Опасности путешествий во времени

Мы одалживали друг у друга наряды, носили вещи, сшитые мамами и бабушками, а иногда своими руками.

Многие девочки состояли в молодежной организации «4-H», трое триумфально выиграли первый приз на ярмарке штата в Висконсине.

Экради совсем не походил на классическое общежитие, вроде увитых плющом особняков, разбросанных на территории кампуса. Нет, пристанищем для бедных первокурсниц служил обычный деревянный дом с облупившейся краской и поблекшей от непогоды черепицей.

Зато у нас была потрясающая атмосфера!

На вечерних песнопениях мы затмевали всех соседей, хотя сильно уступали им в количестве – всего-то двадцать две студентки.

Двадцать две девушки, включая пресловутую Мэри-Эллен, которая сторонилась людей, как прокаженная.

Первую неделю мы очень скучали по дому. Но старались не унывать, держаться «приветливо».

Все, кроме Мэри-Эллен Энрайт.

Будь ее воля, она бы избегала даже нас, своих соседок! Вот только условия не позволяли. Мы вчетвером ютились в комнате на третьем этаже. Тесно, два маленьких окна.

Мэри-Эллен выбрала кровать в самом дальнем, глухом углу, отгороженном письменным столом.

Она шарахалась от нас. Силилась улыбаться. Улыбка получалась, разумеется, искусственной, не затрагивавшей глаз. По ночам, думая, что мы спим, она опускалась на колени и исступленно молилась, а после рыдала, пока не проваливалась в сон.

* * *

Девушка походила на человека, который проделал долгий путь и толком не отдохнул с дороги.

«Может, она вообще из другой страны?» – гадали мы.

Но тогда из какой?

Разговаривала она тоже чудно. Если ее прижимали к стенке с вопросом «как дела?», она отвечала вполне – хотя и не в полной мере – внятно. В ее фразах слышались ритмы и гласные, характерные для английского языка, поэтому нам всегда удавалось если не разобрать, то, по крайней мере, догадаться, о чем речь.

А еще никто из нас не тараторил с такой скоростью.

Разумеется, все мы родились на Среднем Западе. Преимущественно в Висконсине. Как выяснилось, Мэри-Эллен приехала откуда-то с востока страны. Очевидно, там принято тараторить.

Наши края называют не иначе как райский уголок. Средний Запад! А университет Вайнскотии – уникальное заведение в самом сердце рая.

Насчет Мэри-Эллен ходило множество споров: христианка ли она?

Или иудейка?

Вплоть до приезда в Вайнскотию мы никогда не встречали иудеев. Однако здесь они попадались как среди преподавателей, так и среди студентов. Редко, но попадались.

У них даже имелось собственное братство и общежитие, где они мирно сосуществовали в среде себе подобных. С ума сойти!

В крупных городах штата, вроде Милуоки и Мэдисона, евреи безусловно присутствовали. Однако мы приехали в основном с северных окраин и из захолустий – потомки немцев, скандинавов, шотландцев, ирландцев и, разумеется, англичан.

Вдобавок Мэри-Эллен разительно отличалась от нас внешне. Сложно объяснить, но мы все это подметили. Ее светло-русые пряди топорщились в разные стороны – лохматые, непричесанные. Она не завивала локоны, не делала кудри и частенько не мыла голову. Кончики не мешало подстричь и подровнять. Кроме того, новенькая не забирала на ночь волосы, не накручивала бигуди. Никогда.

Вообще не ухаживала за волосами. А бигуди, похоже, увидела впервые в жизни!

Еще она не знала, как пользоваться телефоном – не умела набирать номер указательным пальцем. Из всех обитательниц Экради-Коттедж Мэри-Эллен единственная не реагировала, если рядом раздавался звонок; помню, мы долго спорили, а телефонизирован ли ее дом?

Еще она не курила! И постоянно кашляла от нашего дыма – кашляла взахлеб, до слез, – но при этом никогда не жаловалась, хотя именно так поступил бы любой некурящий. На ее лице было написано страдание. Можно сказать, оно въелось в ее лицо навсегда.

Крась она губы – была бы весьма симпатичной, а так серая мышь, парень пройдет мимо и не заметит. Мы, например, щеголяли ярко-красной, даже алой помадой! Мэри-Эллен не удосуживалась элементарно выщипать брови – первоочередная вещь в погоне за красотой.

Она сильно напоминала вчерашнюю пациентку госпиталя. Словно изнурительная болезнь иссушила ее тело до костей, сделала кожу пепельно-бледной и какой-то зернистой, – казалось, на ощупь она шершавая, как наждак. Завораживающие темно-карие, шоколадного цвета глаза портила привычка постоянно щуриться, точно от яркого света. Вдобавок Мэри-Эллен упорно прятала взгляд, будто провинилась в чем-то.

В придачу к курению она не разделяла нашу страсть к картофельным чипсам, глазированным пончикам, сырным палочкам, M&M’s и соленому арахису, который мы уплетали пачками, пока корпели над уроками, и пальцы потом покрывались солью. Брезговала Мэри-Эллен и вяленым мясом, не ела ни говядину, ни свинину, ни курицу, а питалась исключительно рыбной запеканкой. Видимо, поэтому была невероятно худой. Плоскогрудой, со щуплыми мальчишескими бедрами, ей, в отличие от нас, не приходилось пыхтеть и потеть, втискиваясь в грацию.

Она даже не знала, что это. Просто однажды увидела, как Триши одевается на вечеринку, и чуть не умерла от страха!

Стипендиатки из Экради-Коттедж учились как проклятые. Мы штудировали учебники, не разгибая спины, боролись за успеваемость, дабы не лишиться стипендии. Однако Мэри-Эллен трудилась вдвое, если не втрое усердней. По-моему, ее не интересовало вообще ничего, кроме учебы и работы в библиотеке!

Устроившись за столом, спиной к соседкам, она углублялась в книги и неестественно замирала, как манекен, только шея и плечи выдавали крайнее напряжение.

Словно силилась сдержать рвущийся наружу плач или крик. Сидела возле согнутой дугой лампы, отбрасывавшей яркий ореол света на столешницу, занимаясь до полного изнеможения, – если никто из соседок не возражал против света.

На первых порах мы легко засыпали даже при включенной лампе. Но со временем, устав от причуд соседки, мы начали роптать, и Мэри-Эллен перебралась вниз, в общий учебный зал, где сама не мешала никому и никто не мешал ей. Иногда она ночевала прямо там, на кушетке, и нам не приходилось полночи слушать ее нытье!

С Мэри-Эллен явно творилось что-то неладное. Хотя, судя по затравленному взгляду, по тому, как она шарахалась от нас, как от прокаженных, складывалось впечатление, что неладное творилось с нами.

«Может, ее отчислят?» – надеялись мы в глубине души. Или переведут в другое место. Согласна, не самые благородные и совсем не христианские мысли. Но чего ожидать от вчерашних школьниц? Вероятно, Мэри-Эллен – несчастная, доведенная до отчаяния – внушала нам страх, поскольку все мы были на грани нервного и физического срывов, впервые очутившись вдали от дома в университете Вайнскотии одновременно с девятью тысячами и четырьмя сотнями студентов.

Спустя буквально пару недель наши ряды значительно сократились. Отсеивались преимущественно девочки, но и парни тоже – они ломались, не смыкали глаз, безостановочно плакали и чувствовали себя потерянными.

Надо отдать должное, Мэри-Эллен из кожи вон лезла, лишь бы не попасть в их число. Она жутко страдала, и казалось (по крайней мере, нам), вот-вот сорвется, но в ней ощущалось недюжинное упрямство – так калека не осознает собственную неполноценность или заика отрицает проблемы с заиканием.

И вот еще какая странность: из всех обитательниц Экради-Коттедж Мэри-Эллен Энрайт единственная не получала писем.

Самое же странное – она их и не ждала, иначе не проходила бы так равнодушно мимо почтового ящика.

Мы спрашивали коменданта общежития, мисс Стедман, как помочь девушке, как скрасить ее одиночество. Та посоветовала оставить Мэри-Эллен в покое, хотя бы на время, поскольку приехала она издалека – откуда-то из восточных штатов вроде Нью-Йорка, Нью-Джерси или Массачусетса – и тосковала по дому куда больше нас, чьи семьи жили в пределах штата, и мы могли навещать их каждые выходные на автобусе.

– А она, часом, не еврейка? – допытывались мы.

Вряд ли, протянула мисс Стедман, ведь Энрайт не еврейская фамилия.

Просто впечатление, что она не местная. В смысле не американка, упорствовали мы.

Мисс Стедман нахмурилась – последняя ремарка пришлась ей явно не по вкусу.

А еще нам удалось вытянуть, что Мэри-Эллен единственная, с чьим досье комендантша ознакомилась не в полном объеме. В папке, переданной куратором женского потока, содержались весьма скудные сведения, а некоторые строки были вымараны черной краской.

* * *

Хильда Макинтош взахлеб рассказывала, как в первую неделю занятий поднялась к себе на третий этаж и застала у своего стола Мэри-Эллен – та недоуменно таращилась на ее печатную машинку – портативный ремингтон, гордость Хильды. Машинки были далеко не у всех, и обделенные студентки отчаянно завидовали товарке!

Однако, по словам Хильды, Мэри-Эллен разглядывала агрегат «без тени зависти». Более того, она смотрела на ремингтон с искренним изумлением! Как на восьмое чудо света.

Тогда Хильда мягко, чтобы не пугать соседку (впрочем, та все равно испугалась, вздрогнула и заморгала), предложила: если хочешь, пользуйся. Бумага вот.

Хильда заправила в машинку листок и для наглядности быстро застучала по клавишам.

Мэри-Эллен не пошевелилась.

– Поняла, как печатать? Надо только запомнить расположение клавиш. С опытом приспособишься. Я выучилась еще в средней школе – ничего сложного.

Новенькая легонько коснулась кнопки, словно ей не хватало сил прожать до конца, и пролепетала «не работает».

– Конечно, работает, – засмеялась Хильда.

А Энрайт лишь пялилась на заднюю стенку машинки, точно искала недостающую деталь, и бормотала что-то вроде «но ведь она не подключена к… к…».

Хильда снова расхохоталась. Действительно, забавно! Как будто объясняешь родственнику из глухой провинции устройство унитаза.

– Гляди. – Макинтош уселась за стол и с бешеной скоростью застрочила по клавиатуре.

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ СЕНТЯБРЯ 1959 ГОДА

ЭКРАДИ-КОТТЕДЖ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ВАЙНСКОТИИ

ВАЙНСКОТИЯ-ФОЛЗ, ВИСКОНСИН

США

ВСЕЛЕННАЯ

От увиденного Энрайт лишилась дара речи: стрекот клавиш, отпечатанные буквы, складывающиеся в слова и предложения. У нее будто перехватило дыхание. Гул ремингтона пугал ее до дрожи. Будто она не могла вынести – вынести чего? Хильда терялась в догадках.

Хильда снова попробовала приобщить Мэри-Эллен к чуду техники, но та испуганно отпрянула. Внезапно она побелела как мел и, закатив глаза, рухнула на пол.

Печатная машинка

– Мэри-Эллен? – раздалось над ухом.

Одна из этих подкралась ко мне со спины, напугав до дрожи в коленях. Доносчики вроде моего брата Родди были повсюду, в этом я не сомневалась. Только не могла понять, веду ли себя как преступница или, наоборот, оправдываю ожидания в качестве обладателя статуса СкИнда.

Ко мне обращалась некая Хильда Макинтош. С круглым, как луна, лицом и приветливой улыбкой. Каштановые волосы стрижены под пажа. Я боялась поднять голову, боялась посмотреть ей в глаза из страха наткнуться на пустой взгляд, крохотный, размером с зернышко, зрачок.

Неужели очередная доносчица? Знает ли она, кто скрывается под именем Мэри-Эллен? Следит ли за мной?

В Зоне 9 меня постоянно преследовали, но делали это весьма искусно – попробуй угадай, специально или непреднамеренно они шастают за тобой по пятам.

Пришлось бежать из аудитории. Я задыхалась в толпе сокурсников (на расположенных амфитеатром ступенчатых рядах восседало порядка шестидесяти шести студенческих особей), пока профессор на кафедре разглагольствовал про основы логики. Y равен Х. Х эквивалентен М. Как соотносится М к Y?

Я не осмелилась пересечь лужайку – открытое, уязвимое пространство – и, словно раненый зверь, петляла по задворкам и узким аллеям, стараясь не привлекать к себе внимания.

Боялась лишний раз поднять голову и обнаружить чей-то пристальный взгляд.

В период изгнания СИнд находится под выборочным и непрерывным контролем.

Нарушение любого из вышеперечисленных правил карается немедленной Ликвидацией.

Путь длиной в милю лежал через холмы вниз, к Экради-Коттедж, где можно укрыться на третьем этаже в комнате, отведенной Мэри-Эллен Энрайт.

Именно там находился эпицентр зоны отчуждения 9. Моя личная тюрьма. Однако там я чувствовала себя в безопасности.

Юркнув в боковую дверь, я крадучись поднялась по лестнице с тихой надеждой, что не нарвусь на кого-нибудь из девушек. Прошмыгнула мимо офиса комендантши на первом этаже, где створки всегда нараспашку в приветственном «Добро пожаловать» – подозреваю, это очередная уловка информаторов.

Предательство Родди жгло меня адским огнем. Из памяти почти полностью стерлись чудовищные допросы в застенках Дисциплинарного отдела, однако я отчетливо помню то потрясение, шок и вместе с тем ранодушное: «Родди ненавидел меня с детства. Он всегда желал мне Изгнания или чего похуже».

Надеюсь, в один прекрасный день я снова встречу брата – и прощу его. Вот только… Слезы наворачивались от мысли, что он не нуждается в моем прощении.

Но если я встречу Родди, значит встречу и родителей. Как бы мне хотелось в это верить!

Близился полдень – время, когда Экради обычно пустует.

Я мечтала стать невидимой и задыхалась, если меня замечали.

На первых порах мне и в голову не приходило искать других изгнанников в Зоне 9, хотя они были наверняка. Словно заключенный в тесной камере, который не подозревает о существовании товарищей по несчастью, не сочувствует им, я думала и пеклась только о себе.

Взбежала по ступенькам и с трудом перевела дыхание, пот лил градом. На дворе стоял душный, жаркий сентябрь, а кондиционеры в Экради отсутствовали.

В Зоне 9 кондиционеры вообще попадались редко. Очевидно, система охлаждения воздуха пока не вошла в моду. А еще, к моему величайшему отвращению и ужасу, в помещениях было не продохнуть от сигаретного дыма.

Поразительно, но все соседки дымили напропалую! Все до единой. Как будто не знали об угрозе рака – или не придавали значения. Хуже того, всякий раз, принимаясь кашлять, я ловила их недовольные гримасы, но ничего не могла с собой поделать. Сколько себя помню, в САШ-23 курение воспрещалось категорически. (А табакозависимым предлагалось вводить никотин внутривенно.)

Я невольно задумывалась: может, это и есть наказание? Пассивное курение. Необходимость гадать, кем в действительности являются мои соседки. Почему меня поселили в комнате 3С именно с этими индивидами. Девиз САШ-23 – «Никаких случайностей, только алгоритмы». Я не верила что карательная машина госбезопасности может дать сбой, однако вполне допускала, что кто-то (если не все) из соседок мог оказаться информатором, приставленным к Мэри-Эллен Энрайт.

А вдруг среди них притаился андроид? Но кто?

* * *

Какое облегчение очутиться одной в своей комнате.

(Одной ли – вот вопрос.)

От вездесущего сигаретного дыма, как и от запаха тел, щипало нос.

Зато появился шанс досконально изучить диковинку, принадлежащую моей соседке, – громоздкий агрегат с клавиатурой, именуемый печатной машинкой.

Разумеется, я слышала о таких, натыкалась на фотографии. Если не ошибаюсь, печатная машинка была у родителей (а может, у бабушки с дедушкой). Однако мне не случалось видеть во плоти этот пережиток докомпьютерной эры.

В трансе я уставилась на странный аппарат. Почему-то от одного его вида становилось не по себе.

Как сильно, буквально до тошноты, мне не хватало любимого ноутбука. А еще сотового, светящегося прямоугольничка – удобного, компактного, легко умещавшегося в ладони.

Никак не могла взять в толк предназначение машинки. Неужели это настолько примитивный агрегат, способный лишь печатать?

Ни интернета? Ни электронной почты? Ни СМС-сообщений? Просто аппарат для печати?

Даже разглядывать нечего! Экран и тот отсутствовал.

С другой стороны, это нелепое устройство не выходило за рамки собственной эпохи. Обычная машина, не более.