То самое копье (сборник)

— Что будем делать?

— Все очень просто, — ответил Абу-Муслим. — Завтра мы отправимся в город. Баба-Термес будет ждать нас у усыпальницы Мухаммед-султана. Я пообещал расплатиться с ним золотом.

— Но ведь там должна быть стража, — осторожно вставил монах.

— Так и есть, Не имеющий имени. Но негодяй знает потайной ход. Подозреваю, он время от времени наведывается в гробницу за изящными безделушками, а потом сбывает их скупщикам краденого. Он очень удивился, когда я сказал, что хочу купить копье, и назвал цену.

— Он ничего не заподозрил? — обеспокоенно спросил Сомду.

Купец покачал головой:

— Думаю, нет. Да и потом, ему плевать. Распутник живет одним днем. Он знает, что достиг своего предела и выше ему не подняться, к тому же он слишком любит золото.

— Понятно, — кивнул Сомду. — Значит, мы просто купим копье и покинем город?

— Можешь погостить здесь подольше, — с ухмылкой предложил Абу-Муслим.

Но воин только хмыкнул в ответ. Он не желал оставаться в Самарканде. Особенно сейчас, когда город должен был вот-вот стать ареной междуусобиц.

Трое выпили еще немного вина, а потом легли спать. Тогда дехканин вышел из своего убежища. Он мало что понял, но решил из осторожности рассказать об услышанном муфтию. Однако утром, когда хозяин дома собирался исполнить свое намерение, он внезапно обнаружил, что постояльцев нет, — они отправились в путь еще затемно.

В назначенный час, около полудня, троица уже располагалась у гробницы Мухаммед-султана, внука Тимура, где нашел временное пристанище и сам Господин счастливых обстоятельств. Трое ждали человека, который должен был передать им копье. Вскоре объявился и этот человек — смазливый мужчина с округлым станом. Он прибыл в паланкине в сопровождении целой толпы слуг. Сойдя на землю, человек, известный как Баба-Термес, неспешно приблизился к ожидавшим его охотникам за копьем.

— Принес? — коротко бросил он купцу.

— Да, — ответил Абу-Муслим, для верности позвенев спрятанным в дорожную суму мешочком. — Здесь ровно три тысячи, как и договаривались.

— Хорошо. — Баба-Термес внимательно ощупал взором фигуру Сомду и, очевидно подумав, что не стоит связываться с этим готовым постоять за себя человеком, решил сдержать слово. Кивнув Абу-Муслиму, придворный сказал, а вернее, прочти пропел, растянув в улыбке пухлые щеки: — Иди за мной. А вы двое ждите.

Баба-Термес и купец ушли, а Сомду и монах остались на месте. Оба они пребывали в напряжении, их томила неизвестность. Ведь могло случиться так, что негодяй и вор Баба-Термес вздумает обмануть Абу-Муслима, отнять силой золото или подсунуть другое копье. Могло случиться и так, что Абу-Муслим, получив копье, тут же скроется из города.

Но и купец, и Баба-Термес не стали хитрить. Прошло совсем немного времени, и из-за угла усыпальницы показался ухмыляющийся Баба-Термес. Появившийся следом за ним Абу-Муслим махнул ожидающим его приятелям рукой. Те не заставили себя упрашивать: монах и воин тут же присоединились к купцу, и вскоре троица была за пределами города. Здесь, в крохотной рощице, им предстояло разыграть добычу. Путники спешились и, вытащив копье из чехла золоченой кожи, принялись его разглядывать.

— Оно! — сказал Абу-Муслим.

— Оно! — подтвердил Сомду. — Мне приходилось его видеть.

Монах ничего не сказал, ибо по исходившей от копья чудесной силе уже понял, что перед ним то, к чему он стремился.

Вдоволь налюбовавшись копьем, они переглянулись между собой.

— Пора кинуть жребий! — сказал Сомду.

— Пора! — подтвердил Не имеющий имени.

Но Абу-Муслим придерживался несколько иного мнения. Он неожиданно выкрикнул:

— Пора!!!

В тот же миг из-за ближайших деревьев выскочили пятеро вооруженных людей. Четверо напали на Сомду, чей меч вызывал невольное уважение, пятый набросился на монаха. Купец же поспешно отскочил в сторону, ожидая развязки.

Но все случилось не так, как предполагал коварный Абу-Муслим, решивший без всякого жребия завладеть копьем. Сомду, испытавший себя во многих битвах, оказался не по зубам нанятым купцом головорезам. Его сухое, жилистое тело метнулось в сторону, и брошенное в него копье пролетело мимо. В тот же миг сверкнул меч, выдернутый из потертых кожаных ножен. Первый нападавший, столь опрометчиво расставшийся со своим оружием, попытался было отшатнуться назад, но Сомду оказался проворнее — отточенный словно бритва клинок раздвоил голову разбойника точно по переносице. Другие разбойники при виде столь горестной участи собрата стали осторожнее. Они обступили Сомду и пытались достать его мечами, отбивая ответные выпады небольшими, увенчанными шишаками щитами. Тем временем пятый из нападавших тщетно пытался умертвить монаха, выказавшего недюжинную ловкость и отражавшего удары своим посохом.

Внезапно лицо Абу-Муслима покрыла бледность. Сомду прикончил второго из противников, а монах неожиданным выпадом поверг своего врага наземь и коротким, но сокрушающим ударом оглушил его. Разбойники были вынуждены разделиться, и это предопределило исход дела. Тот, что сражался против Сомду, продержался всего несколько мгновений, после чего рухнул, тщетно пытаясь зажать рукой рану на шее, из которой хлестала кровь. Затем Сомду прыгнул на того, что теснил монаха, и умелым ударом перерубил ему хребет. Купец вскрикнул и бросился бежать, но Сомду не дал уйти предателю. В несколько прыжков воин настиг беглеца и заставил его защищаться. Напрасно Абу-Муслим пытался поразить преследователя столь счастливо обретенным копьем. Если Сомду и увертывался от неумелых выпадов, то лишь потому, что опасался повредить нечаянным ударом драгоценную реликвию. Чтобы скорее и вернее покончить с Абу-Муслимом, воин сделал вид, что оступился. Купец сломя голову бросился вперед, а спустя миг отрубленная голова его покатилась по яркой траве.

Сомду обернулся к третьему спутнику. Тот с бесстрастным лицом взирал на побоище. Нога монаха крепко стояла на шее оглушенного разбойника — там, где сходятся жилы. Разбойник уже не дышал. Сомду оценил сноровку монаха.

— Ну что, Не имеющий имени, бросим жребий? — спросил воин, с трудом переводя дыхание.

Монах кивнул. Сомду заколебался. Он чувствовал, что может просто забрать копье, ибо монаху при всем его умении орудовать посохом не совладать с витязем, с детства привыкшим к мечу. Но Сомду был воином, и у него было свое понимание чести, поэтому он отказался от мысли силой забрать драгоценную добычу. Сунув руку в седельную суму, Сомду вытащил кости и опустился на траву под деревом.

— Сыграем?

Никогда еще ставка не была так высока. Монах кивнул, медленно взял кости, так же неспешно встряхнул их и бросил на твердую землю, бугрившуюся от корней дерева.

— Неплохо, — покачал головой Сомду.

Ему уже не раз приходилось разыгрывать добычу среди трупов, но на этот раз руки его подрагивали.

Впрочем, это были его кости, он знал их, и они его никогда не подводили. Не подвели они и теперь — даже не взглянув на упавшие на землю кости, он твердо и уверенно произнес:

— Копье мое. Тебе не повезло.

Радость теплом растеклась по душе, и, дружески кивнув монаху, Сомду поднял с земли копье и направился к лошадям. Он уже воображал себя властителем великого царства, когда в обтянутую кольчугой спину вонзилось тонкое, словно игла, острие стилета, который монах извлек из посоха. Сомду даже не хватило на стон. Он повалился наземь, в мертвеющих, широко разверстых глазах застыло немое удивление.

— Это тебе не повезло! — улыбнулся монах тонкими губами. — Извини, приятель, но время империй уже прошло.

Вырвав из костенеющих пальцев Сомду копье, Не имеющий имени уселся на коня и направился на восток. Он держал путь в далекую горную страну, где на склоне хребта высились стены обители Чэньдо — место, где Не имеющий имени должен был обрести его, место, которому надлежало отныне стать вечной могилой, в которой будет сокрыто копье.

То самое копье…

2. Степной тигр

Отряд уже седьмой месяц не знал отдыха. Одиннадцать испытанных воинов во главе с Темир-Тоглуком проделали путь, вообразить который было невозможно ни рожденному под знаком Луны, ни рожденному под знаком Солнца. Они покинули славный город Багдад, только недавно завоеванный войсками великого Хулагу[2], ранней весной, когда лежащая к востоку степь едва зазеленела первой травой. Но тогда отряд двигался не на восток, а на запад, и составляли его не десять, а пятьдесят всадников. И во главе был могучий Хоту-Багатур.

Но путь их был долог, а люди, встречавшиеся на нем, редко отличались дружелюбием. Неподалеку от Кайсери на отряд напали разбойники-арабы. Бой был кровопролитен и жесток. И хотя нападавших было по меньшей мере в пять раз больше, воины Хоту-Багатура разбили врагов. И иначе и быть не могло, ведь они были монголами, рожденными на коне и с луком в руках. Они полагались на стремительные и беспощадные стрелы, в то время как их враги более доверяли кривому, словно лунный серп, мечу. Враги намеревались смять дерзких пришельцев, рассыпавшись лавой, но лишь каждый второй из лавы доскакал до сбившегося в кучу и грозно ощетинившегося сталью отряда. Здесь и настал черед звенеть мечам. Во владении ими арабам не было равных, и два десятка отборных воинов во главе с самим Хоту-Багатуром нашли там свою смерть, но тридцать оставшихся так и не расстались с луком, избив беспощадными стрелами отчаянно вопящих разбойников.

Это было лишь первым испытанием, и отважный Коктыш взял бразды правления над уцелевшей частью отряда и продолжил поход. Но сам Коктыш и еще десять человек пали в битве с огузами, племенем, полвека назад бежавшим под натиском победоносных монгольских орд из Хорасана в далекую Анатолию. У огузов были причины для мести, и бой с ними был яростен, но отряд вышел победителем и на этот раз. Пятьдесят огузов, две трети от общего числа нападавших, остались лежать на равнине между двумя холмами, прочие в страхе бежали. Перевязав раны, монголы продолжили путь на запад. Теперь их вел доблестный Темир-Тоглук.

Спустя два месяца после начала путешествия горстка отважных достигла безымянной гавани на крайней оконечности земли. Здесь умирало солнце, погружавшее свое огненное тело прямо в соленые синие волны. Это пугало витязей. И они повернули бы прочь, если бы не твердая рука Темир-Тоглука, напомнившего им о клятве воина и обещании, данном ими солнцеподобному Хулагу. Тогда витязи смирили страх, ибо знали, какая кара ожидает их в случае постыдного бегства. Они сели в круг и дали новую клятву. Они поклялись не возвращаться, не исполнив данного им поручения.

Наутро появился корабль. Кормчий хотел повернуть прочь при виде устрашающего вида всадников, но Темир-Тоглук заставил его изменить свое решение, на глазах моряка наполнив кожаный щит золотыми монетами халифов. Кормчий, хотя и не без опаски, причалил к берегу, дабы выслушать незнакомцев. Слова Темир-Тоглука повергли кормчего в изумление. Напрасно доказывал он желтолицым воинам, что им не доплыть до цели на утлом суденышке, которое не устоит под ударами бушующих волн. Темир-Тоглук его не стал слушать. Им двигали приказ и дважды данная клятва, все опасности были ничем в сравнении с этим. Кормчий был вынужден уступить и дрожащей рукой направить судно с двадцатью воинами на запад. Спустя две луны он бросил сходни на зыбко покачивающийся берег, премного удивляясь тому, что еще жив, а суденышко его цело. Темир-Тоглук заплатил моряку обещанную награду, но не подарил свободу. Оставив на борту четырех витязей, Темир-Тоглук с остальными двенадцатью — еще трое умерли в пути, как и все взятые на борт суденышка лошади, — продолжил опасный путь. За немалые деньги они достали коней и двинулись на север — по пути, начертанному на шуршащем листе пергамента чужеземцем.

Чужеземец явился однажды в лагерь солнцеподобного Хулагу. Он был бледен ликом и черен одеждой. Он пришел пеш, с дорожной сумой за плечами и посохом в руке. Весь облик незнакомца свидетельствовал о том, что пришел он из дальних краев. Чужеземец не владел речью великого народа степей, и для разговора с ним пришлось прибегнуть к услугам презренного толмача-араба. На вопрос, что он хочет, незнакомец ответил: власти. Когда же солнцеподобный Хулагу, засмеявшись, сказал, что желающий власти должен добыть ее с копьем в руках, незнакомец ответил, что знает копье, дарующее власть. Еще он прибавил, что может сделать солнцеподобного Хулагу могущественнейшим из живущих на земле. Могущественнее Мункэ? — спросил Хулагу. Да, ответил незнакомец. Могущественнее Хубилая[3]? Могущественнее самого Темучина! — ответил гость. Тогда Хулагу перестал улыбаться. Он выгнал из шатра всех вельмож, которых позвал, дабы предстать перед неведомым гостем во всем величии, и беседовал с тем с глазу на глаз. Никому не ведомо, чем закончились таинственные переговоры, но пришелец, отзывавшийся на странное имя Альберт, стал близким другом и советником Хулагу. А спустя год, когда стало известно о тяжелой болезни богоподобного Мункэ, Хулагу призвал к себе пятьдесят самых отважных воинов. Он вручил им начертанную рукой Альберта карту и отдал странный приказ.

— Вы должны привезти мне копье! — сказал Хулагу.

— Разве копье стоит жизни пятидесяти отважных витязей? — спросил тогда Хоту-Багатур. Он считался другом Хулагу и мог задавать столь дерзкие вопросы.

— Да, — ответил Хулагу спокойно, хоть гнев и сверкнул в его прекрасных и ужасающих глазах. — Это копье стоит большего. Оно вознесет меня на вершину власти и сделает вас, наиболее доверенных из моих людей, могущественными нойонами, повелевающими племенами, городами и народами. Идите и доставьте мне копье!

Сказав это, Хулагу распорядился выдать Хоту-Багатуру столько золота и самоцветных камней, сколько может унести на спине пятилетняя лошадь. Всем остальным была обещана щедрая награда, после чего им дали самых быстрых скакунов из стад солнцеподобного Хулагу и лучшее оружие. Перед тем как пятьдесят отважных отправились в путь, Хулагу собрал их в своем шатре. Они пили кумыс, и солнцеподобный восхвалял доблесть выступающих в дальнюю дорогу витязей.

Наутро хан и его семья лично явились проводить отъезжающих. И вновь им были возданы самые высокие почести. И вновь Хулагу шептал, тая голос от ближайших вельмож, каждый из которых мог быть шпионом Мункэ или Хубилая:

— Привези мне копье!

И пятьдесят поклялись сделать это, и тринадцать, оставшиеся от пятидесяти, были близки к тому, чтобы исполнить клятву.

К исходу четвертого месяца они достигли селения, отмеченного на карте, которую начертал иноземец со странным именем Альберт. Его укрывали мощные стены; обитатели его все, как один, были облачены в черные одеяния, подобные тому, что носил Альберт. Бледноликие люди, населявшие эту далекую страну, не любили детей степи, что не раз доказали, встречая их с оружием у стен своих жилищ. Потому надлежало быть осторожными. Но умудренный прожитыми годами Темир-Тоглук знал одну очень простую истину: тому, у кого переметная сума полна монет, не всегда нужно хвататься за меч и лук. Ученый суфий, попавший в руки Темир-Тоглука при взятии Багдада, поведал своему господину древнюю притчу о том, что осел, груженный золотом, возьмет любую крепость. Сейчас эта мудрость пришлась как нельзя кстати. Один из бледноликих с едва пробивавшимся на щеках пушком вначале перетрусил, столкнувшись в лесу со странными, пугающего вида людьми, но Темир-Тоглук тут же успокоил бледноликого, высыпав перед ним горсть золотых монет. Затем он дал юноше, поспешно спрятавшему монеты в складки своей черной одежды, письмо, написанное Альбертом. Когда же бледноликий прочел его, Темир-Тоглук показал знаками, что, исполнив просьбу, он получит целый мешок монет. Глаза бледноликого радостно засверкали. Он кивнул и тут же ушел.

Два дня витязи степей ждали возвращения бледноликого. Они опасались измены, ибо люди той страны не отличались гостеприимством. Это было естественно, ведь никто не рад гостю, пришедшему без приглашения. И недаром, двое из тринадцати уже подтвердили собственной смертью эту избитую истину. Но бледноликий, прельщенный богатой мздой, пришел. Он принес копье, но другое. Он хотел обмануть витязей, проделавших столь долгий и опасный путь. Тогда Темир-Тоглук извлек острый нож и, приставив его к горлу обманщика, дал понять, что с ним будет, если он и дальше собирается вести бессмысленную и опасную игру. Бледноликий, чье лицо стало еще бледнее, судорожно кивнул, выражая раскаяние и покорность. На следующую ночь он принес еще одно копье, и оно было таким, каким его описал иноземец Альберт. Темир-Тоглук улыбнулся бледноликому, щедро отсыпал ему обещанную награду, а потом кивнул одному из воинов, и тот пронзил бледноликого стрелой. Поручение, данное солнцеподобным Хулагу витязям, было слишком ответственным, чтоб оставлять свидетеля. Той же ночью одиннадцать витязей отправились в обратный путь.

Он был не менее долог и не менее труден. Бледноликие выслали за похитителями копья погоню. Пять воинов остались задержать преследователей, и лишь двое из них догнали отряд. Затем вновь было море, соленое и громадное, — бескрайняя гладь, покрытая редкими горошинами островов. Двое воинов не вынесли испытания морской бездной. Их тела, хотя это и противоречило обычаю, пришлось бросить в пучину. Берега великой земли достигли лишь шесть, одним из них был Темир-Тоглук. Щедро наградив кормчего, который уже радовался, что наконец-то избавится от назойливых попутчиков, Темир-Тоглук приказал убить его. Кормчий был слишком опасным свидетелем. Он знал, где пролегала их дорога, он мог видеть копье.

А затем витязи направились к дому. Им оставалось проделать путь не в две, а всего лишь в одну луну, ибо дом, стараниями солнцеподобного Хулагу, стал ближе. То была враждебная к витязям степей земля, и потому они шли больше ночами, питаясь, подобно диким зверям, сырым мясом и выкопанными из земли кореньями. Они не отваживались заходить в селения, дабы ни одна живая душа не узнала об их появлении. Любого, повстречавшегося на пути, они убивали, не щадя ни женщину, ни мужа, ни ребенка. Данное им поручение стоило несоизмеримо дороже простой человеческой жизни. Любой человеческой жизни. Они делали все, чтобы пройти незамеченными.

Но их нашли. Должно быть, слух о копье все же расползся по бесконечным просторам земли и достиг ушей рвущихся к власти солнцеподобных правителей. То было очень страшное время, когда вторые хотели стать первыми. То было обычное время. То была эпоха бесконечных смут и яростной борьбы даже за крохотную долю власти. То была эпоха становления великих династий Джучи, Хубилая и Хулагу. После смерти великого хана Мункэ начался передел владений.

Это Хубилай, и никто другой, сделал все, чтобы копье не попало в руки Хулагу. Это он, рискуя разжечь большую войну, послал на запад несколько отрядов воинов, с приказом перехватить посланцев Хулагу и завладеть заветным копьем. Один из таких отрядов, числом в тридцать воинов, и наткнулся в конце концов на посланцев солнцеподобного.

Темир-Тоглук сразу же понял, что нужно воинам, настигшим его на рассвете. Рассыпавшись лавой, они окружали дугой утомленных ночным переходом витязей Хулагу. Бежать было поздно, да и некуда. На простирающейся почти до самого горизонта равнине негде было укрыться от полных сил воинов Хубилая, яро нахлестывающих свежих коней. Темир-Тоглук бросил свою горстку храбрецов навстречу врагу. Он надеялся на чудо, но чуда не произошло. Против них сражались без малого три десятка воинов Хубилая, которые не уступали им в сече. И копье ничем не могло помочь людям, им овладевшим, ибо те не знали, как пробудить силы, заключенные в копье.

Битва была скоротечной. Свист стрел и стоны, сопровождаемые глухим падением тел. И все. Воины Хулагу сразили девятерых врагов и пали, так и не исполнив поручения, данного им солнцеподобным. Они сделали все, чтобы исполнить его, но судьба была против них, а слово судьбы весомее всех прочих слов, если, конечно, сам человек не повелевает судьбой. Последним рухнул наземь Темир-Тоглук, утыканный стрелами, словно степной еж.

Обыскав убитых, воины солнцеподобного Хубилая, возглавляемые отважным Чевур-Багатуром, забрали копье и малую толику сохранившегося у мертвецов золота и пустились в обратный путь. Он был долог, и он был несчастлив. Неподалеку от Бухары на горстку отважных витязей напал многократно превосходящий их отряд конников Хулагу, уже извещенного о гибели своих посланцев и бросившего на поиски убийц сотню сотен своих лучших воинов.

Битва была скоротечной. Свист стрел и стоны, сопровождаемые глухим падением тел. И все. Воины Хубилая сразили семнадцать врагов и пали, так и не исполнив поручения, данного им солнцеподобным. Они сделали все, чтобы исполнить его, но судьба была против них, а слово судьбы весомее всех прочих слов, если, конечно, сам человек не повелевает судьбой. Последним рухнул наземь Чевур-Багатур, утыканный стрелами, словно степной еж.

На удивление схож конец двух историй, однако это не так. Приметив приближающихся врагов, Чевур-Багатур приказал одному из воинов взять копье и скрыться с поля битвы. Воин исполнил приказ предводителя, но лишь наполовину, ибо не было для витязя степей позора большего, чем бросить товарищей лицом к лицу с врагом. И потому воин, чьего имени мы так и не узнаем, уже ускакав с поля брани, сунул копье в одну из неприметных расселин, а потом вернулся назад, чтобы пасть со стрелою в горле. Он пал, подобно прочим, но перед тем выполнил свой долг. Воины солнцеподобного Хулагу не нашли копье и донесли господину, что оно…

— Нет, оно не исчезло! — сказал командовавший отрядом отважный Арпат. — Трусливые псы Хубилая изрубили его перед тем, как начать битву.

И Хулагу поверил его словам, ибо не имел оснований не верить. Он вступил в борьбу с Хубилаем и проиграл. И Хубилай стал великим ханом, а Хулагу основал династию ильханов, коей назначено было просуществовать менее сотни лет — срок немалый для династий Востока и ничтожный для великих династий.

В тот же год, когда пал последний из потомков Хулагу, юный сын Тарагая, владетеля города Кеша, охотился в местах, где почти столетие назад произошла не примеченная историей стычка между отрядами солнцеподобных Хулагу и Хубилая. Внезапно лошадь, на которой скакал юноша, провалилась копытом в укрытую травою расселину. Всадник и конь покатились по склону. Конь сбил копыто, а всадник потом всю жизнь приволакивал ногу. Прихрамывая и ругая собственную беспечность и неосторожность коня, сын Тарагая вернулся к злополучному месту. В сердцах он плюнул в расселину, ставшую причиной его несчастья, и вдруг внимание юноши привлек неясный блеск. Не поленившись нагнуться, сын Тарагая извлек из расселины копье, совершенно не похожее на те, какими пользовались витязи степей. Оно было длиннее, а стальной наконечник, покрытый пятнами, скорее от крови, чем от ржавчины, поражал иноземным изяществом. От наконечника исходило сияние, похожее на утренний свет. Полюбовавшись на него, юноша взял копье с собой. Его звали Тимур, а миру он вскоре станет известен под именем Тимурленга, или Тамерлана. Наступала новая эра — эра, возвеличившая стрелу и копье.

То самое копье…

3. Северная рысь

Судьба человека, о котором пойдет речь, столь причудлива и достойна внимания, что пройти мимо нее невозможно. Впрочем, наше повествование коснется его лишь постольку, поскольку и он соприкоснулся с копьем — соприкоснулся случайно, ничего о нем не зная и не стремясь завладеть им.

Он родился и вырос в дальней северной стране, чья природа, заключенная в лед и в камень, сурова и неприветлива, как и ее обитатели, где речь людей звучит резко и отрывисто, словно клекот хищной птицы, где любая клятва считалась незыблемой, но незыблемой она оставалась лишь до поры до времени — впрочем, нарушить данное слово было делом обычным во все времена и во всех краях света. Земля здесь была подобна мачехе, которая не балует сладким куском нелюбимых детей, а люди были под стать ей — они брали силой все, что могли взять, не знали жалости к другим, но и не ждали жалости ни от кого.

Его звали Харальдом. Позже к его имени добавят прозвище Суровый, но, чтобы заслужить такой почет, ему придется пройти долгий путь.

В далекой северной стране отроки взрослели рано. В пятнадцать неполных лет он встал плечом к плечу со своим единоутробным братом Олавом, прозванным Святым, чтобы выйти на бой против ненавистного захватчика — Кнута Могучего, превратившего Норвегию в вотчину данов. В той первой своей битве Харальд велел привязать меч к его правой руке — он был еще слаб и боялся — нет, не смерти, — он боялся, что ему не хватит сил и он выронит клинок в схватке. Потом, когда ему уже будет пять десятков лет и его стяг будет носить гордое имя Опустошитель стран, он вздумает покорить Англию и выйдет на битву у Станфордского моста — без щита, приказав привязать по мечу к обеим рукам. Из последней сечи ему не вернуться живым, но из первой его вынесли — в крови от полученных ран, но не сломленного духом. Олаву повезло меньше, чем брату, — с ним в схватке сошелся Торир Собака, бывший его вассал, переметнувшийся на сторону Кнута Могучего, и пал конунг под его мечом, но кровь, брызнувшая из раны, окропила убийцу и предателя и излечила того от ран, отчего и стали почитать Олава Святым.

Король данов Кнут был прозван Могучим, но не с меньшим основанием он мог носить и имя Мстительный. Харальд не боялся смерти в бою, но быть зарезанным во сне подосланными убийцами ему не хотелось. Он перебрался в Швецию, но свои встретили его неприветливо, и Харальд направился в Гардарики — страну тысячи городов, откуда открывались пути во весь остальной мир.

Там Харальда приняли более радушно, и он стал дружинником Ярослава Мудрого. В тот же год ему представился случай отличиться — княжья дружина ходила усмирять ляхов, и Харальд показал себя отчаянным рубакой. Так бы и жил он при князе, ходил в походы, ухаживал за маленькой княжной Елизаветой. Но умер Кнут Могучий, и Эйнар Брюхотряс приехал в Гардарики звать в Норвегию нового конунга. И выбрал он не отважного Харальда, а его племянника Магнуса, сына Олава Святого, которому едва минуло двенадцать лет. Пройдет много лет, и Харальд, которому тоже подошло бы прозвище Мстительный, зарежет Эйнара Брюхотряса прямо в трапезной на пиру. Он не умел и не хотел забывать обиды…

Ярослав Мудрый не зря носил свое имя. Ему ни к чему был зять без золота, без трона и без надежд вернуть себе отцовские владения. И понесла судьба Харальда в Константинополь, чудный град Миклагард, где, по рассказам варягов, озолотиться не мог либо трус, либо ленивый.

Харальд не был ни одним, ни другим. В двадцать три года он признанный вожак варяжской дружины при ромейских властителях и любовник императрицы Зои — впрочем, она уже старела, а в любовниках у нее перебывали многие. Он не останавливается ни перед чем — по приказу Зои он травит, словно зайца, мятежного Михаила V, а взяв его в плен, собственноручно ослепляет посреди толпы.

Мудрено ли, что с такими задатками трудно остаться в тени? И его посылают на трудное дело: истребить морских разбойников. Правда, особой воли ему не дают, над ним стоит Георгий Маниак, опытный полководец и умелый царедворец, который удерживает Харальда от явных безумств. Но война в Эгейском море — занятие не прибыльное, зато тяжелое и неблагодарное. Молодой искатель приключений уже собирается взбунтоваться, но тут его отправляют усмирить города Северной Африки, где добыча побогаче и полегче. Доподлинно неизвестно, сколько городов взял там Харальд, но летописцы называют три десятка — пусть это число останется на их совести, главное в другом: оттуда рукой подать до Сикилеи, как называли варяги богатую Сицилию. И ватага бородатых отчаянных бойцов высаживается на ее берегах.

Никто не знает, какими неисповедимыми путями заветное копье оказалось на Сицилии. Однако оно было там. Судьба прихотлива, она спрятала его за стенами города, который стал четвертой, последней жертвой Харальда на Сицилии.

Первый город Харальду удалось поджечь, и, пока его жители спасали свои пожитки, ворота превратились в щепу под ударами боевых секир северян. Горькая участь ожидала и обитателей второго города, не пожелавшего сдаться на милость грозного воителя, что было вполне понятно, так как милости от него никто не видел. Норманны, не сумев взять крепостные стены штурмом, осадили город и потихоньку сделали подкоп. Подземный ход вывел их под пиршественную залу, где отцы города тешили себя вином и насмехались над незадачливыми варварами, спасовавшими перед неприступными укреплениями. Увы, их радость омрачили варяги Харальда — они появились словно из-под земли, часть насмешников перерезали на месте, часть просто оглушили, выпили вино и бросились на тесные улицы, где не ожидавшие беды жители покорно вручили им и свое добро, и свою свободу.

Третий город был укреплен получше — наполненные водой рвы окружали стены, и о подкопе не стоило и думать. Длительная осада тоже не входила в планы Харальда, поэтому он денно и нощно ломал голову над тем, как перехитрить горожан, прятавшихся за укреплениями, словно черепаха в панцирь.

Словно от безделья, варяги устроили однажды состязания в силе и ловкости. На поле неподалеку от ворот они бегали наперегонки, бросали копья, поднимали камни, словом, хвастались друг перед другом силой и ловкостью. Редкое зрелище привлекло внимание осажденных, которые, вспомнив о древнеримских игрищах, собирались толпами на стенах, выражали криками свое одобрение и даже бились об заклад, кто из варваров выйдет победителем. Варвары же, сделав вид, что не желают служить забавой для презренных и изнеженных южан, перенесли свои состязания подальше. Горожане, уже вошедшие во вкус и привыкшие к потехе, разразились возмущенными криками, но делать было нечего — ворота города приоткрылись, и горстка самых дерзких и отчаянных зевак приблизилась к состязавшимся на безопасное расстояние.

На второй день число зрителей удвоилось, на третий — утроилось, а на четвертый в широко распахнутые ворота вышла поглазеть на игры северян едва ли не треть жителей.

И тут Харальд решил, что выжидал достаточно. Вечером он велел своим воинам приготовиться к бою. Каждый из тех, кто добровольно развлекал городских зевак, должен был спрятать под плащом меч. Но ни о щите, ни о шлеме не могло быть и речи, чтобы не вызвать подозрений у сицилийцев. Поутру варяги, как и в прежние дни, вышли на поле, состязаясь в беге, они как бы невзначай устремились к толпе потешавшихся над ними горожан. Когда же расстояние между игроками и зрителями сократилось до хорошего броска копья, Харальд подал знак, зычно затрубили рога, и несколько десятков свирепых воинов врезались в толпу, брызнувшую во все стороны, как брызгает лужа под тяжелым кованым сапогом.

Дружинники Харальда не стали ловить тех, кто пустился наутек, — орел не гоняется за мухами. Они рвались к воротам, за которыми скрывалась столь желанная добыча: золото, женщины, вино. Но в воротах их встретила стража в полном вооружении. Их было больше, они ощетинились копьями, они прикрылись щитами, они пускали длинные каленые стрелы, а у северян были только мечи. Халльдор, сын Снорри, намотал плащ на левую руку и отражал удары вражеских мечей, в то время как его клинок без устали поднимался и опускался. Его уже ранили в лицо, и кровь хлестала изо лба, окрасив в рыжий цвет пегую бороду. Наконец подоспел и Харальд с остальными воинами и бросился в сечу. Стрела сразила его знаменосца.

— Подними знамя, Халльдор! — проревел сквозь шум битвы Харальд.

— Пусть заяц несет твой стяг, трус! — крикнул в ответ Халльдор. — Ты еле волочишь ноги.

Но знамя все-таки поднял. Он был первым и последним, кто безнаказанно обвинил Харальда в трусости. Халльдор, сын Снорри, всю жизнь потом гордился шрамом. И не было у Харальда друга ближе и вернее, чем он.

Город пал, и смех горожан сменился плачем.

Четвертый город сопротивлялся отчаянно. Страх удесятерил силы защитников, и они храбро отражали натиск северных варваров. Наученные горьким опытом соседей, они не поддавались ни на какие уловки. Город был больше и богаче остальных, и Харальд не мог позволить себе уйти без добычи — дружинники теряли терпение и готовы были взбунтоваться.

И вот тогда-то появился монах, непривычно улыбчивый для людей своего племени. Одарив Харальда белозубым оскалом, он спросил:

— Ты хочешь взять город?

— Угадал, приятель! — пренебрежительно бросил конунг, презиравший монахов, как людей бесполезных в ратном деле.

— Что ты скажешь, если я помогу тебе?

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? — ответил вопросом на вопрос Харальд, с раннего детства приученный не верить бескорыстию.

— Что я твой друг и что меня, как друга, ждет награда.

Харальд ухмыльнулся в густую рыжую бороду, что делала его столь похожим на Тора.

— Я твой друг, монах, и тебя конечно же ждет награда. Чего ты хочешь? Золота? Камней? Прекрасную деву?