Умирать не профессионально

– Убийства ведет прокуратура…

– Прокурор пойдет с тобой в одну камеру.

После паузы майор робко поинтересовался:

– Вы какие документы имеете в виду?

– Расписки и многое другое. Пушков был не дурак, всякую взятку документировал. Чем меньше будет шума, тем для тебя лучше.

– А если ФСБ? – майор, умница, вопрос задал точный.

– Им Пушков платил больше, чем тебе.

– Нам самим скандал не нужен, – майор уже пришел в себя и мыслил вполне логически, – но со смежниками буду говорить, они же спросят подробности, что и как.

– Прислать копии документов?

– Да нет, копии не надо. Я в смысле – гарантии. Спросят же, где гарантии, что расписки не всплывут… Ну, и прочее.

– Это все? – спросил Тимур.

– Н-ну… – трубка помолчала, потом послышался осторожный голос майора: – А Лев Степанович – он что, тоже погиб?

Тимур ответил назидательно:

– Никогда не надо шантажировать очень крупных людей!

Он понятия не имел, шантажировал ли Зятек очень крупных людей, но вот не очень крупных шантажировал наверняка, потому что собеседник охотно и чуть ли не радостно согласился:

– Это верно!

* * *

Билет до Москвы Тимур брать не стал, просто дал в лапу объемистой проводнице. Она даже место нашла. В купе было чисто, чай заварен крепко, толстуха предложила четыре печенья на выбор. Прямо Европа!

Может, в Европу махнуть, подумал Тимур: большие деньги требовали больших планов. Но тут же идею и отверг: хрена ли в той Европе делать? Дом покупать? Фирму регистрировать? Жену искать? В пятьдесят лет новую жизнь начинают лишь в том случае, если старая порвана в лоскуты. У него же как будто все в порядке. И дальше будет в порядке, если не возникнет какого-нибудь непорядка.

Он вышел в коридор, постоял у окна. Пейзажи шли спокойные, лес, поле, деревушки. Не Бог весть что, но свое.

Надо бы подбить бабки, сам себе сказал Тимур. Но мысли его были не о деньгах. Мысли были о жизни вообще.

Прежде висел на нем долг – выполнить, о чем когда-то договорились. Однако Леха от слова освободил.

Дальше началась война, надо было защищать свою жизнь, не потому, что дорога, а потому, что умирать не профессионально – а профессионализм был самым весомым, за что можно себя если и не уважать, то хотя бы не презирать. Потом Зятек прежнюю клятву вернул на место.

Теперь давнее обязательство выполнено, иуда наказан, Лешка отомщен, жизнь защищена. Ну, и что у него на этой земле осталось?

Не так уж много, но что-то имеется. Генка, например – у него своя семейная колея, но всегда есть на кого положиться и, как минимум, с кем выпить. Прошка? Ну, допустим, Прошка. Ведь есть все же однокашник, хороший малый. Еще есть деревянный человечек, на данный момент самое родное. Очень может быть, что ждет. Хорошо, если ждет. А если еще кого спасает – что ж, все равно хорошо, что случилась в его жизни. Но приятней надеяться, что ждет. И, возможно, есть Анжелка, смешная девка, но ведь тоже хорошая. Вот их двоих свозить в Европу – это самый кайф. Именно в Европу, Азии с Африкой он нахлебался по горло.

В общем, получалось, что он на свете не один, имеется компания, притом очень приличная, люди разные, но ни единого подонка, есть с кем годы коротать. Вполне можно считать, что в жизни повезло, могло выйти куда хуже. Повезло, даже не говоря о деньгах, коих несметное количество, хрен их знает, сколько их там. Тоже будет проблема – что с ними делать.

* * *

До Москвы Тимур добрался проходящим, все пять часов просидел в вагоне-ресторане, съел три антрекота, два борща и побеседовал с очень зрелой дамой о пользе временных разлук для прочности брака. Водки не пил и временной разлукой собеседницы не воспользовался: во-первых, решительно не хотелось, во-вторых, банная сумка у ног требовала уважения. Дама похвалила его плечи и поинтересовалась, не спортсмен ли, он ответил, что тренер по кикбоксингу, а еще теннис для поддержания формы. Дама сказала, что обожает смотреть теннис, что ей звонить не надо, сама позвонит, и Тимур продиктовал семь цифр, которые первыми пришли в голову.

Дома он высыпал на кровать содержимое сумки. Бабло следовало пересчитать, но он не стал, и так было видно, что до хрена, одних розовых европейских пятисоток набралось пачек сорок. Если не дурить, можно вообще завязать с работой. А ему очень хотелось с ней завязать. В конце концов, он ее не выбирал, он просто занимался в подвале клуба энергетиков модными боевыми искусствами, за которые в те годы на гражданке сажали, а в армии, в Школе морского резерва, они стали обязаловкой. Он был хороший ученик, на курсе лучший, причем с большим отрывом, что и определило его судьбу. Его учили разным разностям, но это было не главное, главным был бандитский предмет – умение убивать. Убивать дома, на улице, в лесу, в ресторане, в театре, в толпе, в салоне автобуса, на крыше небоскреба, в подвале супермаркета, на пляже, в больнице – вообще, везде, где человек может убить человека. Предмет был бандитский, но бандитов курсанты не уважали: они считались придурками, самоучками, любой Тимуров сокурсник мог без труда завалить троих, а при надобности и пятерых урок, лишь бы у тех не было стволов. Ножи опасным оружием не считались. За профессионализм в работе Тимур себя уважал, но саму работу не любил, охотничьего азарта у него не было никогда. Однако и бросить ее было непросто: ничему иному Тимура никогда не учили.

Запихнув деньги назад сумку, а бумаги в пластиковый пакет, Тимур в отделении Сбербанка, где счета у него не было, арендовал две ячейки: в одну все не влезло бы. Теперь можно было и расслабиться. Долг родине отдал давно, а теперь вот и родина отдала долг ему. Рассчитались! Так что свободен. Сам себе хозяин, и можно без спешки поразмышлять о жизни: чего он, в конце концов, хочет? Однако близкое желание было только одно: позвонить деревянному человечку. Он и позвонил.

– Тимоха! – завопила Буратина. – Слава Богу, живой! Я уж думала, отдал концы с перетраха. Анжелка звонила, говорит, дня на три я его вывела из оборота, а дальше не знаю, может, он у тебя сексуальный маньяк.

Она и дальше что-то говорила, но Тимур слушал плохо: зацепило это «у тебя». Всегда был ничей, а тут вдруг чей-то. Забавно.

– Когда приедешь? – спросил он.

– Когда, когда, – передразнила девчонка, – в восемь сменюсь, в полдевятого буду. Надо же на маньяка посмотреть. Совсем тебя курортные бабы затрахали, или что-то осталось.

– Кому я нужен, – сказал Тимур.

Он сходил в магазин, закупил всякой муры, забить холодильник. Спиртного тоже взял, по два пузыря водяры и красного, не для того, чтобы пить, просто чтобы стояло. Пить было рано, оставалась еще проблема, отвлекаться на которую не хотелось, но и сделать вид, что ее нет, не получалось. Была проблема.

Когда Зятек начал войну, он спланировал операцию подло, но грамотно: полная зачистка, чтобы ни одна волосинка не торчала. И сделал, как хотел, только на Тимуре промахнулся.

Теперь Тимур провел зачистку. Но вот полную ли? Там, на море, пожалуй, достаточную: Росомаху убрал, подстраховщика убрал, самого Зятька убрал, костоломов его убрал, даже ментов, вовлеченных в процесс, убрал. Если кто и остался, так местная шпана, но им мстить выгоды нет, а без выгоды подставлять шкуру за покойника не станут.

Зато в Москве, по крайней мере, одна заноза осталась – дура, сука и минетчица, которая три недели назад от большого ума заказывала Прошке убрать Тимура ножом или трубой. Дура осталась. А Зятьков фонд- контора мутная, кто знает, какая шваль там гнездится и размножается. Контора, в которой произрастают такие бабки, закрыться не может, значит, кто-то должен встать на место Зятька. Скорей всего, начнется борьба за доступ к кассе. И какой-то из претендентов захочет показать, какой он крутой мужик. Вот для него отомстить за дорогого покойника будет карьерная необходимость. И сука минетчица вполне может подсказать, где и как свою крутость продемонстрировать. Вот такой расклад.

Тимур выпил чая, смолотил упаковку дорогой сырокопченой колбасы, которая для него теперь дорогой не была. По всему выходило, что дуру минетчицу надо убирать. А убирать не хотелось. Нахлебался этого добра у моря. Ну, дура, ну, сука – и хрен с ней. Пускай бы жила дальше и делала свои сучьи минеты. Не хотелось убивать! А как не убивать, придумать не получалось.

Генке, что ли, позвонить, подумал Тимур. Но чего звонить? Просить совет бессмысленно, тогда надо все рассказать. А рассказывать нельзя, нельзя взваливать на друга неподъемную кучу собственных проблем. Генка и про приговор Зятьку ничего не знал, это дело касалось их четверых, они решали, а теперь из всей четверки остался один Тимур, обещание выполнено, и если тамошние силовые начальники правильно понимают свой интерес, глубоко копать не станут. И так все ясно: Зятек – жертва, менты герои, уголовное дело возбуждено, преступные элементы объявлены в розыск. Года через полтора обнаружат какой-нибудь труп, и окажется, что именно этот злодейский труп всех и убил. Сложность, однако, в том, что Зятька и телохранителей наверняка привезут хоронить в Москву, а тут слезы, эмоции, и минетчица вполне может нарушить слово, данное уже покойному хозяину. И Зятьковым соратникам ничего не помешает его, Тимура, теплым вечером из трех стволов завалить. А умирать, как справедливо учил Макарыч, не профессионально.

Правда, аргументы у Макарыча были вполне совковые: мол, государство на вас потратилось, и вы теперь есть материальная ценность. С тех пор времени прошло немало, из «материальной ценности» осталась хорошо, если четверть, прочие ушли, редко легкой смертью. И что до государства – хрен ему, государству. Оно-то цело, сыто, и морда в икре. Оно прилетало на день-другой, устраивало смотр, пило с начальством и убывало домой с большими чемоданами. Кто из чиновников погиб? Два больших генерала грохнулись на вертолете, когда летели пострелять горных козлов. У государства своя жизнь, свой расчет, свой навар с чужой крови. Государство – это Зятек, замполит по героину.

Но в главном Макарыч был прав: умирать не профессионально. Мужик – тоже профессия. Кто-то ведь должен детей кормить, глупых баб защищать, стариков прикрывать от болезней и нищеты. И умирать мужику отчасти даже подло. Кто заменит? Государство? Вот он, Тимур, сковырнись сейчас – и что? Допустим, стариков нет, ушли. Дети? Официально нет, а по сути, скорей всего, есть, хрен их знает, может, и растут где-то в экзотических странах, и вряд ли Тимуру когда-нибудь сообщат, какого они цвета и на кого смахивают волосом и глазом. Но все равно есть люди, которые вправе на него рассчитывать. Выполни он свой мужицкий долг чуток раньше, убери Зятька не в июле, а, например, в мае, Лешка был бы сейчас жив, а если умер, то не от блядской Веркиной пули. А деревянный человечек? Живет себе, и ведать не ведает, что связалась с мужиком, рядом с которым каждый час вполне может рвануть или загореться.

Короче, по всему выходило, что дуру и суку надо убирать. Причем срочно.

Суке, однако, повезло: Тимуру вдруг пришел на ум способ, как ее спасти. По крайней мере, дать шанс.

Прослушка возникнуть еще не могла, для нее было рано. Но береженого Бог бережет. Поэтому Тимур на метро доехал до Лужников и там, найдя закуток потише, с Зятькова мобильника набрал Эльку, которая в привилегированных контактах как раз и была обозначена как «Элька». Она мгновенно отозвалась:

– Левчик?

И, правда, минетчица.

Выждав паузу, Тимур в лоб спросил:

– Жить хочешь?

– Это кто говорит? – не сразу произнесла она суховатым служебным тоном, в котором, однако, чуть заметно позванивала тревога.

– Не важно, кто, – сказал Тимур, – считай, товарищ по несчастью. Что, новость еще не дошла?

– Какая новость? – теперь в голосе был страх.

– Нет больше Левчика, – угрюмо проговорил Тимур, – и мужиков его нет. Всех замочили, один я ушел. А ты на очереди. Вот я и спрашиваю: жить хочешь?

– Но этого не может быть, – почти крикнула она, – в фонде бы знали!

– Узнают, – вздохнул Тимур, – а кто-то, может, и знает. Чужие до Льва Степановича не добрались бы, тут свои. В общем, слушай. Загранпаспорт ведь есть?

– Ну, есть, – растерянно согласилась она.

– Завтра же, а лучше прямо ночью гони в аэропорт – и мотай в любую страну, куда без виз. В Турцию, на Кипр, на Мальту, в Египет. Дня два перекантуйся – и опять куда-нибудь лети, сейчас безвизовых стран вагон. А из конторы беги прямо сейчас. И трубку не поднимай. Дома тоже не поднимай. Звонят – значит проверяют, через час придут, а то и раньше. И никому ни звука, где заляжешь, даже мне не говори. Надежней, под пыткой все ломаются.

– А что мне там делать?

Похоже, легенда сработала, теперь дура и сука думала о себе.

– Выживать.

Она забормотала что-то жалкое, совсем несуразное: что Лев Степанович звонил буквально вчера, давал указания, что она всегда делала, как он велел…

– Жить хочешь? – снова надавил Тимур. – Вот и живи. Хоть в кабак официанткой, хоть б… в бардак. Полгода перекантуешься, а за это время все уляжется. Вернешься – найдешь другую работу. И про Льва Степановича никогда не вспоминай. Забудь. Не было его.

– А кто Льва Степановича, – спросила она робко, – кто они?

Тимур ответил веско и загадочно, как вчера милицейскому начальнику:

– Никогда не надо шантажировать очень крупных людей.

– Завтра проверю, подумал он. Хочет жить – уедет. А не уедет, значит, не так уж сильно и хочет. Так что жизнь суки и минетчицы в ее собственных руках. Как выберет, так и будет. А он рисковать не станет, он мужик, человек ответственный, и заменить его некем. Можно считать, две дурочки на руках, одна скоро придет, другая деньги копит. Умирать никак нельзя. Не профессионально.

Ну так что, спросил он сам себя, кончилась война? Кончилась или нет?

Ответа не нашлось.

Завтра выяснится, подумал он, уже понимая, что завтра ничего особенного не выяснится. Даже если сука минетчица отчалит в безвизовые края, это пока что не финиш.

Еще есть генерал на Кипре, патриот и доминошник. Конечно, то другая страна, другая жизнь и все другое. Патриот в Москву вряд ли сунется, а если сунется, что ему до Тимура. Наверняка даже не знал, что есть такой. А про Макарыча знал? Про Макарыча, возможно, знал, все же майор. Но хоть и знал, в своих комбинациях вряд ли учитывал. Большой человек, большие погоны, на Крючкова выходил. Надо было убрать чересчур осведомленного переводчика – значит мочи в государственных интересах носителя секретной информации! А что с ним пошли пятеро солдатиков и один майор, это детали, издержки в целом правильной стратегии, война есть война. Войну ведут генералы, им виднее, у них кругозор. А солдаты что, не тот солдат, так этот. У солдата священный долг перед родиной, должен – плати. А чем солдату платить, если у него, кроме жизни, ничего нет, да и та не священная?

Тимур включил ящик, поиграл кнопками и вырубил к чертям собачьим. Ни хрена человеческого, одни клоуны поганые, депутаты да юмористы. Это им выплачивали долг стриженые ребята в сожженных солнцем горах. Это они и есть государство. Согнать бы их всех в один цирк и поджечь, пусть клоуны попрыгают из окон. Вот доминошник на Кипре, патриот с гватемальским паспортом, заслуженная сволочь на четырех гектарах – он небось юмор любит. Все они любят юмор. А Тимуру теперь надо решать, когда он живет – в мирное время или еще в военное? По идее, можно плюнуть и забыть. Сколько патриоту сейчас? К семидесяти, наверное. Чуть подождать – сдохнет своей смертью. Только много шансов, что в этом случае война не кончится никогда, так и будет тянуться, царапая душу памятью о Макарыче, о тех солдатиках, о Лехе и Глашке, которые умерли не своей смертью. Есть, конечно, слабенький вариантик, что Зятек соврал, придумал со страху. Но это всегда можно проверить. Только добраться до генерала и прихватить за жирный затылок – все расскажет, как рассказала Росомаха, как рассказал сам Зятек. Никуда не денется, все расскажет.

Время поджимало, скоро подгребет Буратина, и нет никакой правды в том, чтобы грузить девчонку своими проблемами. У нее-то, слава Господу, нет войны. У нее с рождения мирное время и мирные обязанности. Людей спасать.

* * *

Деревянному человечку, когда вернулась способность разумно говорить, он сказал:

– Завтра возьми отгул, пойдешь в ОВИР и подашь бумаги на загранпаспорт.

– Зачем? – не поняла она.

– На море поедем.

– Мы же были, – удивилась Буратина.

– Моря-то разные. Было Черное, а будет Средиземное.

– Не жирно получится?

– Нормально.

– А там что?

– Там много чего. Турция, Египет. Или Кипр. Хороший остров, сплошные курорты. У меня друг отдыхал в Лимасоле, говорит, полный кайф.

– На Кипре же небось доллары.

Он отмахнулся:

– Не ищи проблему там, где ее нет.

Буратина глянула на него с подозрением:

– Слушай, Тимоха, чего это ты баксами размахался? Инкассатора убил?

– Банк ограбил, – сказал Тимур, – я замок пилил, а Анжелка на шухере стояла.

Однако на этот раз отделаться шуткой не удалось.

– Ну-ка посмотри на меня, – приказала Буратина.

– Смотрю с удовольствием.

– С удовольствием не надо, удовольствие ты уже получил. Кто ты все-таки?

Тимур удивился:

– Мы же давно выяснили – дурак.

Девчонка взмахом ладони отвела шутку.