своих не хотелось подводить из-за мартышки детдомовской. Черт. И какого хрена я позвонил Михею, какого хрена просто не прошел мимо? Ведь до этого именно так и было. Мне было плевать, что за дерьмо творит Василиса. У нее есть своя голова и мать, которая отмазывает ее, бегая, точнее, нет, гоняя нанятых адвокатов по разным инстанциям, заминая все косяки девчонки. Блядское сострадание вылезло, как всегда, не в то время не в том месте. Теперь еще придется перед Левой ответ держать. Черт! Я дал себе мысленно подзатыльник. Не ситуация, конечно, а говна кусок получился.

Я попятился к выходу вместе со всеми, кого «на ковер» к себе в кабинет вызвал «царь зверей».

– Волков остался стоять на месте! – скомандовал он.

Мать твою. Еще одна затрещина виртуально. Я себя сейчас ненавидел за слабость, что проявил. Нахер мне вообще эта малолетка нужна была?

Пацаны покосились в мою сторону, но мне было пох на их мнение, я уже понял, какую глупость совершил. Мазнул по ним взглядом, полном опасного спокойствия и равнодушия. И они поняли все без слов.

– Волков, – голос Льва Владимировича показался мне подозрительно мягким.

Я опустил глаза, главное не показать ему, насколько я сейчас нахожусь в диссонансе сам с собой. С одной стороны, мне хочется узнать, как чувствует себя мартышка, но это желание тут же задавливает бессердечный ублюдок по имени Тимофей Волков, которого вырастил из меня интернат. Безжалостный, бесчувственный, эгоистичный ублюдок, которому плевать на боль других. Мне вообще плевать на всех, кто окружает меня, и если прижмет, я буду идти по головам, не замечая, что давлю гриндерами человеческую плоть.

– Волков, твою мать! – удар по столу вывел меня из оцепенения.

Я вздрогнул, и злая усмешка появилась на губах.

– Вы мать-то мою не трогайте, Лев Владимирович. Она, пусть земля ей будет пухом, ни за что не допустила бы, чтобы я прозябал в этой клоаке, – ответил Леве, стараясь, чтобы голос не дрогнул.