Недолгий век

— И сделался князем? — спросил быстро мальчик. — И женился на красавице? А какой был змей?

— Змей был огромный, и было у него три головы, и три пасти выдыхали дым и огонь...

— А как же он не обжегся, этот кожемяка?

— Щит у него был...

— А щит почему не сгорел?

— Ой, Андрейка, не ведаю и не знаю! — Она развела руками.

— Стало быть, и ничего не было, и князем он не стал, и на красавице не женился. Ведь князьями не становятся, князьями только рождаются, правда?

— Должно быть, правда...

Незаметно, за разговорами, въехали в ворота. Сторожевые воины пропустили их. Один из стражей сказал Михаилу, что сейчас жена проведает о его приезде и кинется встречать его. Андрей заметил, как ухмыльнулся Лев, услышав эти слова; а Михаил словно бы смутился. Но, заметив, позабыл тотчас. О своем задумался. Как встретит его отец?..

Увидел большие деревянные дома. Высоко возносились округлые и треугольные кровли. Мимо домов, высоких и низких, люди ходили. Стали кланяться повозке. Мужчины были в перепоясанных рубахах до колен, в узких штанах, заправленных в сапоги или присобранных у лаптей; на головах — круглые темные шапки. Женщины повязаны были пестрыми платками. Но почти так же одевались люди и в местах, где он родился...

Вот въехали на княжеский двор. Это был словно бы город в городе. Торг шумел, гомонил. Толкались вокруг палаток, прилавков и лотков...

Много служителей было на княжеском дворе. И поварня обширная, и мыльня, и кузницы были здесь. И сокольники, и ткачи, и рыбари. И прочие разные служители — не счесть. И семейства дружинников, и рабы бессемейные в избах с нарами... И свободные земледельцы окрестные являлись в город...

Шумно было...

И совсем близко сделался деревянный, очень большой дом — дворец.

Повозка остановилась у ограды. Всадники спешились. Анка слезла, Лев снял Андрея, поставил на землю. Анка принялась одергивать рубашечку на мальчике, оправлять платок свой... После взяла Андрея за руку... Пошли...

В те далекие времена было так, что прозвания «отец», «мать», «сын», «дочь», «дети» означали не только и даже и не столько родство по крови. Все подданные являлись детьми правителя. «Сыновьями» и «племянниками» именовались знатные заложники, которые жили и воспитывались при дворе. Старшая жена князя почиталась матерью всем детям, которых он признавал своими...

И маленький Андрей уже знал, что теперь у него будет мать — жена его отца. Но отец его был ему и по крови отцом...

Однако эту жену отца он увидел прежде, нежели самого отца увидел.

И даже и не лицо ее увидел, а шапку. Занятная была шапка, пестрая. После Анка ему сказала, что шапка эта зовется «кокошником». Он голубой был, этот кокошник, и весь в золотой вышивке. И подвески свешивались с этого кокошника — золотые шарики на цепочках. А с ушей княгини свешивались серьги — большие серебряные кольца, каждое — с тремя золотыми бусинами. Волосы на голове тоже были видны — темные и расчесанные на пробор прямой. А по груди парчовой расстилалось ожерелье в несколько рядов...

Княгиня сидела на троне — и встала, сошла вниз по ступенькам, улыбнулась Андрею и коснулась его головы. Пальцы у нее были холодные. Невольно он чуть отклонил голову... Она снова улыбнулась... Он смутился в от смущения принялся оглядывать большую палату дворцовую. Стены были ярко разрисованы. Солнца с человеческими ликами были нарисованы и хвостатые большие звезды...

Он подумал, какие холодные руки у этой жены его отца! Сердитая она? Должен он слушаться ее? Там, в Пурешевом городке, он был правитель, пусть это была игра, но все равно он был важнее всех. А здесь над ним будет вот эта жена его отца, и еще какие-то братья у него... И совсем не нужны ему братья! У него был один брат, умер; и другие не нужны... А отец?.. Где же отец? Анка сказала, отец будет любить его... Анка!.. Где она?

Он живо повернулся... Огляделся... Нет, он и вправду один был. Среди чужих, которые теперь — близкие ему... Где она? Ее не пустили сюда? А вдруг она уехала назад, в те места, где он родился, на большую длинную серебряную реку...

Он не сдержался и закричал тревожно:

— Анка!

И побежал к большой двери. А подле двери стояли слуги с большими саблями... И вдруг он подумал, что его убьют!.. И, не сознавая, что делает, бросился навзничь, на пол, крытый ковром... Анка говорила, что в доме отца красивые ковры... Увидел под ногами заплетенный по темному красному узор... Но было сейчас все равно... Зажмурился, лицом уткнулся в жесткую ткань, пальцами обеих рук, сцепленными, сплетенными, прикрыл, затылок...

И тотчас очутился в человеческом живом тепле, на чьих-то руках. Открыл глаза...

Голубые, с пестринками темными и солнечным этим свечением глаза мальчика встретили взгляд огромных темных, почти черных глаз. Глаза эти замерли, будто нарисованные солнца и звезды; и неясно было, какое их выражение, ласковы ли они...

Но теплота была совсем ласковая. Отец поцеловал его в маковку, и мальчик ощутил теплую влажность губ. Тронул кончиком пальца черно-колючую щеку. Борода и усы не были большие...

Эти глаза голубые... и свет солнечный из них... Так она, она смотрела на Ярослава, на сужденного ей...

Андрей почувствовал, что Анка здесь. Но на руках у отца ему не было страшно. Повернулся и увидел ее, запыхавшуюся. Она стояла у стены, большие воины с саблями пропустили ее...

— Анка! — закричал он уже весело.

И замахал ей рукой.

Увидел, как она улыбается ему...

И вдруг появился его старший брат, тот самый Александр, про которого она говорила. Откуда он появился, Андрей не заметил. Нет, не вошел в палату... Наверное, стоял где-то возле трона...

Брат совсем не был похож на Андрея. А на отца был похож, и это было немного Андрею обидно. И уже ревниво подмечал, что лицо у брата не такое смуглое, как у отца, и волосы — не такие черные... Но это было умное лицо, Андрей сразу понял. А глаза Александра были не разобрать — то ли прищуренные, то ли просто глядели так, будто с прищуром... И странное выражение высокомерия и горделивости заметил Андрей... И позднее, когда, уже взрослым, видел правителей восточных, такое же самое выражение замечал на их лицах...

Феодосия смотрела с болью душевной на мужа своего Ярослава, как держал он на руках этого мальчика, и будто вдвоем только оставались они на земле — отец и сын, только двое... Казалось, обо всем забыл Ярослав, ее князь, одного лишь маленького сына обретенного видел перед собой...

Черты болезненно и странно любимой, умершей, видел в этом еще детски круглом лице... О, в этом княгиня не сомневалась!..

Александр, почти шестнадцатилетний, искренне любивший мать и знавший, что и мать любит его больше других своих сыновей, почувствовал ее боль...

А она не могла отвести глаз встревоженных от супруга своего, от отца с сыном на руках... Никого из ее детей, ни любимого ее первенца Александра, ни Михаила, маленького смельчака, ни Афанасия-Танаса, не держал он на руках своих с такою нежностью...

Анка чутко уловила взгляд княгини...

Ах, нелегко будет Андрею! Но я-то на что? Выращу, уберегу!.. И вдруг поняла, что Лев поможет ей в этом бережении... Теплое чувство к близкому человеку, к мужу, легло на душу... Душа согрелась, страх утишился...

Ярослав снова поцеловал сына в маковку и опустил на ковер...

Теперь Андрею было здесь тепло, как должно быть в родном доме тепло. Он заоглядывался уже смело. Снова посмотрел на Анку и снова махнул ей рукой...

И тут Александр приблизился к отцу и произнес тихие насмешливые слова. Такие тихие, что слышали только отец и мать. И маленький Андрей слышал...

— Ну, этот не твой! — насмешливо и будто в шутку произнес Александр.

Кажется, впервые в жизни Андрей покраснел. Всего он еще не мог понять. Но одно понял: старший брат сказал, что Андрей не похож на отца. И ведь и вправду совсем не похож. И это плохо! А ведь этот Александр похож!.. Неужели отец не будет любить Андрея за то, что Андрей не похож на него?

Андрей почувствовал, что надо посмотреть на жену отца. И увидел улыбку, скользнувшую быстро по ее красивому лицу, лицо у нее было красивое... Но он понял, что она любит Александра, вот как Анка любит Андрея, его любит Анка. А жена его отца не любит его, потому что любит Александра. Александр — кровный сын ее, как Андрей — кровный сын своего отца...

Андрей понял, что и Александр не любит его.

Как было хорошо, когда был брат-подданный у Андрея! А теперь — брат-соперник — плохо!..

И вдруг сильная теплая ладонь легла на плечо маленького мальчика. Поднял голову. Лицо старшего брата улыбалось над ним этими непонятно прищуренными глазами. Рука привлекала его к сильному стройному телу юноши-брата. Андрей подергал плечиком. Но высвободиться из-под этой крепкой руки не смог...

Отец что-то сказал Александру на языке совсем непонятном. Прежде Андрей никогда не слыхал, чтобы так говорили... Он не знал, что отец заговорил по-гречески, как говаривал с ним в детстве его отец, дед Александра и Андрея, Димитрий-Всеволод по прозванию Большое Гнездо...

Александр понял слова отца. Но только беспечно усмехнулся в ответ. И вдруг подхватил маленького брата под мышки и посадил себе на плечо. Тогда Андрей почувствовал, что Александр силен, но и его, Андрея, не так легко Александру на плече удерживать, крепкий Андрей...

Александр заходил по этой большой палате, по темному красному ковру, и приговаривал:

— Эх, Чика, Чика!..

И посмеивался, удерживая брата на плече. Плечо было твердое. Андрею стало смешно. И отцу, и жене отца вдруг стало смешно. И будто теплее сделалось в палате...

— Эх, Чика, Чика! — приговаривал Александр сквозь смех.

И смех его был не злой, даже добрый...

Андрей посмотрел на Анку. Она тоже смеялась; радовалась, что все по-доброму обошлось...

А что такое это «Чика», Андрей не знал. После Анка ему сказала, что это стародавнее имя умалительное, детское и ласковое, от большого его имени — Андрей. Но один лишь Александр звал его — Чика, другие все — «Андрей» или «Андрейка»...

Вечером, в новых своих покоях, Андрей говорил с Анкой. Она умыла его, надела на него тонкую чистую рубашку и уложила в теплую мягкую постель. Никогда еще не спал на такой постели.

Он устал. Долгое путешествие все же утомило его. Хотелось уснуть, глаза слипались. Но и говорить с Анкой хотелось, спрашивать, удивляться...

У него были теперь настоящие покои, его покои. Три горницы. Одна была — спальня, другая — столовый покой. Третья была совсем маленькая, там были иконы. Когда ехали по городу, Анка показала ему церкви и сказала, что в церкви ходят молиться перед иконами. И в этой маленькой комнате висели на стенах иконы...

— Это будет моя маленькая церковь? — спросил Андрей.

Пестунья отвечала, что эта комната не храм, но всё его молитвенная горенка, моленная. Здесь он должен молиться перед иконами. Князь, правитель, особенно много и хорошо должен молиться...

— Потому что он — жемчужная туча? - сонно растягивая слова, перебил ее мальчик.

Ответа не расслышал; вспомнил, как она крестила на ночь его и своего сына... уже давно... еще когда они все жили в маленькой крепости...

Анка между тем говорила о Матери Бога. Мать Бога — Богородица — она добрая, надо молиться ей...

Это слово — «мать» — навело его на новые мысли, отогнавшие сон от детских глаз.

— Моя мать — жена моего отца... — произнес мальчик тихонько и посмотрел испытующе на пестунью...

Анка поколебалась, но все-таки сказала:

— Эка! Мать! У нас в народе матерей таких мачехами зовут!

— Мачеха — это плохо? Это когда злая?..

— Всяко! — Анка говорила с какою-то уверенностью и досадой на кого-то, но не на Андрея, нет. — И у меня мачеха завелась. Люба — имя ее...

— Она злая?

— Да нет... — Анка вздохнула. И еще сказала: — Никто не посмеет обидеть тебя! Вырастешь большим, сильным, храбрым...

Но Андрей уже не слышал. Сон сморил его.

В ту пору Александр еще дивился иным своим свойствам. После вошел в возраст, много не раздумывал о том, что дурно, что хорошо; понял, что мысли такие завести могут Бог весть куда. А в ту пору еще не было понятия полного.

Быстрыми ногами, обутыми в легкие, без каблуков, сапоги, мерял отцовский двор. Суконные, темные, в обтяжку, штаны, заправленные в сапоги, и светлая охристая рубаха, перепоясанная тонким шнуром, подчеркивали стройность юноши. Черные волосы заплетены были на затылке в косицу, как заведено у воинов.

Александр шел один, в сторону хозяйственных построек, скорыми шагами.

Он дивился своим словам и поступкам.

Зачем он обидел отца? А ведь знал, что обижает, и ведь любил отца... Зачем обидел этого мальчика, ведь сразу такое теплое чувство к нему... Сразу почудилось, почувствовалось, будто один лишь брат у него — этот маленький Андрей. Ни к родным по матери Михаилу и Танасу, ни к покойному Феодору, ни к Феодору Малому, Даниле, Ивану, Якову... ни к одному из братьев не было такой теплоты... Зачем же обидел? Зачем это теплое чувство было словно бы мучительно ему, словно бы требовало равновесия в виде его обиды тем, к кому он эту теплоту испытывал? Вот потому обидел отца и маленького Чику... Назвав брата про себя этим ласковым малым именем, Александр еще рассердился на себя и досадливо мотнул головой... Да, он знает за собой такое. Обиды близким, обиды от него и ехидство; и все это словно бы вопреки себе... Отец гневался, бывало. Но Александр все равно чувствовал в отце близость и понимание. Отец уже за что- то ценил его, что-то видел, провидел в нем... Отца он любил более матери... Подумалось и о ней... Казалось, он понимал ее женские слабости. Она ревнует отца... Александр нахмурился... «Неужели я более ребенок, нежели мужчина, и все еще вхожу во все это женское...» Нет, женщина — низшее существо, чадородительница, воинская утеха; так и следует относиться к ней!..

Там, за мыльней, густо разрослись лопухи, смородина, чернобыльник. Там ждет Алена, молодая вдова, невестка воротного стража Алексича...

Александр вдруг подпрыгнул легко, раскинул гибко руки... Запахи зелени разливаются и дурманят. Телу хорошо и весело душе. Для чего мучить себя всеми этими странными путаными мыслями?

И он побежал вприпрыжку, будто совсем невозрастный еще отрок...

Справили обряд пострига. Большую важность имел этот обряд. Справляли его и простолюдины. В три года мальчику обривали голову, оставляя лишь одну прядку на маковке, и торжественно сажали на коня. После этого люди простые, низкого рода, приучали свое дитя к трудам разным. А маленький княжич после пострига полагался уже принадлежащим к семье ратных людей.

Андрею было уже шесть лет — велик был для пострига, Но пренебречь обрядом нельзя было. Отрастили ему светлые его волосы, обрили головку и одну тонкую прядку оставили на маковке. Отец посадил его на коня. И прежде, в мордовском городке, сажали его, случалось, на коня, но там лошади были низкорослые, а этот конь был высокий. После угощение было. В большой палате собрались одни мужчины. Андрей сидел рядом с отцом во главе стола. Кресло было резное, деревянное, и две подушки шерстяные подложены. Одежда на нем была новая, красивая, и было от этого весело. Братья его сидели. Одни были постарше его, другие — равные ему возрастом, были и поменьше. Много их было. Но он выделял одного лишь Александра, который, нарядный, сидел от отца по правую руку и вдруг подмигивал своему Чике сощуренным черным глазом. Другим братьям так не подмигивал! И как мигал этот веселый сощуренный черный глаз, делалось Андрею до того хорошо и весело, что хотелось соскочить на пол, беситься, бегать взад и вперед, и топать ногами, и махать руками, и смеяться громко... Но сдерживать себя, как подобает знатному, высокородному, тоже было приятно. Андрей поднимал голову, развертывал круглые плечики и глядел прямо перед собой...

Сидели бояре, ближние отца. Было много жареного мяса. Прежде Андрей никогда не ел такого жаркого для рта и вкусного мяса. Ему после сказал Лев красноволосый, что это мясо приправлено черным перечным порошком-горошком, привозимым купцами из далеких-далеких стран... Жар во рту заливали полными чарами пива, браги, меда; пили заморское вино... Отец сам поил его медом из чары золотой. Потом голова приятно закружилась и ноги сделались будто каменные.

Пришли в палату какие-то люди в пестрых рубахах длинных, в красных шапках. Стали дудеть в дудки и петь песни... Все подпевали и смеялись. Утирали о полы затканных золотыми нитками одежд крепкие пальцы, лоснившиеся от жира-сока, которым истекало вкусное мясо...

Голова совсем сильно закружилась, и ноги совсем закаменели. Но страшно не было. Появился красноволосый Лев, поднял мальчика на руки и понес в его покои — укладывать спать...

Льва и Анку князь-отец оставил при Андрее. Им поручено было беречь и растить мальчика, а Лев еще и должен был обучить его владению мечом и копьем, верховой езде и прочим началам искусства воинского.

В этой новой жизни Андрею очень по душе пришлись вкусная еда и красивая одежда. Теперь уж не водили его в одной рубашонке, были и сорочки, и кафтанчики, и сапожки, обшитые разноцветными кожаными лоскутками, и валенки, и шубка на беличьем меху, и рукавички перстчатые с подпушкой — по его пальчикам как раз. Очень он полюбил свой маленький меч и дал этому мечу имя Полкан, потому что на ножнах выбиты были изображения выпуклые конских голов, а Лев ему сказал, что был в далекой древности такой богатырь непобедимый — Полкан, человек с конской главой. И коня своего Андрей полюбил и назвал его — Злат, потому что конь был совсем рыже-золотистый. И после всегда в своей жизни сохранял он такие имена. Меч у него всегда звался Полканом, а конь — Златом.

После зима настала, выпал снег, сделали во дворе катальную гору, и он катался на салазках, и братья его катались. Но ни с кем из них он не подружился.

У Льва и Анки не было детей. Они двое и маленький Андрей составляли как бы семью; это была такая семья, где сын был господином, а отец и мать — слугами, служили ему...

Ярослав никогда прежде не тревожился о своих сыновьях; само собой разумелось, что растят их и обихаживают как надо. Об одном Андрее он тревожился; и потому рад был, что пестуют мальчика верные люди, призывал Анку и Льва в большую палату и дарил их подарками: Анке золотые серьги-кольца подарил, Льву пожаловал кафтан со своего плеча, что было знаком большой милости. Анка теперь ходила в красивой одежде, с пестрым кокошником на голове, и голову держала высоко, низшие слуги и служанки кланялись ей. Однажды позвала ее к себе сама княгиня Феодосия, спросила, хорошо ли Андрею, привыкает ли, сказала, что всем княжеским детям и подданным хорошо должно житься, и подарила Анке маленькое зеркальце серебряное в бронзовой узорной оправке. Подарок этот очень занял Андрея. Он почасту разглядывал себя и думал, что вот ведь, он представляет себя совсем не таким, каким видит в зеркале. Не то чтобы лучше, а просто не таким. Щеки были очень круглые, а глаза — немножко грустные, будто обидел его кто. Но это — пусть, а вот уши оттопыренные такие... Когда он, еще в крепостце мордовской, в доме старой бабки и большого воина, случалось, баловался, Анка кричала на него несердито: «Балбес ты большеуший!» Вот пусть попробует здесь крикнет! Но когда он в своем спальном покойнике опрокинул, дурачась, обливной голубой светильник-подсвечник и чуть не поджег полог постели, Анка его и обозвала снова «большеушим». Но он только сделал вид, будто сердится на нее, а на самом деле не сердился. Он спросил Александра:

— В зеркало ты глядишься? Бывает с тобой такое, что ты в зеркале — один, а в уме своем — вовсе другой? Бывает?

Узко, черно сверкнули глаза брата. Сказал только:

— Эх, Чика! Нелегко заживется тебе на свете этом... А я-то всегда одинакий, что в зеркале, что в уме, что в стоячей воде...

А Лев красноволосый не заносился от княжеских милостей. Уводил Андрея на пустырь, где земля была утоптанная, твердая; учил ездить на коне; куль, набитый соломой, укрепил на шест и показывал питомцу своему, как бросаться на врага с обнаженным мечом и с криком громким: «Хора!»

— Все на свете забудь и кидайся вперед, будто лети!.. Я тебя выучу, как никто не выучит. Нужду быстро справляй, чтобы кишка не ослабла, не выпадала. Справишь нужду, обмойся водой или снегом оботрись; ходи чисто...

На животе у Льва был шрам — след раны. Андрей видел, когда Лев мыл своего питомца в бане, стегал березовым веником в жарком пару, на лавку вниз лицом уложив. Андрей повернул голову и увидел большой, косой какой-то шрам. Случалось, болела у Льва старая рана. Тогда он садился к печи изразцовой в спальном покое Андрея, нагревал круглый плоский камень и, увернув этот камень в тряпку, прикладывал к животу поверх рубахи. А еще Лев этим камнем колол орехи. С самого дальнего своего детства Андрей любил орехами полакомиться, на высоком берегу большой реки ореховые кусты разрослись. Но теперь мальчик все реже вспоминал дальнее свое детство в мордовской крепостце...