Дети Лавкрафта

Настал день, когда ее подсознание улетучилось с галактического кольца домой и тем самым воссоединило рассудок, тело и душу. Ее оживленная модель была помещена в специально созданное и полунесокрушимое тело. На левом плече Лохинвар появилась татуировка сорокопута, запечатлевшая кладезь разрозненных познаний, которые вполне могли бы обеспечить ей более счастливый жребий среди троглодитов или довести до сожжения на костре как ведьму. Соответствующие обстановке латы и вооружение были предусмотрены. Прежде чем Лохинвар вышла из стального лона под горой у безымянной реки, Сверхразум предупредил ее: возврата быть не должно, не вздумай возвращаться. Энергия защиты введена и начала действовать.

«Твоя модель, – сказал Сверхразум, – разработана на максимальное насыщение. Употреби свои познания на свершение великих и ужасных деяний».

– Нет у меня ощущения, будто я хоть что-нибудь знаю, – призналась Лохинвар.

«Говоря относительно, и это тоже правда».

– Я что, перевертыш?

«Уже нет. Теперь ты опять настоящая девушка, более или менее. Тяготение развернуло и вознесло настоящую девушку на поверхность мира сего. Прощай, Лохинвар. Дай себе волю, круши… и в любой из вселенных, какая подвернется».

Последний ужин[22] в Замке Крови

Ужин стал катастрофой. Масштаба Помпей, или вулкана Кракатау, или последнего акта шекспировской пьесы.

Агенты короля оставили свою свиту во дворе замка. Этих двоих, Урскую зверюгу и рыцаря, не интересовали ни фуа-гра, ни твоя впечатляющая подборка летних вин. Они явились, обеспокоенные слухами о насилиях, грабежах и темных делишках, которые доносились из твоих поместий. Крестьяне пропадают фургонами. Целые деревни лежат покинутые всеми, кроме крыс.

Глаза белокурого драгуна сузились, а его улыбка сделалась едкой. Он отмечает твою неестественную вышину, наводящее страх выражение лица (которым вы, о, так искусно управляетесь в мерцании ламп: вы – кривое зеркало собравшихся за пиршественным столом). А сам, мерзавец, наглый такой в своей снежно-белой кольчуге и бархатном плаще. До того красив, что аж больно делается. Сомнений нет, девицы, им поруганные, и его детки-бастарды по всей этой земле разбросаны.

Кролик Аббат поглаживает усы. Предусмотрительно он даже не касается ни своего кубка, ни своей тарелки. Как бы между прочим спрашивает, не принимал ли ты случаем местную женщину по имени Элизабет Лохинвар, жену Эстебана Лохинвара, охотника и выдающегося флейтиста.

Очевидно, Кролик Аббат и эта леди были соратниками и несколькими годами ранее служили фрументариями[23] в Имперском министерстве бдительности. Позже она ушла в отставку и зажила обычной жизнью, а он стал начальником спекулаторов, в последнее время – почетным. Кролик носит золотой рыцарский плащ поверх своего шелковистого черного меха. Плащ знаменует его особый статус как доверенного посланника короля Минджи. В Кролике двадцать стоунов[24], и в основном это мышцы только что не каменные, глаза у него темные, как мед, тронутый голубоватым отблеском возраста. Ему незачем носить меч. Его резцы сверхъестественно остры, как и когти задних лап. Подобно многим Урским зверюгам, Кролик Аббат представляет серьезную угрозу для любого, кто вызовет его гнев. Ты вызываешь его гнев. Это трудное испытание и это забавно!

– Лорд Аббат, главный среди охотников императрицы…

– То были добрые старые деньки, Барон. Сегодня я говорю как посол короля.

– Прошу меня извинить. Протокол, старшинство…

– Некоторые могут расценить это как понижение. Я смотрю на это как на рабочую отставку. И вновь я спрашиваю: по сообщению информатора, ваш человек. – Кролик Аббат презрительно сморщил нос. – Пришел к ней в дом и учинил там разгром. Она с дочерью пропадают неизвестно где, а кости ее мужа лежат на развалинах жилища. Прошу вас разъяснить.

– Разумеется, милорд. Вас влечет автомат удовольствия.

– Автомат? – У Кролика Аббата дергается нос. Он прозорлив: жернова мелют в его лихорадочном мозгу. Очевидно, истинная природа этой самой Лохинвар тайна даже для ее близких сподвижников. Если бы жизнь его продлилась дольше ближайших нескольких минут, он, несомненно, уловил бы целиком всю истину.

– Неважно. Такое бывает. – Ты пожимаешь плечами. – В своем качестве гонителя неблагодарных и преступников вы загнали в землю легионы нарушителей закона. Убили многих из них. Слушали их вопли о пощаде, а потом закаляли решимость. Вы от этого удовольствие получали, да?

– Творец говорит, мы должны извлекать гордость из своих достижений и удовольствие из своих свершений.

Ты засел поглубже на своем троне во главе стола, заранее позаботившись расположить дюжину хорошо обученных охранников во всеоружии между собой и Кроликом. Позволил своей вежливой улыбке растянуться до ухмылки от уха до уха. Такое облегчение, когда внешнее стирается в крошево! Чтением мыслей ты не наделен, хотя поверхностные страхи и желания ты способен вбирать в себя, как волкодав запах своей добычи. Особый запашок тебе причудился, и выражение твоего лица сходно с бешеной злобой охотника, который как-то давным-давно поймал малютку Кролика Аббата в силок, отчего у того на задней лапе так и остался шрам от проволочной петли.

– В точности, лорд Аббат. Творец говорит так. А что говорит Сатана? Припомните, будьте любезны, вопли трусливых жертв, а потом вообразите, что эти звуки рвутся с губ вашей леди-подруги, когда я подверг ее едва вообразимым унижениям. Вообразите мой восторг от перемалывания ее косточек для моей табакерки. – Гвоздем твоей речи становится момент, когда ты выставляешь ту самую табакерку, пунцовое лаковое изделие с инициалами БН, откидываешь крышку и нюхаешь трупный прах.

Один из твоих слуг лупит в гонг, и тот гудит.

По сигналу Джей Ухмылка выскальзывает из-за гобелена с тактичной римской эротикой и набрасывает драгуну на шею гарроту. Возможно, Джей Ухмылка дает маху: в схватке с вышеупомянутой женщиной Лохинвар он получил раны незаживающие. К тому же и у сэра Хэнда репутация бойца мирового класса в сражениях: пять лет кряду он становился чемпионом в единоборстве на королевском турнире. И слава его была не пустым звуком. Его шипованная боевая рукавица хватает и рвет проволоку одним рефлекторным движением. Через плечо он хватает Джея Ухмылку за руку и швыряет его через весь пиршественный зал.

Сэр Хэнд выхватывает свой клинок и скалится:

– Ну, подходи, паршивцы. – Он не ждет, когда стражники примут его приглашение, а начинает сразу же кромсать их на куски. Легкая закуска. На балконе засели меткие стрелки. Вокруг драгуна зазвенели стрелы, пущенные из арбалетов. Три впились ему в латы. Другие отскочили прочь, не причинив вреда, если не считать царапины на ясном челе рыцаря. Вот тут он рассердился.

Кролик Аббат запрыгнул на балкон. Его полет в воздухе был таким же легким, как и у мистиков Востока, спавших на гвоздях, когда они не изрыгали пламя и не разили своих врагов кучами в сражении. Стрелки согнулись, чтобы перезарядить арбалеты. Увы, промедлили. Промчался Кролик Аббат, на ходу откусывая им головы, словно садовыми ножницами ряд маргариток подстриг. Потом он низвергается с балкона и оказывается среди твоих стражников – и это ничуть не лучше. Он драл когтями – и спереди, и сзади. Лица и конечности отлетали напрочь.

Звучит рог. Входные ворота рушатся во двор. Королевские воины устремляются в пролом с мечами, готовыми к сече.

Чего враги твои не соображают, так это того, что твоя доблестная стража тут не главное. Нет, пушечное мясо наличествует только чтоб обеспечить тебе кровавую трапезу и суть быстротекущей жизни. Ты же – продолжение разлома в подполе. Придавленный тоннами камня, он вопиет о пище. Его нужды – это твои нужды. Ты глубоко вдыхаешь. Струйки и капли крови из ран меняют направленность и по воздуху потоком устремляются в чудовищную воронку твоей утробы. Пузо твое раздувается, а размах удлиняется. Меняется твой смех. Твоя уродливая тень покрывает этот обиженный богом сброд, сражающийся изо всех сил. Все головы поворачиваются, рассматривая твое обалденное обличье.

Какое-то время ты даже думаешь, что смог бы победить.

Родной старый дом

Лохинвар не видела дома своей юности с тех пор, как сорок зим назад спаслась бегством при его уничтожении. От хижины остались едва заметные следы. Заросшая горка камней указывала на место семейного очага, где когда-то Лохинвары, собравшись, пили какао и пели рождественские песни. На мгновение она увидела свою мать, голую и бледную, как лед, прислонившуюся к стволу ели. Лохинвар издала необычный звук и тут же с досадой заткнула себе рот перчаткой. Подбежал Мантус, принюхиваясь. Не учуяв ничего интересного, обратился к хозяйке с недоуменным скулежом.

Хэнд глотнул из винного бурдюка, как делал это каждые несколько минут без достойного результата.

– Мисс Лохинвар, как это вы выглядите ни на день старше сладостных шестнадцати?

Она сняла свой крылатый шлем и отерла пот.

– Я куда как много проспала, сохраняя красоту.

Лохинвар не так давно узнала впавшего в немилость рыцаря, если не считать тянувшейся за ним славы да ее умозрительного представления о побоище в замке Барона Нужды. Мать или Кролик Аббат о нем не рассказывали. Вообще-то до того самого дня, когда убили ее мужа, миссис Лохинвар надежно скрывала наличие у нее былой жизни в качестве разведчицы и задиры.

Мантус послушно отыскал след Хэнда на сельской свалке и вытащил его из-под кучи мусора за загривок. Лохинвар сама представилась и познакомила с Боуи. Как только Лохинвар раскрыла свои намерения, Хэнд перестал артачиться и скоренько протрезвел.

– Вы намерены схватиться с Нуждой? – спросил он. – Зачем я вам нужен? Зачем вам лазутчик?

Она пожала плечами:

– Лазутчик мне нужен потому, что хорошие мускулы всегда пригодятся, к тому же это дешево. А вы мне нужны потому, что однажды уже побили этого сукиного сына, а я в этом смысле суеверна. Говорят, он собак боится, а у Мантуса к нему свой счет. Флинт? Ну не пешком же мне ходить, а?

Проклятье Кролика Аббата, наложенное на Барона, не бесконечно. Минувшие времена подвигают зло все ближе к возобновлению его ненасытной жажды крови. Каждый из вас любил мою мать, когда она юной была. – Взгляд ее упал на пса и коня. – У каждого из вас перед нею долг памяти, вот и собрала я дружину отмщения. Барон Нужда, как говорят, один из Вечных. Если принять, что так оно и есть, то сомнительно, чтобы нам удалось уничтожить его навсегда. Пока того достаточно, что мы попытаемся. Мой меч прорубается сквозь самое разное сопротивление. Моей… музыкальной шкатулке… известна суть его гибели. Вид старинных заклятых врагов, таких, как вы, возможно, не даст Барону шелохнуться в решающий момент. Окажете или нет вы реальную помощь, не обсуждается: это ваш зловещий крест, и ваша спайка в дружине поможет вам легче переносить его.

Премилая речь. Подкрепленная впечатляющим вооружением и подлинным стремлением применить силу, она обеспечила преданность этой собранной с бору по сосенке шайки. Путь привел их к Скалистым горам, к этой вот слишком растянувшейся завязке. Мужчины, переминаясь с ноги на ногу, смотрели, как молодая женщина в старинных латах вжималась лбом в камни очага, будто молитву творила.

Боуви обратился к Хэнду:

– Скрижали гласят, что вы с Кроликом Аббатом повергли Барона Нужду и сожгли его замок зимой 9-го года. Королевский указ объявляет эту землю ничейной на срок ста лет и одного дня. Должен спросить: как это вы одолели его?

– «Разгромили» – не лучшее из слов для описания того бардака. «Удрали, устроив адское свинство», ближе к истине. Очевидно, враг наш еще живет… что подтверждает появление его ручного крылатого вампира, которому недавно ночью досталось от вас.

– Продолжающееся существование подручных и прислуг Барона не обязательно указывает на его собственное выживание.

– Кто-то же должен жалованье платить.

– Это так. И все же расскажи мне, как это произошло.

Хэнд глянул на уходившее за горные вершины солнце. Деревья уже сливались в пятно цвета древесного угля.

– Да, обошлись мы с бароном круто. Кролик Аббат был убежден, что тот дознался, кем была твоя мать, и загубил всю твою семью. Доказательств у него никаких не было, но он воспользовался своими связями и получил предписание короля. Я пошел с ним – прогулки ради. Я жил сражениями и, во всяком случае, глаз на твою маму положил. Глупцы, мы оба.

Под конец Кролик понял, с чем мы имеем дело. – Хэнд глянул на винный мех. Его глубоко посаженные глаза воспаленно краснели по краям. Некогда орлиный нос (запечатленный на портретах художников по всему царству) скрючился. Во рту у него было три зуба, а на все еще мощной шее сидели бородавки. Торс же, напротив, лишился мускулов, держась на костях и сухожилиях. – Мы шли к замку, считая Барона Нужду обыкновенным убийцей, мелким тираном, кто чересчур выпирал из своих панталон. Я ожидал увидеть дебоши, поруганных дев, несколько тел. Вместо этого… – Рыцарь содрогнулся и опять отпил из меха. Это вернуло ему спокойствие.

– Буча поднялась, и все в пиршественном зале стали гибнуть. А Барон… переменился. Никакой больше болезненности или костлявости, как у прокаженного. Сатана в него вселился. Канделябры засияли адским огнем, зато в зале становилось все темнее и темнее. Лицо Барона обратилось в пещерный провал под выпученными глазами, став засасывающей свет дырой. Кровь текла к нему со всех концов. Он не просто вбирал в себя кровь. Он заглатывал каждый блик света и каждый звук вокруг нас, тепло с наших костей. Никак не двигаясь со своего места во главе стола. Его похожие на канаты руки разматывались, и из любого угла зала этот демон сгребал людей и запихивал в клокочущий провал лица. Когти его пронзали моих солдат, кольчуги и тела, по двое-трое зараз, и поднимали их, будто куколок из бумаги. Их вопли и проклятья, сплетаясь, ввинчивались ему в глотку.

– И все же верх был ваш, – сказал Боуви. – Положение спас Кролик Аббат.

– Этот Урский зверь погиб, чтобы в живых остались остальные из нас. – Хэнд смущенно потупил взор, рассматривая свои потрепанные сапоги.

– Каким образом, драгун? Каким чудом?

– Это есть на скрижалях.

– Скрижали, друг, оставляют большой простор воображению.

– Моя мать создала средство, – присоединилась к разговору Лохинвар. – Она отдала его на хранение Кролику Аббату и Министерству бдительности, когда ушла с имперской службы. Оно-то и погубило врага.

Боуви вздернул седые брови:

– Уж не было ли оно похоже на играющую не в лад музыкальную шкатулку, а?

– Мать носила талисман. Что-то вроде оберега от космического зла. С лихвой погибелен он для шныряющих в ночи. Жаль, не предвидела она, что он и ей самой понадобится. Не ждешь ведь, я полагаю, что навлечешь на себя зло во плоти землевладельца, когда удаляешься на покой в деревню.

– Да-да, талисман, – закивал Хэнд, припоминая. – Кролик размахивал им, когда Барон тащил его на погибель. Талисман вспыхивал чистым белым свечением. Звук долетел… Все черти в аду как один на колени пали. Оставшихся из нас слепота поразила, что много часов длилась. Повезло то, что во дворе замка я оставил отряд в засаде, его-то воины и вытащили нас из замка, когда тот горел.

– Возникает ряд интересных вопросов, – обратился Боуви к Лохинвар. – После смерти вашей матушки до меня доходили определенные слухи о ее происхождении. Одни шепотком сообщали, что она не из смертных, что она была Феей с Подножия Горы при дворе Оберона, которую послали смешать кровь со смертными для целей, в какие посвящен был только этот род…

– Хмм. Джонатан, у тебя моя мать то, моя мать се. Ты в самой гуще войны находился: пара лазутчиков, опасность со всех сторон. Позволь мне прибегнуть к математике. В романтических россказнях меньше…

– …а один мудрец с дальнего запада уверяет, что зимой 9-го года тебя забрали феи и ты несколько зим жила у них. Что ты послана выполнять их распоряжения в мистической броне и с убийственным мечом, отлитым из звездного металла. Говорят, что ты, как Джон Фут и другие из того рода, имеешь власть над Голосом Тьмы.

– Маленькие люди – это миф, – сказала Лохинвар.

– А как насчет маленьких зеленых человечков? – Хэнд махнул рукой, будто смахивая появляющиеся звезды.

– Маленькие зеленые человечки повыше ростом, чем вы полагаете. – Лохинвар удерживала в равновесии музыкальную шкатулку на ладони. – Мои друзья с подножия горы научили меня вырезать такие безделушки, а еще до меня – мою маму. Пять зим и слишком много слез понадобилось мне, чтобы отковать еще одну.

– Тайное оружие, оно во благо. Ваш ловец душ, может, подойдет в крайнем случае.

– Прибавьте души к проявлению того, чего не существует. Разумные существа наделены сознанием. Сознание можно по бутылкам разливать.

– Я не философ, мисс Лохинвар. Я пьяница. Зачем выдавать свое оружие за музыкальную шкатулку?

– Затем, что я не умею играть на губной гармошке.

Вечно отточенный нож

На ужин бобы и жидкий чай. Лохинвар положила голову Мантосу на бок и погрузилась в сон. Флинт щипал жесткую траву, росшую в горах. Мужчины сидели в темноте у затухающего костра, допивая остатки вина Хэнда.

– Джей Ухмылка… жив или мертв? – спросил Боуви.

– Отличный вопрос.

– Никаких предположений?

– Я не видел, как он умирал, если тебя это интересует, – отозвался Хэнд. – Откровенно, мне что так, что так – все равно. Он исполнял приказы своего господина. Барон – вот кто творец разных наших бедствий, а не его прислужник.

– У Лохинвар на сей счет другое мнение. Она спит и видит насадить его голову на кол.

– У каждого из нас свои фантазии. Тебе что грезится?

Боуви считался величайшим варваром-бойцом в десятом, а то и больше поколении. В самый разгар «Экспансии на запад» на афишках появлялись его изображения и в его честь вздымались флаги. Даже тогда столичные остряки втихомолку называли его Истребителем Пелоки. Сотням чертей, раскрашенным в синее, оторвал он головы. Мужчинам, женщинам, детям – без разбора. Прозвище следовало за ним и поныне, через много времени после того, как войны сделались сильно приукрашенными россказнями, нанесенными чернилами на скрижали. Старший его брат пел для королей, а его младший брат мастерил диковинные ножи, дрался на поединках и в конце концов в одном из них дал себя убить (для общего сведения: убийство было обоюдным). Благодарное население боготворило и обожало их обоих. Джонатан Боуви спасал империю. Его награда? Безвестность, если не считать завистников-ученых, большинство из которых изо всех сил старались обелить постыдные подробности экспансии. Начиная со многих-многих побоищ, устроенных Боуви.

– Идем мы на север, по полю после сражения. Я и несколько сослуживцев из полка. Сами понимаете, кругом мертвые. Воздух кровью пропитан. Я скальпы снимаю. Сотни их – с безликих мужиков. – Он держал нож с Зеленой реки так, чтобы тот сверкал в свете костра. Знаменитый братец отковал ему боевой нож и выгравировал на его рукоятке: «Первому среди истребителей Пелоки». – А тебе?

– Никакой экзотики. Я в Столице, на своей любимой улочке, пью. Собачье дерьмо и грязь по колено. Жужжание мух заглушает рыночные крики и эту чертову языческую музыку труб, какую наяривают пришедшие с Востока. – Хэнд вздохнул и отбросил в сторону пустой винный мех. К концу дня он сидит прямо, и руки его ничуть не дрожат. – Не адские ли это видения, поджидающие нас?

– Странное представление об аде. Никакого ужаса. В скальпах у меня недостатка никогда не было, а клинок у меня вечно отточен. Снятие скальпов в тишине, наступающей за воплями и воинственными кличами, успокаивает. Умиротворяет, как разведение садика для вечности.

– Что-то, видать, тебя гложет. У меня фляжка бездонная. Жужжание мух, оно и впрямь убаюкивает.

– Держи!

– Ух ты!

Тем временем Лохинвар снится чистая, безграничная пустота и слышится невыразительный металлический голос ее матери, окликающий издалека и ведущий отсчет.

Убойная песнь

Кролик Аббат взрывает свою священную ручную гранату.

В пиршественном зале взрывается звезда, и то огромное, невидимое, что смыкало Великую Тьму и земную реальность, разлетается с громовым грохотом. Цепь замкнута: твое подключение к Пустоте мгновенно нарушено, и ты выходишь из строя. Плоть тает на твоих костях. Кровь хлещет из твоего прохудившегося трупа, как струя пара из кипящего чайника. Скелет твой разлетается в прах, оставляя орнамент на колонне. Ты – материальная проекция вечной тьмы, а потому умереть в обычном смысле не можешь, так что ты попросту перестаешь существовать, как подборка связанных частиц.

Ты – маска плоти, вырванной и отторгнутой. С уменьшением основы ты ввергаешься в состояние дремлющего призрака, вновь и вновь переживая величайшее свое поражение в неясных и обрывочных снах. Худшие из этих снов едва не пробудили тебя. Это дни, когда неурочные бури крушат Скалистые горы, когда текут багровые потоки, а землетрясения вызывают оползни, утихая, только когда ты вновь погружаешься в глубокую дрему.

Сегодня, впрочем, приносится жертва…

Флитвуд, последний из неистовых лизоблюдов, порхает через парапет сквозь дыру в стене и умирает у твоих ног от истечения всех телесных сил. Его тепло извергает тебя из длившегося годами оцепенения. Телесная твоя форма застыла пятном плесени на колонне. Форма этого пятна отпугивает диких зверей и устраивает время от времени тщеславным расхитителям гробниц ночи ужасов, прежде чем один из твоих уменьшившихся числом палачей не прикончит их во время сна на тайных стоянках в пределах владений.

Мелодраматическая кончина Флитвуда колет тебя в самое сердце (которое бьется раз в две недели) и заставляет его сокращаться чаще. Связь с большим в тебе самом все еще утрачена. Ты чувствуешь Пустоту и ее голод так, как чувствовал бы запах дыма или различил бы пожар. С того рокового ужина существование большего в тебе свелось к абстракции наподобие того, как сводятся к ней проблемы экзистенциализма для любого смертного философа. В отличие от монахов и книжников ты владеешь доказательством того, что непостижимые ужасающие космические силы пришли в движение. Ты и есть это доказательство. Возможно, после вечности рабства и ты тоже свободен.

Рассвет скор. Струйки испарений вьются над трупом Флитвуда. Они скручиваются в призрак недавних воспоминаний Урской летучей мыши. Ты зришь призрачные обличья приближающихся врагов. Двое мужчин, серые и дряхлые, но все ж грозные в своей ненависти и уверенности в собственной правоте. Девушка напоминает свою мать. Конь слегка прихрамывает: ему ненавистен пьяный рыцарь. Пугает тебя только пес. Однако, учитывая его дряхлость, он наверняка не слишком опасен.

Трещина пересекает колонну, резкая, как твоя усмешка. Разлетаются куски штукатурки.

Полное проявление требует подпитки. Хоть тело твое временно и рассеянно, чудовищный запас силы воли никуда не делся. Ты всю ее вкладываешь в сверхъестественную мелодию. Убийственная песнь. Тихая, нежная, пока не подберутся тараканы. Резче, пронзительнее – и тогда появляются грызуны. Ты уминаешь все их воинство. Клочки шкурок и ссохшиеся оболочки образуют разворачивающийся ковер смерти.

Да, куча крыс, летучих мышей и тараканов отдают всех себя, прежде чем ты восстанавливаешься до тени былой своей славы. Вот оно, возвращение из мертвых, уже близко, и ты готов к этой ночи.