Из смерти в жизнь… От Кабула до Цхинвала

Стали спускать вниз. И уже на четвёртом этаже началась бойня!.. Боевиков там было просто немерено… Но они нас не ждали. Мы свалились им как снег на голову. Они-то были уверены, что крыша под наблюдением. Там у них снайпер, пулемётчик, все работают, всё контролируется. И наше преимущество было ещё в том, что мы шли сверху, и нам, по большому счёту, терять было нечего. Перестрелки шли в упор, дошло до рукопашной… Крики, стоны, стрельба…

А я перед этим с автомата снял подствольный гранатомёт. У меня же правая рука ранена, автомат с подствольником тяжело поднимать. Я заклеил стопор на подствольнике, гранату оставил в стволе. Получился одноразовый крупнокалиберный пистолет. И когда у меня закончились патроны и было ясно, что перезарядить я не успею, то я просто выхватил подствольник и выстрелил из него в «духа» в упор. Граната сразу не взрывается, ей надо метров десять пролететь, чтобы встать на боевой взвод. Поэтому она просто пробила в груди у «духа» огромную дырку, и он куда-то улетел…

Я не знаю, сколько времени прошло. Все — и мы, и они — бились насмерть. Боевики ведь тоже поняли, что и им деваться некуда. Мы друг друга рвали, душили, давили… В результате все «духи» остались на своём четвёртом этаже навсегда.

Вниз, на третий этаж, мы пошли сразу же. Но тут нас уже встретили. Ведь до этого «духи» слышали, что на четвёртом что-то происходит: крики, стрельба… Но сунуться наверх побоялись: непонятно, кто там и что там.

Нахрапом взять третий этаж нам не удалось, пришлось откатиться назад. Пожар на крыше в полный рост разыгрался, уже и сам подъезд горит нормально… Но тут произошло непредвиденное: на третьем этаже оказалась какая-то ёмкость с горючим. «Духи» гранату к нам наверх кинули, я её ногой назад «отфутболил», и она попала в квартиру с этой ёмкостью. Слышим хлопок от гранаты, и следом из квартиры вылетает сноп огня!.. Что-то там взорвалось и внизу тут же заполыхал пожар!

Мы снова скатываемся на третий этаж, а там «духи» из квартиры с криками выбегают! На них одежда горит, орут!.. И мы сталкиваемся с ними лоб в лоб!.. До сих пор перед глазами картина стоит: боевик весь в огне бежит на меня! Он стреляет в меня, я — в него. Я в него сразу попал. Он, падая, ещё достреливал, и его очередь так близко прошла, что я её кожей ощутил. У меня карман срезало, но тельняшка осталась целая… И тут у меня клинит автомат, а на меня летит ещё один!.. В ход пошли уже кулаки и магазин от автомата…

Получается, что мы дочистить третий этаж не успеваем. Горит всё уже и здесь. Опять оттягиваемся на четвёртый этаж, на лестницу. Понимаем, что «духам» тоже деваться некуда и им тоже нужна лестница. Вокруг всё полыхает в полный рост. После взрыва на третьем этаже, когда огонь уже открытый пошёл, вокруг загорелось практически всё.

Что делать? Гореть заживо? Собираю ребят и говорю: «Так и так, внизу битый кирпич. Сейчас врываемся на площадку третьего этажа, давим всё, что можно, и тупо выпрыгиваем в окно на лестнице. Выживем — выживем. Не выживем — что делать…». Так и порешили.

Опять волной скатываемся вниз, сметаем всё, что попадается на пути. Первым в окно выпрыгнул я, за мной вроде как выпрыгнули все. Я приземлился удачно: ничего не зацепил, ногу не подвернул.

Оказалось, что выпрыгнули мы прямо на проспект. Открытое место, рядом стоит ларёк «Пиво-воды», металлический. Я закатываюсь под него — тут очередь ларёк насквозь прошивает…

Смотрю вокруг. Подъезд, с которого мы начинали штурм, уже полностью выгорел, осталась только коробка каменная. Говорю своим: «Отходим и забегаем в подъезд». Вбежали, а троих бойцов нет! Говорю: «Толя, принимай командование. Оставайтесь здесь, я возвращаюсь». Только собрался выходить, со стороны двора в подъезд с криком «Командир, меня убили!» залетает Паша.

За шиворот затягиваем его внутрь, видим — он за бок держится. Рвём камуфляж: думаем, что он ранен в спину. А получилось так: у него сумка с гранатами от подствольника во время боя растрепалась и ушла на спину. Мы гранаты обычно на сердце носили: и доставать удобно, и защищают как бронежилет. Ему пуля 5.45 попала в гранату, и он получил такой удар офигенный! Саму гранату расплющило. А вторая пуля у него через сапог прошла и под кожей засела. Как заноза, наружу торчит. Я сначала хотел её вырезать. Но парни мне говорят: «Пусть он ходит с ней, ему она мешать не будет».

Получается, что нет двоих. Спрашиваю: «Паша, где они?». Он: «Они сзади были». Оказалось, что в горячке боя они то ли не туда побежали, то ли их огнём отсекли. Не знаю точно…

Мы с одни бойцом выбегаем наружу. А тут ребята как раз подползают. У одного нога израненная, а у другого рука — в хлам. Мы их только успели в подъезд затащить, как начинается шквальный обстрел со стороны двора, нам во двор просто не высунуться. Свечение вокруг зелёное. Гранаты летают…

Мы оттянулись в глубь подъезда, начали раненым помощь оказывать. А вокруг всё раскалённое: ведь лестницы не бетонные, а каменные. Такое впечатление, что мы находимся на гигантской сковородке. Все стоят, подпрыгивают на месте. Одно хорошо — точно не замёрзнешь.

Воды нет, только спирт во фляжках. Раненым тут же вкололи промедол и дали выпить спирт. Ребята — «под балдой», мы спокойно их перевязывали. Это противошоковое средство командир ещё с Афгана помнил. Во-первых, у раненого циркуляция крови улучшается. Во-вторых, шок болевой проходит. Мы через каждые сорок минут жгуты снимаем и бьём руками по мышцам, чтоб кровь шла. Иначе военная медицина им конечности потом точно отрежет.

Счёт времени к тому моменту я уже потерял. Но дело шло к вечеру, темнело. Мы подсчитали боеприпасы: на десять стволов четырнадцать магазинов, две гранаты в подствольнике, две ручные гранаты и ножи. Вернее, гранаты было три. Но свою я «зажал», её даже не считал. Она была у меня под животом в штанах зашита. Если вдруг наступит момент, то я говорю: «До свидания», выдёргиваю чеку — и всё…

Две гранаты я отдал Толе и говорю: «Храни, раненые на тебе. Если что, то чтобы пацаны в плен не попали, ты их подрываешь». Я знал, что с ними в плену может произойти. И, как это ни страшно осознавать, подорвать их — это было лучшее, что мы могли в такой ситуации для них сделать.

Видим: во дворе у гаражей будка стоит, на сортир похожая. Расстояние до нас — метров пятнадцать-двадцать. И тут из неё самые настоящие афганцы полезли, в характерных шапках «пуштунках»!.. Говорю: «Толя, огонь на поражение!». Он: «Командир, представляешь, что после этого будет, когда «духи» на нас пойдут?». Я: «Понимаю». И мы открываем огонь. Афганцев к тому моменту вылезло уже человек пять. Мы их, как в тире, и положили…

Заскакиваем назад в подъезд. Я: «Ну что, надо прощаться…». Я ведь понимаю, что если сейчас будет контратака, то мы ничего сделать не сможем. Сели мы все дружненько, и я говорю: «Представляете, пацаны, нас посмертно наградят. Ордена дадут». И тут все как заржали, просто истерический смех начался… Это был даже не смех, а гогот какой-то. Поржали немного, стресс спал.

И тут видим: заходят самолёты. Сначала два, они по проспекту чем-то отработали. Потом один идёт на боевой разворот. А я сижу, смотрю на него (сверху открыто всё, крыша-то сгорела) и говорю: «Сейчас по нам жахнет!». Хорошо, что у него бомб было только на два захода — нас только взрывной волной задело. Думаю: ушёл. Нет, собака, разворачивается и начинает из авиационной пушки лупить! Как по линейке прошёлся, один снаряд за одним! Хотя мы укрылись вроде, но снаряды были осколочные, посекло нас серьёзно. Самолёт улетел.

Я сел на ступеньки. (А сидеть горячо: вместо штанов лохмотья, снизу печёт, ноги босые, подошвы на ботинках нет — вместо неё какая-то фанера прилипла.) Сижу и говорю: «Боженька, если ты есть, выпусти нас отсюда живыми! Покрещусь, только выпусти! Спаси пацанов, они же молодые совсем!». Да и сам я был молодой, жить мне тоже очень хотелось…

Тут начался обстрел. Одна мина упала, вторая… Под лестницей был закуток. Говорю: «Раненых туда». Раненых выносили пацаны, я из квартиры в проём на лестничную площадку выскакивал последним. Помню, стало очень светло, а дальше — ничего… Оказалось, что рядом со мной разорвалась стадвадцатимиллиметровая мина. Хорошо, что фугасная, а не осколочная. Меня взрывной волной так шибануло, что я пролетел через всю лестничную площадку. У стены стоял Паша. Он парень крепкий, сто килограммов веса да ещё обмундирование. И я со всей дури в него врезался! Паша стукнулся об стену, и самортизировал удар. Я думаю, что иначе меня по этим кирпичикам просто бы размазало.

Сколько времени я был без сознания, не помню… Меня бойцы всё-таки как-то привели в чувство, но состояние было тяжёлое — контузия. Дальше всё происходило уже в полузабытии. С горем пополам радиостанция с шомполом вместо антенны заработала. Но единственный, кто меня слышал, был командир роты нашего батальона. Но он сам находился в отчаянном положении: его контратаковали с проспекта. Его очень миномётчики наши выручили: под самые окна мины укладывали, чтобы хоть как-то отсечь «духов».

Мы от жажды тогда очень страдали. Снег пошёл… Но его в рот берёшь — он весь в гари. А губы потрескались на всю глубину, кровь во рту…

В своём контуженном состоянии я ещё пытался группой руководить. И тут меня осеняет: всё лишнее бросить. Не знаю, откуда эта мысль ко мне пришла, но она была настолько чёткая и сформировавшаяся, что я даже удивился. Может, Господь Бог помог.

Патронов собрали два полных магазина. Распределили: кому пять, кому десять патронов. А из имущества у нас — только радиостанция раздолбанная. Говорю: «Разбейте её о стену, всё бросить! Пацаны, забираем раненых и рвём когти».

И тут вокруг наступила гробовая тишина. Но самое страшное на войне — это как раз когда тихо. Не знаешь, чего ждать. Толя одного раненого, как ребёнка, на руки взял. Мы с Пашей идём, он меня поддерживает, я плетусь как пьяный. Говорю: «Если что, меня бросай, мне уже не уйти». Он: «Командир, я не брошу. Как можно!..». Добираемся до детского сада, до забора. А забор-то высокий! Раненых за руки, за ноги через забор перекинули, как мешки. Саша (контуженный, ничего не слышит) с той стороны их на руки ловит. Парень очень здоровый, богатырь настоящий. Меня, как мешок, тоже через забор этот перебросили. Идём в открытую, а по нам никто не стреляет…

Приходим на командный пункт нашего батальона. Там свет горит, жизнь крутится, всё нормально. Выходит наш начальник разведки. Я: «Дядя Коля, здрасьте!..». Он меня увидел, головой в стену упёрся и говорит: «Мы же вас похоронили…». — «Нет, мы живые». Он: «Убитых сколько?». Я: «Нет убитых». Он: «Да не может быть!..». Но мы действительно остались все живы. И я абсолютно уверен, что спасти нас во время этого боя мог только Господь.

Видение

Я давно хотел написать об Игоре Леонидовиче Срибном. Это человек-легенда: семь раз участвовал в пяти военных кампаниях от Афганистана до Чечни. Трижды был ранен, несколько раз контужен. Только за Вторую чеченскую военную кампанию награждён тремя орденами Мужества. В этой книге я решил без изменений привести рассказ об одном боевом эпизоде из его военной судьбы. Его мне по почте прислал сам Игорь Леонидович. Произошло это в Чечне.

Рассказывает подполковник Игорь Леонидович Срибный:

— Впереди был какой-то магазин и мы ворвались в помещение. У разбитой пулями витрины сидел «дух» с окровавленной головой. Он был мёртв, и его тело удерживало основание витрины, на которое он склонился. Рядом с ним стоял ящик с «эфками» и лежала СВД. «Старый» набил гранатами пустые карманы разгрузочной системы и парочку их втиснул в карманы штанов. «Кузя» и «Череп» сделали то же самое. Вышли через служебный вход.

Перебежав улицу, они вошли в подъезд пятиэтажки. Поднявшись на пятый этаж, разведчики увидели квартиру с распахнутой настежь входной дверью, и ступили за порог.

«Старый» посмотрел в окно и ухмыльнулся: вся оборона духов была перед ним как на ладони.

— «Кузя», связь! — приказал он, и радист завозился с рацией. — Передавай! Скопление сил противника у заводоуправления — до пятидесяти человек. На площади перед заводом нарыты окопы, духи накапливаются для атаки. Остаюсь здесь, чтобы скорректировать артогонь!

Потом всё утонуло в густом, вязком, нечеловеческом гуле… Работали «грады».

«Старый» присел у окна. Всё его тело дрожало от усталости и напряжения.

— Командир, духи отходят! В нашу сторону! — прокричал «Череп».

«Старый» посмотрел в окно. Духи поравнялись с домом. В гулком пустом подъезде явственно зазвучали возбуждённые голоса. Он подошёл к распахнутой входной двери и прислушался… Голоса смолкли.

«Старый» вернулся к окну.

Падал мелкий снежок и тут же таял на мокром разбитом асфальте.

— Что будем делать, командир? — спросил «Кузя».

— Сейчас не выберемся! — ответил «Старый». — «Духи» откатились во дворы. Будем ждать темноты… Передай новые цели и отключайся. Да! Скажи обязательно, что здесь нужно будет атаковать одновременно на всех участках!

Поблизости от дома начали рваться снаряды. Правее. Потом — левее. Под непрекращающийся грохот канонады «Старый» задремал, усевшись на пол, и не услышал, как прекратился артиллерийский обстрел.

Проснувшись, вздёрнулся:

— «Кузя», ну что там?!

— Тихо! — вдруг полушёпотом сказал «Череп», толкнув его в колено.

На лестнице послышался скрип стёкол под чьими-то тяжёлыми шагами. «Духи» заговорили. Скрипнула дверь парой этажей ниже…

Наконец стемнело. Разведчики поднялись с пола и посмотрели в окно. Освещённая пожарами улица была пустынна.

— «Череп», проверь подъезд и около него. Далеко не ходи, сразу же возвращайся.

«Череп» ушёл.

Они ждали полчаса. «Череп» не возвращался. «Старый» подтолкнул «Кузю» к выходу, и они медленно стали спускаться вниз, стараясь не наступить на поблёскивающие в зареве пожаров стёкла.

Снова прошли через магазин. Где-то заработал пулемёт, прогремела автоматная очередь… И опять тишина.

Разведчики дошли до угла, и вдруг тишину разорвали автоматные очереди. Рванула граната. Испуганные крики «духов» и другой — нечеловеческий голос, переполненный болью:

— Уходите!..

«Старый» замер. Он понял, что «Череп» кричал в надежде, что они, находясь на пятом этаже, его услышат.

Автоматы застучали, казалось, со всех сторон. В небо взлетели осветительные ракеты, и стало светло, как днём.

«Кузя» дёрнулся в сторону крика, но «Старый» рванул его за ремень разгрузки, увлекая обратно в сторону магазина. Но навстречу им уже гулко бухали шаги бегущих духов.

Им пришлось запрыгнуть в стоящую около дома машину и пригнуться, пока не пробежит группа «духов». Дождавшись, пока погаснут в небе «осветиловки», они снова рванули через улицу. Пробежав через дворы микрорайона, попали в частный сектор. Открыв калитку, вошли во двор с голыми клумбами. И только здесь отдышались, присев на мокрую скамью под деревом.

В небо взмыли ещё два десятка ракет, осветив всё вокруг.

«Кузя» вдруг вскочил на ноги и встал прямо перед «Старым». В тот же миг в окнах дома, во дворе которого они присели отдохнуть, замелькали вспышки выстрелов.

«Старый», словно в замедленном кино смотрел, как пули рвут тело радиста, пока оно не рухнуло на него, сбив со скамейки. «Старый», лёжа на земле, выдернул из кармана гранату и швырнул её в окно. Взрыв сотряс дворик. Посыпались оконные стёкла, выбитые взрывной волной… Он метнул вторую, увидев как из окон рванулись клубы огня…

«Кузя» был мёртв. Несколько пуль прошили его тело насквозь, пробив корпус рации… Не обошли они и «Старого».

«Старый» перевалился через забор, и только тогда почувствовал боль. Хромая, он дошёл до стены полуразрушенного дома, и здесь силы оставили его. Он с трудом поднялся на ноги и стал искать вход.

Когда он поднимался по лестнице, услышал, как в правом ботинке хлюпает кровь…

В квартире он попытался снять ботинок, но сил на это не хватило: всё слиплось от крови. «Старый» проковылял к шкафу и увидел мужские вещи — костюмы, сорочки, галстуки. Он перетянул ногу галстуком, как жгутом, и, взяв пальто, упал на диван. Было очень холодно, и он натянул пальто до подбородка, пытаясь согреться. Даже в лежачем положении у него кружилась голова, а в ушах стоял какой-то назойливый протяжный звон. Потом он то ли уснул, то ли потерял сознание…

Проснулся он от жуткого холода.

«Старый», превозмогая боль, уселся на диване и в рассветных сумерках осмотрел ногу. Две пули прошили её навылет, и одна рана всё ещё сочилась кровью. Разорвав зубами перевязочный пакет, он промыл раны водкой из своего НЗ и сделал перевязки, и только сейчас почувствовал боль в правом плече. Он пощупал плечо и нашёл пулю. Пробив пряжку плечевого ремня разгрузки, она застряла в мышце. «Старый» попытался вытащить её, ухватив пальцами за донце, но пуля не поддавалась. Он подковырнул её штыком, и она с глухим стуком упала на пол. Он залил рану водкой и подложил под ремень клок оставшегося бинта. Больше ничего сделать он не мог…

Когда он закончил, холодное бледное солнце уже висело над домами.

Его лихорадило, и он снова лёг на пропылённый диван.

В течение дня он несколько раз просыпался и удивлённо слушал тишину, недоумевая, почему не наступают наши… И снова проваливался в густую, липкую темноту…

Прошла ночь. Наступил новый день.

Напрасно вслушивался «Старый» в окружающий мир. Артиллерия молчала. А духи ходили под окнами, громко разговаривали, и вообще вели себя так, будто им ничто не угрожало…

И снова наступила ночь… Его била жестокая лихорадка, а раненая нога мучительно дёргалась и саднила. Под утро «Старого» стал донимать холод… Он поднялся, превозмогая страшную, нечеловеческую боль, и, цепляясь руками за стены, несколько минут добирался до шкафа, до которого было всего-то два метра. «Старый» вывалил из него всё тряпье и здоровой ногой пододвинул к дивану. Он набросал на себя всё, всё, что было, но желанное тепло не приходило…

— Господи! — «Старый» с огромным трудом разорвал спекшиеся в одну полоску губы. — Господи, не дай мне умереть в этом склепе бесславной смертью! Спаси меня, Господи! Помилуй меня, Господи!

Он не знал ни одной молитвы и никогда прежде не обращался к Богу. Но сейчас ему было не на кого уповать, кроме как на Господа, и «Старый» повторял свои слова снова и снова. В какой-то момент ему вдруг стало тепло и покойно, и «Старый» подумал, что это всё. Он умирает… Но в его воспалённом сознании вдруг возникло видение… Сверху, из какой-то бездонной сине-белой бездны, на него взирал смутный бледный лик, обрамлённый тёмными волосами и такой же бородой.

— Поспи, воин! — принял «Старый» не слова даже, а какой-то всплеск где-то глубоко в душе. — Тебе нужно поспать!

Ему стало тепло… «Старый» неожиданно для себя уснул.

В полусне-полубреду он вдруг услышал канонаду. И проснулся…

Было утро.

Сбросив тряпьё на пол, «Старый» резко сел, едва не потеряв сознание от рванувшей его тело боли. Сомнений не было — он слышал звуки боя. Лай скорострельных пушек, взрывы, грохот обваливающихся зданий… Совсем рядом, метрах в двухстах, надрывался в кашле крупнокалиберный пулемёт…

И сразу в памяти возникло видение… Он понял, что находится теперь в каком-то другом измерении, во власти других, более могучих сил. И он знал, что должен сделать… Собрав в кулак жалкие остатки сил, «Старый» спустился вниз и пошёл туда, где бил пулемёт «духов». Он шёл, сильно хромая и сжав зубы до боли, с закаменевшим лицом. Проходя через двор, он наткнулся на группу гражданских, в основном, стариков и старух. Они суетились около входа в подвал, пытаясь сбить с него замок. Они что-то кричали ему, но он не слышал их и упорно шёл вперёд.

Наконец, он дошёл до дома, из подвала которого бил пулемёт. Прямо перед ним двое «духов», согнувшись, тащили ящик с патронами. Он выстрелил короткой очередью, полагая, что за грохотом пулемёта его выстрелы никто не услышит. Перешагнув через тела, он начал медленно спускаться по крутым ступеням. Грохот стоял такой, что закладывало уши. На голову и плечи сыпалась штукатурка.

У дверного проёма он отдышался, прислонившись к стене, и выщелкнул магазин из окна приёмника. Магазин был пуст. Он лихорадочно зашарил по карманам разгрузки, но по лёгкости магазинов понял, что все патроны он расстрелял, пока они прорывались к пятиэтажке.

«Старый» глубоко вздохнул, приготовил гранату и шагнул в подвал…

На фоне окна чётко были видны трое «духов» у ДШК, изрыгающего выхлопы пламени. Подвал дрожал мелкой дрожью… «Старый» метнул гранату под пулемёт и упал на бетон пола. Взрыв сотряс весь дом, и отбросил «Старого» в сторону выхода, полностью оглушив его. Придя в себя, он приготовил вторую гранату и пополз к окну. Опираясь на станок покорёженного взрывом пулемёта, он поднялся и увидел «духов», отходящих по улице. Он метнул вторую гранату прямо в их скопление. Потом третью… Оставалась одна — крайняя… «Старый» подумал… и швырнул её в кучу убегающих «духов»…

Дальше был чёрный провал. Он быстро-быстро летел в какой-то чёрный колодец, крича от боли…

Несколько солдат-срочников мотострелкового полка с удивлением и каким-то ужасом на детских лицах смотрели на «Старого»… В изорванном в клочья обмундировании, весь залитый кровью, с чёрным от гари и боли лицом, он сидел на полу подвала среди трупов «духов» и… смеялся. А по щекам, вымывая светлые дорожки на лице, катились то ли слезинки, то ли капли воды из пробитых осколками водопроводных труб…

Молитва матери со дна моря достанет

Рассказывает подполковник Сергей Борисович Яновский:

— В 90-е годы я служил в 55-й дивизии морской пехоты Тихоокеанского флота. В самом начале января 1995 года Андрей Сумин, наш ротный, мне говорит: «В Чечне бойня. Наверное, будут набирать туда и от нас. Но как что будет — не знаю…».

Первую команду собрали очень быстро, второпях. Людей снимали прямо с кораблей, не особо рассматривая их личные дела. Так и отправили. А вот потом подход изменился. И когда уже я собрался туда, то рапорт написал сам. Рассматривали его очень долго, и только в конце января 1995 года я получил разрешение, так что в Чечню я попал уже в феврале 1995 года.

Для отправки надо было сначала поехать в Славянку, где стоял отдельный полк морской пехоты Тихоокеанского флота, на полигоне которого проходило боевое слаживание.

На следующий день после оформления документов в Бамбурове или, как мы его называли, «Бомбее», нас погрузили на корабли. Шли сначала рекой, а потом — морем в сторону аэродрома. Высадили нас в бухте рядом с запасным аэродромом. Наверное, это было сделано с целью скрыть нашу отправку от остальных. Команду получили: «Никуда не отходить, всем стоять на месте!». Тут же быстренько открыли твиндеки у десантных самолётов ИЛ-76 и погрузили нас внутрь, что селёдок в бочку.

Летели мы с посадкой в Новосибирске. Там на полосе снежок, холодно… Но — что удивительно — выйти в туалет разрешили только офицерам! А матросы — даже не знаю как — сидели и терпели до конца полёта. А ведь летели мы до Моздока часов восемь!

Настроение было обычное, хотя все чётко осознавали, что не на прогулку летим. Знали ведь, какие потери были у наших в январе в Грозном. И была ещё одна причина такого настроя: люди просто пили, чтобы заглушить тревогу, а некоторые продолжили пить и дальше, уже после прилёта. Но таких без лишних разговоров отправляли обратно. Полной уверенности нет, но, возможно, что кто-то из них делал это специально, чтобы оказаться подальше от войны.

Когда мы вышли из самолёта в Моздоке, первое ощущение — хорошо!.. Вздохнули полной грудью. И немудрено, ведь десантный вариант ИЛ-76, на котором мы прибыли, это огромная металлическая труба с маленькими лавочками. А ещё мы все с оружием, с боекомплектом…

Погода стояла отличная: весеннее солнышко светит, тепло. У кого-то даже мысли появились позагорать, пока суть да дело… Но уже минут через десять нашу разведроту (рота была урезанная: три офицера, четыре мичмана и двенадцать бойцов) построили и посадили в вертолёт. Мы полетели под Грозный.

Задача была поставлена такая: сменить то, что осталось от роты 165-го полка морской пехоты, вжиться в район и ждать подхода основных сил.