Заметки на полях

— Вы — психолог. Ваша компетенция — нормальный человек с определёнными проблемами. А я — псих. Если выяснится, что вы покрывали психа, вам п**дец. Простите за мой французский, но мне кажется, так более доходчиво, чем «вас уволят и посадят». Зовите это писательским чутьём.

Аня медленно покачала головой, как будто кусочки головоломки выстроились в нужном порядке, и она теперь, не веря глазам, смотрит на готовую картинку.

— Я взвесила риски.

— Да ни хрена подобного! Через две недели вы что — дадите мне справку? А я потом убью этого пидора Гришу, или сам с собой покончу. И к вам придут. А вы не сможете смотреть им в глаза и врать. Вы разрыдаетесь и скажете правду. Зовите это…

— Писательским чутьём. Я поняла.

Я откинулся на спинку стула.

— Я требую другого психолога.

— А ты не в том положении, чтобы требовать.

— А если я разорву на себе джинсы и вывалюсь в коридор, вопя, что вы пытались меня изнасиловать?

— Ты не сделаешь этого, потому что хочешь меня защитить. Тебе невыносима мысль, что девушка из-за тебя пострадает.

Я с минуту смотрел ей в глаза. Она ждала.

— Сучка, — сказал я.

Она улыбнулась. Раскрыла блокнот опять.

— А теперь давай поговорим серьёзно?

— Ага, давай. Начнём с того, что у тебя очки без диоптрий. Личико слишком смазливое? Всерьёз не воспринимают?

Медленно и как-то непередаваемо эротично Аня сняла очки и положила их на стол. Я вспотел. Всё-таки, когда девушка снимает очки, это… Это…

13

— Кто я такой? — Я задумчиво постучал по столу пальцами. — Кто я такой… Вы уверены, что готовы к этому разговору?

— Послушай меня, Семён, — сказала Аня без очков. — Я пошла на эту работу по одной лишь причине: я разбираюсь в людях. Порой разбираюсь настолько хорошо, что людей это пугает.

Вот это в яблочко. Когда она спалила, что я ей не просто пургу гоню, а душу изливаю, у меня внутри что-то вздрогнуло. Не сказать, чтоб испугался, но всё же…

— Ты очень необычный мальчик, это я поняла, — продолжала Аня. — И я верю, что ты не злой, не опасный. Просто у тебя есть какая-то проблема, с которой ты сам не можешь справиться. Давай заключим с тобой пари. Я берусь за шесть встреч показать тебе путь к тому, чтобы стать счастливым.

— На секс? — вяло спросил я. — Пари.

— Нет! — воскликнула Аня.

— Ну, тогда не интересно. У вас никакой уверенности в победе.

Она молча посмотрела на меня. В глазах у неё что-то озорное засветилось. Н-да… Таких успехов у противоположного пола, как в мои новые двенадцать лет, у меня ещё никогда не было. Или тринадцать? Надо бы прояснить этот момент, кстати. Мог ведь на обложке дневника год посмотреть — нет, не догадался, тупица. Математика — не мой конёк, мне проще с буквами, чем с цифрами.

— А как в твоём понимании выглядит пари на секс? — поинтересовалась Аня.

— Да очень просто. Если я выигрываю, то я занимаюсь с вами сексом, а если выигрываете вы — то вы со мной.

Она рассмеялась, покачала головой.

— Семён… Быть пошлым тебе совершенно не идёт. Давай так: если я не смогу выполнить взятые обязательства, я тебя… поцелую.

Я скривился:

— Девушка, мне лет за тридцатник. «Поцелую»?.. Не смешно.

— Вот как? За тридцатник? — Аня что-то нацарапала в блокноте. — Расскажешь подробнее? Почему ты, в таком возрасте, так молодо выглядишь?

— Мы про пари не закончили.

— Семён. Я не буду заниматься с тобой сексом.

— Это потому, что я чёрный?

— Нет. Это потому, что с той минуты, как мы оказались здесь, мы — психолог и клиент.

— Я вас умоляю! — Мне стоило великих усилий не рассмеяться. — В России деятельность психологов не лицензируется. Вы работаете на работе, которой, по сути, нет. А эти отношения «доктор-пациент» — это вы из западных сериалов услышали. Не надо пудрить мне мозги. Так и скажите, что вам не нравятся парни из гетто.

— Гетто?! — совершенно смешалась Аня.

— Ну, я про посёлок. Бор, йоу. — Я сделал руками какой-то условно-рэпперский жест.

— Хорошо. Если хочешь правду, это потому, что я тебя не знаю, Семён, — совершенно серьёзно сказала Аня. — Ты для меня — загадка. И сейчас ты меня интересуешь, как психолога, не больше. Но как только я тебя разгадаю — ты перестанешь быть загадкой. А я — разгадаю.

— И? — не понял я.

— Я не смогу тебя любить, — вздохнула она.

— Так, стоп, мы где-то запутались. С какого боку тут любовь? Любви мне в жизни хватает. Речь о сексе, это совсем другое!

— У тебя есть любовь? — заинтересовалась Аня. — Речь о Кате Светлаковой, правильно?

— Да от вас ничего не скроешь… — Я вздохнул и решил скормить немного инфы. — Только чтоб всё между нами! На самом деле это она меня любит. Но это ненадолго. Пройдёт. Я просто ей мозг вынес своими стихами и суицидом, вот она пока что в состоянии аффекта пребывает. Девочка нестабильна. Ей бы точно помощь психолога не помешала.

— Влюблённая девчонка? — Аня фыркнула. — Нет, Семён, не соблазнишь. С тобой гораздо интереснее.

— Вот и мне с вами тоже! — Я придвинул стул поближе, подался вперёд. — У нас с вами полная открытость! Я могу говорить на любую тему. А если бы я наговорил Кате столько всего, сколько вам? Да она бы влепила мне пощёчину и убежала, рыдая, и… И всё.

— Вполне возможно. И, тем не менее, ты не попробовал сказать ей всё это, чтобы прекратить отношения, в которых ты не заинтересован.

Я поперхнулся словами. Уставился на Аню. Вот стерва! Она ведь меня подловила. По-психологически так подловила!

— Я её не люблю, если вы об этом, — проворчал я, отводя взгляд. — Это другое.

— Какое? Расскажи. Мне кажется, это важно.

— Ну… Может, и важно. Вы же видите, какой я… А она — такая юная, чистая, нерастленная, трогательная. Вот смотрю на неё — и будто на душе легче становится. Только понимаешь при этом… Ну, знаете, как вот если руку обожжёшь. Сунешь под струю ледяной воды — хорошо. Но умом понимаешь, что боль никуда не уйдёт. Она лишь приглушается, пока вода льётся. И потом постепенно рука начинает неметь от холода — это новая боль. Достаёшь её, секундное облегчение, и — опять боль, но теперь от ожога.

Аня выждала паузу, кажется, чисто из вежливости. Ей не требовалось время подумать. Она взялась за меня, как за мальчишку, и принялась раскручивать, а что самое худшее — у неё получалось.

— Итак, в этой метафоре, как я поняла, Катя — вода, дающая облегчение. Я — это когда вы достаёте онемевшую руку из воды. Ненадолго становится легче, но скоро вернётся боль. Пожалуй, нам осталось выяснить: кто огонь? Что вас обожгло?

Вот опять мы как-то незаметно скатились на «вы». Плакал мой секс, Аня меня затащила на территорию профессионализма. Может, и выйдет толк, конечно… Хотя и вряд ли. Шесть сезонов нам потребовалось, чтобы понять: психология не может помочь Тони Сопрано. Сколько сезонов потребуется, чтобы понять: я тоже за пределами возможностей официальной науки?..

— Никто. — Помолчал, подумал. — Или я сам.

— Мне кажется, вам легче даются метафоры. Что если попробовать?

— Ну хорошо. Значит… Представьте электроплитку. Старую, хреновую, дышащую на ладан. И вот вы заходите с мороза в холодный дом. Включаете плитку, кладёте руки на конфорки. Сначала вас трясёт от холода. Это грёбаное железо холоднее пальцев! Но вот оно согревается. Медленно, будто издеваясь. Кажется, что ты просто согреваешь его остатками своего тепла. Но плевать. Пусть это — иллюзия тепла, но ведь — тепла! И ты стоишь, стоишь, тупо веря в то, что однажды согреешься. И вот уже точно — тепло! Офигенное, тёплое, аж плакать хочется. Всё теплее и теплее. Медленно, постепенно… Ты расслабляешься, ты думаешь, что так будет всегда и не замечаешь, как тепло превращается в жар, как оно начинает жечь. А когда замечаешь, то не хочешь верить. Нет, меня не может убить то, что согревало! То, что, может быть, я сам и оживил своим теплом! А оно может… И делает. И когда уже пахнет горелым мясом, ты отдёргиваешь руку… А дальше — вода. И далее по списку.

В этот раз Аня молчала гораздо дольше. Настолько долго, что я с любопытством на неё покосился. Она восприняла это как сигнал, что пора бы уже в коммуникацию. Откашлялась, выгадывая себе ещё секундочки. Так непрофессионально…

— Хотела бы я узнать, как и где ты успел столько простоять у плиты, — тихо сказала она.

Я уже начал воспринимать это как некие маркеры. Она говорит «вы» — и передо мной психолог. Говорит «ты» — и просто Аня. Просто девушка, которая пытается быть мне другом. А самое интересное, что и я говорю так же.

— Мы безнадёжно отдалились от темы секса, — вздохнул я. — Такое чувство, будто вы избегаете давать обещания. Я не чувствую серьёзности отношения. Как я могу доверять психологу, который очевидно не уверен в своих силах?

Я облажался опять. Снова! Думал вызвать Аню на улыбку, как уже было, но она вдруг посмотрела на меня крайне серьёзно и сказала:

— Хорошо.

— Что «хорошо»? — не понял я.

— Хорошо, я принимаю пари. Пусть будет так: если за шесть встреч я не смогу указать тебе верную дорогу к свету, то займусь с тобой сексом. Но при одном условии: ты, глядя в глаза, меня об этом попросишь.

Я задумался. Подвоха не видел. Улыбнулся, погрозил пальцем:

— А, дошло! Ты закроешь глаза?

— Нет. Мы же взрослые люди. Если я не справлюсь, ты скажешь, что хочешь получить долг — и получишь. Или же ты решишь, что не должен его получать. Я не знаю, что ты решишь. Впрочем, это не важно — я не проиграю. Так что, пари?

Она привстала и протянула мне руку. Я торжественно поднялся ей навстречу и протянул руку ей.

— Пари, — сказал я, когда наши ладони сжали друг друга. — Вам не выиграть, даже не надейтесь. Я матёрый самоубийца, я в этом шарю.

В ответ она только прищурилась, будто стрелок из вестерна. Мне сделалось не по себе от этого взгляда.

14

— О чём задумался? — спросила мама, пока мы с ней ехали в автобусе домой.

Я и вправду задумался, прислонившись лбом к стеклу, но вопрос мамы застал меня врасплох. Что я мог ей сказать? Думал я о том, насколько это вообще физически возможно: тринадцатилетнему сопляку сексуально удовлетворить двадцатипятилетнюю девушку. Вопрос размеров меня беспокоил, да-да, у всех парней мысли только об одном. Ну а что? Если уж меня заставили снова жить, надо себе хоть какие-то цели ставить. Вот, например, Аня — цель на ближайшие две недели. Кто кого переиграет в этом покере? Она хороша, она чертовски хороша! И как девушка, и как соперник.

— Ну… Раскаиваюсь, — ответил я маме.

— Врёшь…

Мне её жалко сделалось. Был у женщины скромный такой сынишка, порядочный, и только годы спустя он должен был превратиться в циничную скотину. Но вдруг циничную скотину спустили авансом, и понеслось… Надо бы как-то поласковей быть, поприличнее. В конце концов, я за её счёт живу пока что. И это меня, кстати, бесит. Надо искать альтернативные источники дохода.

— О чём с психологом говорил? — спросила мама, глядя вперёд, не на меня.

Блин, вот почему она всегда так? Нет чтоб задать вопрос, на который я могу ответить честно! Но она ковыряется и ковыряется в той теме, до которой лучше бы ей и вовсе не дотрагиваться: что происходит в подростковой голове.

— Так, просто говорили, — пожал я плечами.

Мама вздохнула. Покачала головой.

— Семён, почему ты такой замкнутый стал?

— Мне тринадцать.

— Двенадцать, вообще-то.

Оп-па… Вот и какая-то определённость появилась.

— Это значит, что сейчас — двухтысячный год?

Мама посмотрела на меня, как на лунатика.

— Две тысячи первый, — сказала она.

Рука сама собой потянулась к карману — достать смартфон, посмотреть дату. Если мне действительно двенадцать, значит, скоро будет день рождения. По идее. Но никакого смартфона в кармане закономерно не оказалось.

— Б**дь, — вырвалось у меня. Надо было у дяди Пети интерфейс просить, как в литРПГ. Чтоб хоть дату, время показывал. Но дядя Петя опять начал бы залечивать, что «человеческий мозг так не работает». Блин, почему я думал, что две тысячи второй-то?..

— Семён! — шёпотом крикнула мама.

Умела она так — шёпотом кричать.

— Был не прав, — тут же сдал назад я. — А какое сегодня число?

Мамины глаза были грустными и немного испуганными. Она была старой закалки женщина, и слова «психолог», «психиатр», «психотерапевт» для неё означали одно и то же: с сыном что-то не так. У всех дети нормальные, а у неё — нет. И теперь в каждом моём слове она слышала подтверждение этим своим мыслям.

— Первое октября сегодня.

Ну вот, уже кое-что ясно. Первое октября, понедельник, две тысячи первый год. Через две недели мне исполнится тринадцать. Что мне это даёт?.. Ничего. В четырнадцать можно будет хоть паспорт получить и жениться без согласия родителей. Кстати да, этот закон, однако, где-то через год как раз и примут. А тринадцать — самый бесполезный возраст, ещё и цифра несчастливая. Интересно, а Кате тринадцать уже есть?..

— Зашибись, — сказал я задумчиво. — Зашибись…

Тут автобус подъехал к остановке, и все три калеки, ехавшие в нём, потянулись к выходу.

— Сёма, — сказала мама, пока мы с ней шли по бетонной тропинке среди дикорастущих посреди посёлка сосен, — может, ты мне всё-таки скажешь, почему ты в окно выпрыгнуть хотел? Неужели тебе так плохо живётся?