Недолгий век

Отец увидел хлынувшую кровь, и на мгновение застлала его взор багровая чернота. Но тотчас вернулось к Ярославу самообладание. Он понял, что уже не нужна помощь его старшему сыну. Сильной рукой выхватил оружие из груди мертвого юноши. Полами своего праздничного кафтана отер острую саблю. Водворил смертоносное оружие на стену, на прежнее место. Старался не глядеть на мертвого. Приоткрыл дверь, кликнул слугу, послал за Феодосией.

Успел слуга разглядеть кровь? А впрочем, это уже не было важно. Княгиня, должно быть, почувствовала неладное; не замедлила явиться. Он ясно слышал стук высоких золоченых каблуков и резкий шорох тяжелого парчового одеяния. То чувство, которое он сейчас испытывал к ней, и было — любовь, любовь, какая нужна была ему для его жизни. Эту женщину никто не назвал бы доброй, нежной, но она понимала его сейчас, когда ему так необходимо было понимание. Он знал, что она догадается войти одна и не задаст ни одного лишнего вопроса, не ранит его и без того израненную душу этими обычными женскими криками. Да, она, случалось, и врагиней бывала ему, но она понимала его, когда он мог надеяться на одно лишь ее понимание...

Княгиня вошла одна. И не вскрикнула, не спросила ни о чем...

Свадебный пир в погребальную трапезу преобразился. Князь Феодор-Ярослав и княгиня Феодосия принесли страшное известие: молодой княжич Феодор внезапно скончался от обильного горлового кровотечения. Полагали, что это было следствие тяжелой раны, полученной им в мордовском походе; должно быть, юноша поспешил подняться с постели, и это погубило его.

Ни у кого не возникло сомнений. Никто не предположил иную причину смерти Феодора.

Ярослав приказал явиться милостнику своему Михаилу, предводителю тайной дружины. Сказал, что Михаил должен открыть всю правду о смерти маленького Андрея. Михаил поклонился и отвечал, что одну только правду и будет говорить. И заранее просил прощения, ибо правда эта тяжела была.

— Ни сам я, ни единый воин мой не видали мальчика ни живым, ни мертвым. И воспитателей его не видали. Слышали рассказы о его гибели. Иные говорили, будто видели гибель эту своими глазами...

— И кого называли убийцей? — Сидя на покрытой тяжелым ковром лавке, Ярослав склонился, согнулся вперед, будто утишая нутряную боль.

Михаил едва приметно помедлил с ответом. Правдивый ответ мог стоить жизни, страшен мог быть княжеский гнев. Но еще более могла взъярить князя ложь...

— Убийцей называли вашего покойного сына. — Михаил собрал все силы своей души для этого тихого, мерного звучания голоса. И добавил: — Но я повторяю, не видал я его ни мертвым, ни живым...

Князь приказал ему снова снаряжать малую дружину в тайный поход.

— И не возвращайся, пока не добудешь самые верные известия о моем сыне Андрее! Но прежде будет иное повеление тебе: ты и Яков Первой обрядите мертвое тело княжича Феодора для погребения. А лишнее слово дуром оброните — прощайтесь с жизнью!..

В открытом гробу лежал обряженный юноша, и никто не мог увидеть рану страшную на груди, скрыта была рана праздничной одеждой. И даже слухов не было о сабельной ране молодого княжича. Так молчали Яков Первой и Михаил.

Велико было горе юной княгини Ефросинии. Она сделалась Феодору женой перед Богом, но плотским единением не был скреплен их союз. Теперь девушка- вдова единую дорогу видела себе — в монастырь. Теперь, когда молодой супруг ее был погребен в свадебном, праздничном своем наряде — вечный жених...

О монастыре хотела она сказать отцу, когда вернутся в Чернигов. Но вышло все иначе.

Прилюдно простился с ней отец, Михаил Черниговский. Мать плакала. Отец же громко произнес, обращаясь к Феодору-Ярославу и Феодосии:

— Вам поручено дитя мое! Отныне место ее — в доме свекра и свекрови.

Девушка-вдова не смела возразить, только невольно прикрыла лицо ладонями. Как будет она жить в чужой и, быть может, враждебной ей семье? Ведь она знала: ее отец и Ярослав — враги. Истина о смерти молодого мужа не была ей ведома. Ведь Ярослав ничего не сказал ей, не сказал, что Феодор — убийца маленького брата. Голова князя тогда склонилась в том роковом кивке утвердительном, но ведь ничего не говорил он юной невестке, нет, нет!..

Услышав прилюдные слова Михаила Черниговского, Ярослав насупился. Притихли в палате. Золотыми и серебряными нитями посверкивали яркие одежды придворных. Михаил Черниговский все по обычаю говорил, возразить ему — значило обычай вежества нарушить. Но ведь если бы он пожелал увезти юную дочь, столь внезапно и страшно овдовевшую, и это никто не счел бы нарушением обычаев, и на это имел право черниговский князь. Однако он предпочитает оставить дочь. Зачем? Прежде Мстислав Удалой желал видеть Феодосию своею наушницей в доме Ярослава. А теперь? Михаил Черниговский желает, чтобы Ефросиния доносила ему, отцу... Эта хрупкая девочка с золотистыми волосами... Но Ярослав, как никто другой, не верил внешнему обличью... Но что же, надо смириться, обычай вежества он не нарушит...

Поднялся с деревянного резного трона. Сделал несколько малых отмеренных шагов сапогами сафьянными к ступеньке, крытой ковром.

— Благодарю за честь, сват мой Михаил! Будем беречь свою невестку, твою дочь!

Поднялась величественно княгиня Феодосия. Спустилась по ступенькам. Тяжелый парчовый шлейф медленной волной густой потянулся. Обняла за плечи юную вдову. Оплечье, разубранное жемчугом, не скрыло дрожь тонких плечиков...

Через мордовские земли двигалась малая дружина, предводительствуемая княжеским милостником Михаилом. Встречали их вытоптанные поля и пепелища на местах деревянных городков-крепостей. Кости человеческие непогребенные лежали, омытые дождями и стаявшим снегом. Темные леса обступали. А в лесной глубине вновь люди селились, расчищали землю под свои пашни, пастбища и жилища. Стучали топоры, перекликались люди...

Михаил остерегался, воинов своих берег, не казал местным жителям. Сам, переодетый в мордовский кафтан, опоясавшись красным кушаком, шапку нахлобучив по самые брови, уходил в поселения — разведывать. Язык ему передал Темер. И, случалось, подумывал Михаил зачем так дался язык? Не затем ли, что и Анка теперь говорила на этом языке? Казалось бы, жизнь суровая должна была отучить, отлучить его от прежней любви, а вот ведь не отлучила, не отучила. Помнит Анку!..

Но не было о ней никаких вестей. Он знал, что были у Анки муж, сын, свекровь. Но никто ничего не знал об этой семье. Несколько раз поминали убийство. Кто говорил, убили мужа пестуньи маленького княжича, внука Пургасова; иные говорили, будто вся семья была вырезана. Кто-то слыхал, будто и мальчика Андрея видали мертвым. И все, поминавшие убийство, называли убийцей княжича Феодора. Но не было верных вестей.

Дружина снаряжена была тайно. Однако трудно было утаиться от княгини Феодосии. Едва было погребено тело княжича Феодора, а уж новгородцы обвинили князя Ярослава в нарушении условий договорных. Невозможно было ему оставаться в Новгороде. И он собрался в свой верный Переяславль-Залесский. Феодосия тревожилась, потому что в Новгороде Ярослав решился оставить подростка Александра. Но едва потянулся княжеский поезд — вереница устланных плотными коврами саней, как догнали их Александр и воевода с дружиной. Снова проявили свою волю новгородцы. Не желал вольный город подчиняться княжеской власти...

Юная вдова ехала в одних санях со своей свекровью. Но та, озабоченная своими мыслями, не обращала внимания на девочку. Отлегло от сердца у княгини Феодосии: любимый старший сын ее покинул Новгород — мятежное это гнездо. Она размышляла о малой дружине, посланной тайно Ярославом в мордовские земли. Теперь земли те дань платят Юрию Всеволодовичу. Что замышляет деверь Юрий о маленьком Андрее? Она не сомневалась в том, что мальчик жив. Но кто прячет его? Юрий? Да, этот мальчик может пригодиться Юрию... Зачем же? Накинуть узду на Ярослава? Странно, как любит Ярослав этого никогда им не виданного наследника. Сын любимой!.. Феодосия сжала красивые губы. Вот такая бессмысленная любовь и нарушает все замыслы, и заставляет проливать кровь открыто... Нет, не Юрий, она чувствует... В той малой тайной дружине — четверо ее верных людей... Ах, если бы тогда, едва родился, подкупить кого... Далекий терем в мордовских землях, одна капля ядовитого зелья... Много ли надо младенцу... Не сумела тогда, не изловчилась... Теперь — другое... Теперь — отыскать мальчика, и чтобы на глазах был... Живой нужен теперь... Узда на Ярославовы помыслы! Он предался бессмысленной любви; он ее, свою венчанную, никогда не любил такой любовью! Что ж, пусть будет у него на глазах напоминание живое. И всегда можно будет ему сказать: «Уступи, иначе Андрею будет грозить опасность...» Пусть платит за то, что предался нерасчетливой этой любви! А ей, дочери родича своего, одного с ним, Рюрикова, корня, ей он любви такой не дал! Обделил ее, венчанную свою! О, пусть платит!..

Вдоль придорожных всхолмившихся снегов поземка взметнулась. Сильными руками в плотных рукавах бобровой шубы княгиня обняла невестку... О-о! Разве она так зла и коварна, разве не может чувствовать жалость, разве не бывает справедливой и доброй?.. Разве не достойна она той, странной, нерасчетливой любви?.. О-о!..

...Его несли на руках, тепло укутав. Завернули с головой. Ничего не было видно. Было темно. Овчина крепко пахла. Он чувствовал, что несет его совсем чужой человек. Сердечко колотилось, глаза набухали слезами. Где Анка, где брат, где старая бабка? Он тревожился о них, потому что они как бы принадлежали ему, но и потому что они были сами по себе, сами для себя. С ними могло случиться что-то плохое. А он так не хотел, чтобы с ними случилось плохое!..

Сделалось жарко всему телу, заболела голова, ныл затылок. Он теперь лежал в тепле овчинном. Лучина светила смутно совсем. Узнал Анкины руки и пытался успокоиться, но боль мучительная не давала успокоиться. Анка поила его горячей сладкой водой из деревянной чашки, заваривала сухую малину... Горло болело. После он сделался весь мокрый от пота. После мутило и была слабость... Как выздоровел — не помнил. Но уже не было зимы. Было почти совсем тепло. Ветки деревьев покрылись темными почками. Листьев не было. Сквозь ветки придорожных деревьев было видно голубое небо. Оно было такое, как будто совсем новое.

Они все ехали на телеге, на соломе колкой. Дорога была ухабистая, подбрасывало. Ехали — Андрей, Анка и брат. Большой воин умер, Андрей знал. Брат сказал шепотом, что и старая бабка умерла.

— Ее убили... — прошептал, как что-то запретное.

— Ты видел? — прошептал ему на ухо Андрей.

— Нет! — Брат замотал головой и — как запретное — шепнул Андрею совсем в ухо щекотно: — Они тебя хотели убить!..

Андрей больше не стал спрашивать, сам не знал почему. Ему стало страшно каким-то новым странным страхом. Он подумал, что не должно быть так, ему не должно быть страшно...

Слезли с телеги и пошли в деревню. И Андрей вдруг подумал, что в других местах люди, наверное, живут занятнее, чем он жил. Но теперь ему занятнее, ведь он едет куда-то.

Пили парное густое молоко. Ели ржаной хлеб. Спали на соломе, а за стенкой тонкой жевала и вздыхала шумно корова.

Утром Анка принесла питье светлое и велела ему выпить, сказала, что это березовый сок, пусть Андрей выпьет, окрепнет скорее. Он выпил. Было кисленько, терпко...

Опять ехали на телеге. Он устал. Сильно трясло, и все тело начало снова болеть. Голова кружилась. Анка взяла его на руки. В мягком надежном тепле ее рук, ее груди и коленей полегчало.

Он еще болел. После выздоровел. Анка поила его березовым соком. Жили в лесу. Дом был деревянный, а крыша — из соломы. Анка и брат были с ним. И еще. какие-то большие. Большие, взрослые, спали вповалку на полу. Дети сидели на большой печке. Были такие, как Андрей и брат, были постарше. Возились, отнимали друг у дружки чурочки какие-то и тряпицы, дразнились языками. Опять сделалась зима, выпал снег. Большие уходили — работать. Дети сидели на печи в одних рубашонках. Он решался, спрыгивал с печи... А было высоко, и можно было слазить задом наперед. Но он нарочно спрыгивал. Бежал босиком; навалившись всем тельцем, распахивал дверь... Холод кусал... Андрей хватал из-за порога пригоршню снега... Ели холодный снег... После кашляли, чирьи высыпали... Анка смотрела, усталая, качала головой. Не помнил, что говорила.

Однажды брат потихоньку показал ему серебряную чарочку. Они оба понимали, как много это значило. Это было напоминание о том, кто Андрей на самом деле; и не надо было, нельзя было забывать об этом. Брат улыбнулся. Андрей посмотрел серьезно на него, обнял одной рукой за плечи. Прижались друг к другу худенькими косточками под рубашонками грубыми и грязными. Андрей ведь был правитель, жемчужная туча, и долг его был — ободрить и защитить своего первого, самого верного подданного...

Большие возвращались вечером. Дети спускались с печи, совали тонкие ножки в темные валенки больших, напяливали, натягивали овчинные полушубки больших и медленно, сгибаясь под тяжестью зимней взрослой одежды, тянулись во двор. Медленно передвигались по снегу, будто сказочные карлики. Вдыхали морозный воздух, закидывали головы и видели темное-темное звездное холодное небо...

После опять сделалась весна. Еды было совсем мало. Ели траву, варенную в воде. Теперь не надо было все дни сидеть на печке, стали играть во дворе. Андрею вдруг захотелось играть с одной девочкой, чуть постарше его. Он сам не знал, почему именно с ней, чем она отличалась от других детей, кажется, была такая же чумазая, худенькая и светлоголовая. Помнил, что сам себе задавал этот вопрос: почему? Но никому, даже брату, не повторил бы этот вопрос... Отнимал у других чурочки и тряпицы и отдавал ей. Она принималась громко смеяться, закидывала головку на тонкой шейке, встряхивала всклокоченными светлыми волосами. Он чувствовал странные тревожность и удовольствие. Кажется, она была побойчее других детей. Брат, неизменный прежний товарищ его игр, стал казаться ему докучным. Почему-то все время следовал за Андреем и этой девочкой, хотел играть с ними. Девочка смотрела На мальчиков и гримасничала с какой-то странной насмешкой, кривлялась. Андрей стал сердиться на брата.

— Мы будем прятаться, а ты ищи! — приказывал.

Брат закрывал глаза ладонями. Но чуть раздвигал пальцы и подглядывал.

«Он не слушается меня, — думал Андрей. — Это из-за нее...»

— Беги! — говорил девочке. Хватал ее за руку и дергал. Она бежала за ним к зарослям какой-то высокой травы у плетня. Но перед этим нарочно вскрикивала громко. Брат отбрасывал тотчас ладони от лица и бежал следом за ними...

Андрей понимал, что все это нехорошо для него. Слова «унизительно» он еще не знал. Не было и открытых ясных рассуждений в его детском сознании, все происходило как-то смутно.

Однако решение пришло. Хотя он и не смог бы высказать словами это решение.

Однажды на дворе он взял девочку за руку. Ручка тонкая ее напряглась. Но девочка посмотрела на него и вдруг смирилась и пошла за ним. Он ощутил желание сильно сжать ее руку, чтобы ей было больно. Но он подумал, что это плохое желание, и подавил его. Подвел девочку к брату и сказал:

— Возьми!

Снова захотелось сделать ей больно и плохо (он еще не знал, что захотелось унизить). Захотелось больно дернуть ее за руку, так, чтобы она упала на землю. И снова подавил такое желание. Стало хорошо ему, когда ушло это желание... Вот так прежде отдал брату чарочку. И тоже стало хорошо тогда.

Брат поклонился Андрею. И девочка тоже поклонилась. Теперь они оба сделались — его подданные. И другие стали играть в эту новую игру. Из бревнышек соорудили Андрею трон. Андрей сидел на троне. Поочередно подходили к нему и подносили дары: чурочки, тряпицы, траву. Мальчики подводили девочек и отдавали правителю, ставили у трона. После он приказывал брату отдарить верных приближенных. Снова все подходили, и брат раздавал тряпицы, чурочки, траву. Девочки были служанки, мели двор пучками травы...

Стало совсем тепло, лето сделалось. Их теперь отпускали в луга. Девочки собирали цветы, плели венки, заплетали в косички длинные, гибкие стебли. Мальчики играли в походы воинские, уводили девочек в плен. Андрею хотелось самому драться, но брат сказал, что правитель только смотрит, а дерется полководец, а полководец был он сам. На лугу устраивали Андрею травяной трон, вели пленниц и несли добычу. Жужжание, стрекот и сладкий запах цветочный пологом повисали над лугами...

Летом еды было побольше. Ягоды были. Но после осень пришла. Холодно стало. Снова загнали детей на печку. Еды все меньше становилось. Голова стала кружиться, хотелось лежать. Брата сняли с печи, совсем тихого, и положили на пол. Анка стала плакать над ним и ломала руки свои. Андрей вспомнил ярко, как лежал мертвый большой воин, ее муж... Но брат не мог быть мертвый! Не должно было быть такого! Андрей хотел спуститься с печи, он был совсем слабый, не было сил. Голова не поднималась с жесткой свалявшейся овчины.

— Анка! — позвал. — Анка!

И впервые пестунья-кормилица его не откликнулась, не отозвалась на его зов. Плакала над своим сыном.

И Андрей тоже заплакал тихо. В пальцах что-то было твердое. Охватил — серебряная чарочка это была.

— Анка! — позвал: из последних сил.

Теперь-то она должна услышать. Ведь он теперь не для себя зовет, а для брата!

Она подняла к нему заплаканное лицо. Он свесил тонкую детскую руку, протягивал ей чарочку:

— Возьми!.. Дай ему!.. Это его!..

Усилие было слишком велико, он потерял сознание...

Но успел подумать, что ведь это — эта чарочка серебряная — это очень важно! Это не какие-то деревяшки и тряпицы, это настоящий дар его, то, что он подданному своему поднес. Самому верному своему, лучшему подданному!.. И это должно всегда оставаться у брата, даже если... мертвый!..

И пестунья поняла это. В одежду мертвого спрятала дар его господина, положила в гроб маленький... В землю вместе с первым его подданным ушел первый дар Андрея...

После Андрею снова полегчало. И зима стала проходить. Он тянулся к Анке, но она ласкала его холодно и даже отстраняла порою. Впервые он почувствовал сиротство и одиночество. Он сделался мрачным и сердитом. Другие дети досаждали ему своим глупым шумом. Однажды он лежал на печи, отворотившись, когда взобрался на печь другой мальчик и принялся шуршать тряпицами и сухими травками. И вдруг Андрей сам не знал, что это с ним сделалось, но приподнял голову и крикнул тонко и отчаянно:

— Ступай прочь!

И мальчик послушался, покорно и даже торопливо слез с печи. А потом вдруг забралась на печь Анка. Взяла Андрея на колени, прижала к этой знакомой теплоте своего тела. И, не открывая глаз, он заплакал...

Но неужели все время должно было быть так — скудно, тесно, грязно? Почему? Ведь он на самом деле правитель — жемчужная туча! Он должен жить среди всего красивого. Почему же все не так? Почему все неправильно, как не должно быть?..

Феодосия, венчанная супруга князя Феодора Димитриевича, а по-княжому — Ярослава Всеволодовича, сидела в своей уборной горнице перед зеркалом. Зеркало это, бронзовое, полированное, на серебряной подводке, прислал ей с другими предсвадебными дарами князь-жених. И теперь казалось, давным-давно это было. И откуда явилось оно в лесном краю, в Переяславле-Залесском, зеркало это? Вытянутые тела серебряных чешуйчатых драконов окаймляли гладкую золотистую поверхность, и словно бы из глубины выплывало ее лицо. Она сидела одна. И это было ее лицо,

С той поры, как Ярослав занял киевский стол, он лишь наезжал в Переяславль, самое верное свое владение. Княгиню он в Киев не взял и жил там, как предки его живали, до крещения еще, в пиршествах проводил время, в терему наложниц. Но она чувствовала, что в одном соперниц ей не нашлось: в понимании его. Лишь она одна понимала его так, как это ему было нужно.

Сегодня ей принесли весть: княжий поезд близится. Из окна башенного видать верховых. И его, все еще стройного всадника на высоком коне. Вьется на ветру алый плащ...

Посмотрелась в зеркало. Чуть туже стянула повязку головную белую из гладкой ткани. Пусть лицо будет глаже, пусть лицо ее увидится ему светлее...

Ей уже принесли эту весть. Радостную для него, конечно. А к нему явились с вестью этой? Поспели? Если нет, она промолчит, пока не поспеют. Но она чует: поспели. И он едет к ней! Он, конечно, уже принял решение. Но он желает знать, как она поймет его. Она должна верно понять его. И даже и не для себя, нет. Хорошо быть властной хозяйкой Переяславля, но не эта власть дорога ей, дорога судьба сыновей. Особенно старший, любимый, Александр. После смерти Феодора он — старший наследник отца... О, она все поймет как надо... А любовь, странная та любовь, от которой одна лишь боль сердцу... Что ж, стало быть, не судьба!..

Трапезовала вместе с ним в столовой своей горнице. Когда кравчая боярыня поднесла жареную курицу, будто молодоженам, князь улыбнулся княгине открыто и весело. Она ответила ему такою же улыбкой и чуть — с этим женским лукавством, столь привлекательным для мужских сердец...

А сама поняла: он получил весть, он принял решение...

Говорили вечером в ее спальном покое. Здесь, в одних рубахах, пусть по-прежнему величавые, пусть оба — старого рода, но все же — супруги, готовые к плотскому единению. И потому она знала, какою должна быть: понимающей, но доброй; для мужчины невиданная добродетель женская — доброта. Выдумка мужская мучительская! Собака, защищая щенков, кусает врага. Лошадь лягает врага, защищая жеребенка. С чего же матери человеческих детенышей быть доброй! Но она сегодня будет доброй; она будет такою, какой должно быть женщине по их мужским выдумкам...

Конечно, он сказал ей то, что она уже знала от своих верных людей. Нашелся его сын, его Андрей!..

Феодосия с живою радостью схватила супруга своего за руки порывисто.

Нет, она не будет задавать ему вопросов, пусть он все скажет сам.

Он сказал, что возьмет наконец-то мальчика к себе. Давно следовало бы сделать это. Сделай он это раньше, и Феодор... Да, Феодор был бы в живых... Княгиня положила руку на плечо мужа. Пусть он чувствует, что на нем нет вины. Одна лишь судьба виновна...

Он сказал ей, что еще не решил, куда ему везти мальчика. В Киев или в Переяславль-Залесский, в свою верную вотчину, еще отцом данную.

Она, подумав немного, заговорила разумно и ясно. Сказала, что ведь Андрей — внук мордовского князя и сын князя русского. Именем этого мальчика может с полным правом двинуться мордва на Нижний и далее, на русские земли. Опасно оставлять его на воспитание мордовским родичам. А где жить ему? Она полагает, лучше бы с братьями, здесь в Переяславле. Пусть узнает с детства братьев своих, ведь с ними придется владеть ему уделами Русской земли. И мордовский его удел пусть достанется ему как русскому князю, а не как мордовскому правителю...

Все выходило так хорошо, ясно. Она говорила и сама верила. И только в самой душевной глуби — нет, не верила в эту ясность, темное прозревала и в себе и во всем...

— Стало быть, я могу положиться на тебя? — Он улыбнулся ей не любовно — дружески.

В этой дружественности вместо любви — обида была ей. Но не показала. Отвечала серьезно:

— Да, я буду заботиться о твоем сыне, как подобает старшей, венчанной супруге и хозяйке теремов заботиться о семейных мужа своего...

...После Анка даже сама себе дивилась. Ведь не спросила об отце, и сердце ее не дрогнуло, и будто и не помнилось о прежнем... А он, Михаил? И его сердце не дрогнуло, и он не вспомнил?.. Верные приближенные своих господ, они говорили только о мальчике, о ее питомце... Наутро Михаил тихо унесет его. Анка приведет маленького Андрея на условленное место, где береза большая сухая... А дальше... Будут снова места родные, увидит отца... Настоящей пестуньей княжича сделается она, не простая будет ее жизнь... Хмурила брови, гнала прочь горькие мысли об утратах невозвратимых...

Тепло, ехать будет хорошо...

Но заря еще не брезжила, когда тихо вошли в бедный дом незнакомцы, неведомые люди. Прокрались тенями. Руки протянулись на печь, где она спала чутко, прижав к себе мальчика. Тотчас проснулась. Хотела закричать. Свет луны бледнеющей упал на эти руки протянутые темные. Она обмерла от ужаса. То волчьи лапы были!..

Не в силах была кричать, звать на помощь. И разве пришла бы помощь?

Прежде она не верила... Неужто правда? Неужто возможно обращение это в зверей? И тайные служители мордовского бога-волка и сами обращаются в страшных волков?.. Крестик нательный поднесла к губам... Руки-лапы бережно взяли спящего ребенка, унесли... Исчезло все... Куда? Зачем? Где искать ей маленького ее Андрея? Зачем ей жить? Что утишит ее отчаяние и тоску? Грех накладывать на себя руки... Монастырь?..

Бежать к Михаилу... сказать... А если стерегут ее?.. Что сделают с мальчиком? Ужели принесут в жертву богу-волку? Ужели выйдет из чащобы страшное существо, разорвет в своей безмерной жестокости светлое детское тело, обглодает нежные косточки?... Нет, не стерегли ее... Опустело бедное жилище... Куда увели всех? Как тихо сотворили это... Спящих унесли... Отчего бросили ее?..

Спрыгнула с печи проворно. Заря разгорелась. Кинулась к двери — не отворить — приперто снаружи. Окошко крохотное, бычьим пузырем затянуто — не вылезешь в окошко... Села на пол, на овчину, — заплакала...

Плакала долго. Ослабела, уснула...

Проснулась от яркого солнца. В окошко вошел свет яркий дневной, и бычий пузырь — не преграда ему. И вместе с этим светом солнечным явился громкий уверенный стук... В дверь стучали... Но кто? Она побоялась ответить. Сжалась на овчине... Что-то будет с ней?..

— Анка! — закричал-позвал сильный голос знакомый. — Анка! Здесь ли ты, Анка?..

Голос Михаила!..

Вскочила легко на ноги. Сама закричала:

— Дверь отворите! Выпустите меня!