Друзья

— Ну, и что тогда будет? — с вызовом спросила она. — Может, ты меня изобьешь? Думаешь, я тебя боюсь, ничтожество?!

Жига усмехнулся. Наконец-то появилась возможность хоть чуть-чуть отплатить ей за все унижения. Он шагнул к ней.

— Да, я — ничтожество. Это верно. А знаешь, кто ты? — и бросил прямо в искаженное гневом лицо: — Ты — сучка бесплодная! Потому-то и ненавидишь детей! Зачем тебе богатство? Кому все достанется, когда ты сдохнешь?!

Ирма побледнела.

— Ты еще пожалеешь о своих словах, — отчеканила она с ненавистью. — И очень скоро.

Жига Балла, не обращая внимания на ее слова, выскочил из дома и направился в корчму дядюшки Йожефа, чтобы залить свое раздражение вином. Идя по улице, он ни разу не оглянулся, поэтому не заметил, что именно в это время в калитку вошел Имре.

Мальчик двинулся прямо в свою комнату. Собака, сидевшая на цепи, при его появлении залилась лаем. Ирма вышла во двор и увидела, что в комнатенке мальчика зажглась лампочка. В этот момент из коровника выглянула сорокалетняя служанка Рози. Это была изможденная женщина с небольшим горбом.

— Выходит, вернулся малый, — заметила она и показала на освещенное окошко. — Хозяин из дома, а он в дом.

Ирма смерила ее холодным взглядом:

— Занимайся своим делом.

— Иду, иду, хозяйка! Мне что, мое дело маленькое.

Ирма вошла в комнату к мальчику. Он в это время сидел за столом и готовил домашнее задание. Перед ним были разложены учебники и тетради. Он скосил на тетку глаза, но даже не встал со своего места.

— Где ты шлялся? — выдавила Ирма, дрожа от злости. Она поправила блузку в цветных узорах, застегнутую на все пуговицы до самой шеи.

— Нигде.

— Встать!

Имре подчинился. Он плотно сжал губы и смотрел Ирме прямо в глаза.

— Где ты шлялся?

Мальчик тяжело вздохнул, но промолчал.

Тут Ирма окончательно потеряла контроль над собой: она изо всех сил ударила мальчика по лицу. И хотя острая боль обожгла его, он продолжал стоять так же молча и неподвижно. Его упрямство подлило масла в огонь. И без того взбешенная, женщина словно лишилась рассудка и принялась колотить подростка что было мочи. У Имре из носа потекла кровь, но он так и не издал ни звука и не шелохнулся. Кровь медленно стекала с подбородка и капала на рубашку. И поразительное его спокойствие охладило пыл впавшей в истерику Ирмы. Внезапно она поняла, что не представляет, как вести себя дальше, почувствовала себя совершенно беспомощной. Ею овладело беспокойство. Этот избитый ребенок победил и унизил ее. Растерянная и обессиленная, стояла она посреди комнаты, потом, махнув рукой, выскочила за дверь. Через несколько минут в комнату прошмыгнула тетушка Рози. Горбатая служанка с жалостью смотрела на все еще неподвижно стоящего Имре, на его окровавленное лицо. Рози налила в таз воды из кувшина и ласково, по-матерински запричитала:

— Ах, бедный ты мой сиротинушка, как же тебя отделала злая баба. Ну, иди сюда, голуба моя. Ничего, отольется ей. Недаром говорят: кто на сироту руку поднимет, у того она отсохнет. Иди ко мне, звездочка моя. Тетушка Рози сейчас тебе пособит, и все у нас будет хорошо. Ну, иди сюда.

Она подвела мальчика к умывальнику, успокаивая и утешая его. И тут Имре расплакался. Забота тетушки Рози напомнила ему о матери.

— Рубашку грязную снимем, вот так, тихонечко. Тетушка Рози сейчас застирает ее. Ну-ка, наклонись, голуба моя. Лицо твое посмотрим.

Она осторожно стала смывать с лица мальчика кровь.

— Больно? Потерпи немножко, сейчас все пройдет.

Чтобы остановить кровотечение, тетушка Рози уложила Имре на кровать и накрыла ему переносицу мокрым носовым платком. Имре лежал, рассматривая в полумраке потолок. Он ощущал какое-то странное умиротворение, почти счастье. Как хорошо, что он выдержал, не проявил слабости. Отец всегда говорил: воистину силен не тот, кто бьет, а тот, кто не сгибается под ударами. Он был бы доволен. Жаль, Миклош не видел. Ну да ладно! Главное, что Имре пролил свою кровь ради их дружбы. А это уже не пустяк.

Тетушка Рози между тем терла мылом кровавые пятна, стирала, выжимала, опять намыливала рубашку. И при этом не переставая тараторила:

— Ты умный паренек, Имрушка, знаю, ума тебе не занимать. И должен понимать, что тебе говорят, и слушаться. Ежели приказывают, тут уж, хочешь не хочешь, а подчиняться надо. Я вот, к примеру, все время подчиняюсь. А как иначе? Я ведь служанка. И тебе надобно повиноваться, как ты есть ихний бедный родственник. Ой, я бы многое могла порассказать о здешней жизни. Уж почитай, двадцать годков у барышни Ирмы в услужении. В пятнадцать лет я в ихнюю семью попала, барышне тогда было годков семь или восемь. И меня она сколько раз бивала. Такая уж она есть. Иной раз сама потом жалеет, плачет, будто это ее отдубасили. Так что не бери в голову, малыш. Она ко всем так относится. Даже к твоему дяде. Ну как, кровь больше не идет? Нет? Вот и славно. И не переживай. Дело житейское. Мне в твоем возрасте столько колотушек досталось, ой-ё-ёй! И ничего, жива, как видишь.

Она в последний раз отжала рубашку, достала другую, чистую, и подала ее мальчику.

— Я тебе вот что скажу, — женщина понизила голос, — коли еще раз останешься без обеда, из дома не убегай. Зайди в мою развалюшку, знаешь, рядом с летней кухней, я тебя вкусненьким попотчую. Только тетке Ирме об этом ни слова. Понял, голуба моя?

Имре кивнул. Тетушка Рози подошла к нему, погладила по голове, нагнулась и поцеловала в лоб.

— Ничего, до свадьбы заживет.

— Спасибо, тетя Рози.

Когда женщина ушла, мальчик почувствовал, что замерз. Он накинул на плечи куртку, сел за стол и снова взялся за уроки. Он решал математическую задачку, когда дверь опять отворилась и в комнате появилась Ирма. Мальчик поднялся, с любопытством глядя в ее красивое лицо и теряясь в догадках, зачем она пришла и что сейчас будет. Ирма села на стул и стала просматривать решенные задачки. Ирма окончила всего четыре класса, но имела от природы незаурядный ум и смекалку и особенно хорошо разбиралась в математике. Все торговые и финансовые операции вела сама. Причем весьма успешно. Ирма всегда знала, что и почем продавать, что имеет смысл покупать и когда. Она сама торговалась с перекупщиками, вела расчеты с банком, брала ссуды и платила по векселям, определяла, что сажать в первую очередь и с чем повременить в расчете на повышение цен.

Ирма медленно перевела взгляд на мальчика.

— Ну, как дела с уроками? — голос ее теперь звучал дружелюбно.

Имре дотронулся до распухшей нижней губы.

— Историю надо бы подучить.

— А что вы по истории проходите?

— Обретение родины[4].

Женщина молча кивнула. Разговор не клеился.

— Не сердись на меня, — тихо проговорила она. — Я чересчур разнервничалась. Ты очень на меня обиделся? — Ее смущал пронзительный взгляд мальчика.

— Мама меня ни разу не била, — заметил Имре. — И отец тоже. Никогда.

Ирма скривилась, будто проглотила что-то невкусное.

— Будешь слушаться, никто тебя не тронет. Понял? У нас здесь каждый занят своим делом. И я в том числе. Я с трех часов утра на ногах. Твоя же основная обязанность — учиться и хорошо себя вести. Я хочу, чтобы ты стал порядочным человеком. Трудолюбивым и дисциплинированным. Скажи, что мне остается делать, если ты своевольничаешь и шляешься бог знает где? Как бы ты поступил на моем месте?

Некоторое время Имре молчал, а потом выпалил:

— Не надо меня бить. Если вы еще раз… — мальчик не решался закончить фразу.

— Ну, что же ты замолчал, продолжай. Что случится, если я тебя еще раз накажу? Слушаю. Что ты задумал?

— Я ваш дом подожгу, ей-богу, подожгу и хлев, и конюшню, и все остальное.

С лица женщины исчезла насмешливая улыбка.

— Ты не отдаешь себе отчета в том, что ты мелешь.

— Нет, отдаю. Я к вам не хотел приезжать, меня насильно привезли. А родители меня никогда не били.

— Ну, ладно, мы об этом еще поговорим. Ты знаешь, где корчма дядюшки Йожефа?

— Знаю, рядом с аптекой.

— Сбегай туда и скажи дяде Жиге, чтобы он шел домой. Я, мол, его зову.

— Хорошо, — сказал Имре, — сейчас иду.

Женщина и мальчик стояли на крыльце, когда Жига Балла вошел во двор. Он не был сильно пьян, не качался, но жена сразу поняла, что выпил он достаточно. От алкоголя Балла становился добродушным. Некоторых алкоголь ожесточал, а на этого, обладающего бычьей силой, работящего человека нагонял меланхолию. Напившись, Жига Балла чувствовал себя несчастным и одиноким. В такие минуты он обычно забивался в самый угол корчмы и тихо пел печальные песни. У него был теплый, приятный баритон. Жига никогда никого не обижал, но и его в таких случаях трогать не рекомендовалось. Когда он только переселился в Бодайк, к нему пару раз пытались приставать. Был случай, когда некий Пал Шметтер, здоровенный пьяный детина, слывший буяном и задирой, уселся за столик Жиги и принялся его оскорблять. Балла только тихо произнес: «Оставь меня, приятель, в покое. Проваливай отсюда, а то я за себя не ручаюсь». Шметтер заржал, загоготали и остальные. Задира подвинул к себе стакан Жиги с остатками вина, влил в него свое пиво, посолил и поперчил. «Сейчас ты это выпьешь за мое здоровье, ясно? И еще скажешь при этом: «Прозит[5], господин Шметтер». — С этими словами он поднес стакан ко рту Жиги. — Давай, пей, а то придется тебе помочь». Жига печально посмотрел на своего обидчика. «Напрасно ты это затеял, Пал Шметтер. Напрасно», — спокойно заметил Жига Балла, схватил парня за запястье и начал сжимать изо всех сил, выворачивая ему руку. Палу Шметтеру показалось, будто рука его угодила в железные тиски, которые все круче завинчивают. Того и гляди захрустят кости. Пальцы, державшие стакан, онемели и непроизвольно разжались. Стакан грохнулся об стол и разбился. А Балла все сильнее выворачивал руку. Здоровенный детина беспомощно задергался. Страшная боль пронзила плечо, он побледнел, на лбу выступил пот, ноги подкосились, а рука, сжатая тисками, поднималась все выше. Парень весь изогнулся, у него даже желудок свело. Он сначала завизжал, а потом захрипел от боли. И тогда Жига Балла могучей десницей схватил его за вельветовые брюки, поднял девяностокилограммовую тушу в воздух и неторопливо направился к двери. Кто-то услужливо распахнул ее, и Балла выкинул наглеца прямо в придорожную грязь.

— Весьма сожалею… — грустно промолвил он, затем вернулся к своему столику, заказал еще вина, махнул цыганам и сочным голосом затянул: — «Была у меня матушка…»

Жига Балла остановился на ступенях крыльца и уныло уставился на Ирму и мальчика.

— Так вы оба здесь… — сказал он.

— Я собиралась послать Имре за тобой.

— За мной? Для чего? Я всегда вовремя домой возвращаюсь.

— Вижу, — спокойно ответила женщина. — Значит, можно идти ужинать. — И тут же громко крикнула: — Бори, Боришка!

На ее зов из кухни выбежала красивая шестнадцатилетняя девушка:

— Слушаю, госпожа.

— Можешь подавать.

Суп-рагу они съели молча, стараясь не глядеть друг на друга. Никто не решался начать разговор. Боришка убрала суповые тарелки и водрузила на середину стола блюдо, на котором красовался паприкаш из цыпленка[6]. Ирма положила кусок мужу, потом мальчику и только после этого — себе. Жига Балла разлил по бокалам вино.

— Любишь паприкаш? — спросил он у племянника.

— Ага, — ответил Имре. — Только мы его редко ели.

— Ну, кушай на здоровье.

Паприкаш они ели не торопясь, с аппетитом.

— И где же ты был, сынок, все это время?

— У своего друга Миклоша Залы, — честно признался Имре.

— У Залы? — Жига Балла заметно помрачнел. Он посмотрел на жену, затем на мальчика. — И наверно, получил от тетки по заслугам? — спросил он, приложившись к бокалу с вином.

Ирма взглянула прямо в глаза мальчику.

— Ничего я не получил, — пробормотал Имре.

— Твое счастье, что меня дома не было. Тебе крепко повезло.

Ирма перевела взгляд на мужа:

— Он сказал неправду. Я ему устроила взбучку. Расскажи дяде. У него даже кровь пошла из носа.

Имре повернулся к ней:

— Кровь-то шла, потому что я упал.

— Не ври. Нечего меня выгораживать. Я тебя избила — и весь сказ. Потому что ты меня вывел из терпения. А после пришла и извинилась. А ты мне сказал, что родители тебя ни разу пальцем не тронули. И что если я еще раз подниму на тебя руку, ты спалишь дом, конюшню, коровник, хлев. Правда? Было такое?

Мальчик ничего не ответил.

— Ну ладно, оставим это, — бросил Жига задумчиво. Он внимательно посмотрел на паренька. — Поблагодари за ужин и отправляйся спать.

— Спасибо. Спокойной ночи.

Мальчик был уже на пороге, когда дядя вдруг окликнул его:

— Обожди-ка, Имре. Тот обернулся.

— В четырнадцать лет твоя мать пошла в услужение к барону Венкхейму. А управляющим там был некий Куншаги. Так он однажды ее избил. Она вся в слезах прибежала ко мне жаловаться. И сказала: «Если Куншаги или кто другой еще раз на меня замахнется, я всю усадьбу спалю». И я ее понял. Нас родители тоже никогда не били. Они воспитывали нас добрым словом и лаской. Помню, я тогда ответил твоей матери, что я ее понимаю, но если поджечь усадьбу, погибнут ни в чем не повинные животные, а может, даже и люди, которые, кстати, к ней неплохо относились, а с Куншаги — как с гуся вода. Ему еще и страховку заплатят. А она в беду попадет.

Жига опять отхлебнул из бокала.

— Поговорил я тогда с твоей покойной матушкой, а на следующий день подстерег Куншаги, когда он домой на лошади один возвращался. Поздоровался с ним почтительно, как полагается с господами, и стал его вразумлять. «Мы, — говорю, — ваша милость, одни здесь, кругом ни души, из свидетелей — только господь бог. Вы, барин, знаете, что мужик я сильный и запросто могу причинить ущерб вашему здоровью, так вот помните, ваша милость: коли вы еще хоть раз дотронетесь до моей сестренки Панни, придется вам просить пощады у господа бога, потому как от меня вы ее не дождетесь. Понятно ли я излагаю, ваша милость?» Было темно. Лица его я не видел, но голос слышал: «Я все понял, Жига. Недоразумение вышло. Отойди с дороги». А теперь, Имре, иди и подумай над тем, что я тебе сказал. Спокойной ночи.

Когда мальчик вышел за дверь, Ирма повернула к мужу бледное лицо.

— Ты про этого Куншаги рассказывал не ему, а мне?

— Думай, как хочешь, — ответил Жига Балла. Его огромные тяжелые руки покоились на столе. — Хочу тебя спросить, Ирма. Любила ли ты меня когда-нибудь?

— Любила, — тихо проговорила женщина. — Как ни странно теперь это звучит. Иначе с какой стати я вышла бы за тебя? Или, может, из-за твоих денег?

Ирма отвернулась, на нее нахлынули воспоминания.

5

Ей исполнилось семнадцать, когда она вместе с отцом пошла посмотреть на конные состязания, которые устроили офицеры расквартированного поблизости гусарского полка. Там она в первый раз увидела Жигмонда Баллу, гарцующего на лошади, и влюбилась в него с первого взгляда. Ей казалось, что красивый, черноглазый гусарский офицер одну ее хочет поразить блестящей джигитовкой. Она кое-что слышала о нем. Жига Балла окончил сельскохозяйственное училище и скоро должен был распрощаться с военной службой. Когда состязания закончились, Ирма стала постоянно думать о стройном гусаре, хотя забот у нее и без того хватало. Мать тяжело болела, девушке приходилось выполнять роль хозяйки: управляться с прислугой, вести приусадебное хозяйство. Ирма очень много работала. Другие девушки посещали балы, вечеринки, она же не могла позволить себе ничего подобного. Ей еще не исполнилось восемнадцати, как пришлось схоронить мать. После этого все чаще стал хворать и отец, хлопот у Ирмы прибавилось. Рассчитывать на старшего брата Йожефа не приходилось: он давным-давно жил самостоятельно. Женился и, отделившись, получил свою долю: тридцать хольдов пахотной земли да еще две трети виноградника на полтора хольда с винным подвалом и давильней. Кроме того, на него отец записал и никогда не пустовавшую корчму с летней пристройкой в саду. Ирма с той поры приучилась вставать в три часа утра. Задавала батракам работу и в течение дня неоднократно проверяла их, объезжая на лошади имение, внезапно появляясь то на одном хуторе, то на другом. Ухаживала за больным отцом и еще успевала читать специальные книги по сельскому хозяйству, которыми ее снабжал Пал Зоннтаг. К вечеру она иногда так выматывалась, что засыпала прямо за ужином.

Через год умер отец. Ирма осталась совсем одна. После похорон ее навестил Пал Зоннтаг — статный тридцатилетний гусарский капитан в отставке, член парламента. Было это летом двадцать восьмого года. Ирма обрадовалась его визиту. Во время разговора Пал Зоннтаг заметил, что молодой девушке вряд ли под силу управлять имением в сто хольдов. Без специальных знаний и хорошего управляющего хозяйство может быстро захиреть. В стране экономический кризис, безработица. Если Ирма захочет, он подберет ей специалиста. Сейчас дипломированных агрономов — как собак нерезаных.

— Я тоже думала об этом, — тут же соврала Ирма. — Перед смертью отец хотел взять на службу агронома по фамилии Балла. Жигмонд Балла. Он закончил училище в Сарваше, насколько мне известно. Но где живет, не знаю.

Пал Зоннтаг с наслаждением затянулся сигарой, выпустил облачко ароматного дыма.

— Это не проблема, — бросил он. — Пустячное дело. Если пожелаете, я вам в два счета достану адрес Жигмонда Баллы. Хотите, милая Ирма?