Русский с «Титаника»

Она спросила у Мекнеса – смотрел ли он в зеркало. И тот вдруг горько разрыдался, сказав что «Чаша Ночи» (так он его называл) провозвестила немыслимые беды для государства. Но ничего толком не прояснил, а через четверть луны внезапно умер – впрочем, ведь он был уже стар…

А зеркало, согласно его воле, отослали в сокровищницу храма бога Ра, что в Иуну. Оттуда она зачем-то вытребовала его, когда старых богов отменили, – может, в память о наставнике. И вот теперь – может, оно даст ей шанс?

С опаской покосилась на темный каменный круг. Вопросить жутковатое зеркало или нет? Для ритуала, как говорил Мекнес, понадобится привязка «Чаши» к вопрошающему. Всего несколько капель крови. Боязно. Знать наверняка свою судьбу – это тяжкое бремя. Все время будет терзать искушение каким-либо образом переделать ее, предотвратить напасти и несчастья. А ведь нельзя, можно натворить еще больших бед. Рука все-таки потянулась к маленькому кинжалу, подарку мужа. Всего пару капель крови…

* * *

С того дня Нефрет вдруг перестала тосковать – чему-то улыбаясь иногда. Вельможи дивились этой перемене – ведь, казалось бы, царствованию Нефертити пришел конец, а она не печалиться. Но вскоре все удивились еще больше…

Киа была снова возвращена в гарем. О «младшем царе» словно и забыли.

Нефертити и Эхнатон вновь сидели на троне вместе, и никто не дерзал предлагать фараону наложниц. А когда льстецы поздравляли ее с избавлением от соперницы, Нефрет высокомерно молчала или говорила коротко: «Такова была воля Атона».

Однако счастье было недолгим.

Не прошло и двух лет, как умер Эхнатон. Трон унаследовал Сменхкар – племянник царицы, муж первой дочери. Вскоре Сменхкар умер и престол занял Тутанхатон, быстро сменивший свое имя на Тутанхамона – другой родич, женившийся на другой дочери фараона. Страна понемногу забывала бога Атона, насажденного Эхнатоном, снова поклоняясь Амону-Ра. Снова ожили храмы Тота и Нейт с Хнумом, а кошки Баст могли гулять, где вздумается, – отчего стало больше зерна в амбарах, ибо сильно сократились числом крысы и мыши. Столицей вновь стали Фивы, но Нефертити до последнего своего часа жила в Ахетатоне – столице своего мужа, которая строилась на ее глазах. Нефертити умерла в почти пустом городе. Ее торжественно похоронили, как она и просила, в гробнице рядом с Эхнатоном.

Имя мятежного фараона вскоре будет проклято, почти все его портреты и статуи уничтожат, память о нем предадут забвению. О некогда божественном «сыне Атона» станут говорить не иначе как о «враге из Ахетатона».

Память о Киа мстительные потомки Нефрет также сотрут – ее лишат даже собственного гроба.

Вспоминали и о зеркале – мол, царица увидела в темной глади зеркала свою собственную судьбу и участь супруга. Но вскоре об этом перестали говорить и «Чаша Мрака» сгинула в недрах дворцовой сокровищницы – до времени…

А потом в страну Хапи вторглись грубые персы под началом царя Камбиза…

* * *

11 апреля 1913 года.

Юрий так и застыл молчаливой статуей, оглядывая ладную фигуру девушки, на секунду задержавшись сначала на изящной округлой груди под темно-синей тканью простого строгого платья, а потом на мягких каштановых волосах. Затем некоторое время созерцал абрис тонких, красиво очерченных бровей, сосредоточив взор на миндалевидных глазах оттенка темного аквамарина, отметил изящные контуры высоких скул и остановился на ее полных розовых губах.

Девушка невольно вздрогнула, и на лице ее появилось странное выражение, совсем непохожее на страх или стыд.

– Что вы делаете в моей каюте, мадам? – наконец, осведомился Ростовцев, обратившись к ней на французском языке.

– В вашей каюте?! – зачем-то переспросила незваная гостья.

Говорила она по-французски правильно, но с каким-то акцентом, который был ему незнаком.

И продолжила уже по-русски, ввергнув его в полное изумление.

– Я просто услышала русскую речь и решила… Я вообще думала, что на корабле из русских я одна. Вы ведь русский? А, впрочем, не важно… – Казалась, она вздрагивает, как в лихорадке, от пережитого волнения.

– Как вы попали…

– Мое платье похоже на униформу горничных этого левиафана… Я увидела в порту двух девушек и решила попытать счастья… Прошла, повезло…

Вообще-то Юрий спрашивал о том, как она оказалась в его каюте.

И та, видимо, догадалась.

– Дверь была не заперта… Извините…

Видать, забыл закрыть дверь, когда выходил. Он и в самом деле не мог вспомнить, запер каюту или нет, уходя с Лайтоллером.

– Ой, простите, как вас зовут? – встрепенулась незнакомка.

– Ростовцев Юрий Викторович. То есть для вас, сударыня, – Юрий…

– Елена. А по паспорту госпожа Кнорринг… Так зовут… звали моего мужа…

– Он немец? – зачем-то спросил стряпчий, машинально проглотив «был».

– Подданный бельгийского короля, хотя какая теперь разница… Его даже не отпели, как самоубийцу…

– Сколько вам лет, Юрий Викторович? – вдруг спросила дама, пока он переваривал это известие.

– Тридцать три… э… – Юрий не мог преодолеть растерянность. – А вам?

Тут Ростовцев спохватился, что задал бестактный вопрос. Но гостья, казалось, не обратила на это внимания.

– Двадцать… три… почти… Вы не простой человек, господин Ростовцев, раз плывете в первом классе на таком корабле? – продолжила она.

– Это не совсем так. Я обычный судейский крючок, даже без диплома. Не закончил, знаете ли, по обстоятельствам, – добавил он, словно извиняясь.

– Ах, вот как!

Повисла пауза.

– Простите, я сейчас запру дверь, – пробормотал он.

Еще не хватало, чтобы сюда сейчас сунулся Макартур или Жадовский.

– Да, конечно… – шепотом молвила гостья.

А потом принялась тихо, сбивчиво рассказывать…

Была она единственным поздним ребенком в небогатой семье обрусевших московских немцев. Отец Елены, гимназический учитель-латинист, жил вдовцом – матушку ее унесла чахотка, когда Елене было шесть лет. А в двенадцать она осталась без отца – того хватил удар прямо на уроке. Воспитывала ее двоюродная сестра отца, старая дева-курсистка. Затем жизнь, казалось, повернулась к ней лицом. Когда ей исполнилось восемнадцать, на благотворительном балу она познакомилась с молодым бельгийским коммерсантом Мишелем Кноррингом. Тот возил в Россию шоколад и какао из Конго. Сыграли свадьбу. Больше всего радовалась даже не Елена, хоть и со всем восторгом юной души влюбившаяся в элегантного иностранца, а тетка, чье здоровье к тому времени пошатнулось, и она хотела увидеть будущее единственного родного человека обеспеченным.

Мсье Мишель увез молодую жену на родину…

И на этом счастье и кончилось.

Супруг оказался домашним тираном и бешено, не по-немецки ревнивым, к тому же скупым воистину, как Шекспировский Шейлок. Одержимый желанием стяжать богатство, он пускался в сомнительные затеи, быстро съевшие и без того невеликий капитал. Ее маленькое приданное и даже кольцо с бриллиантом, присланное из Америки тетушкой Мишеля, – все ушло в аферы и махинации. После двух лет брака, не увенчавшегося рождением детей, она была готова бежать, куда глаза глядят, но, как оказалось, это было лишь началом. Состояние катастрофичеси таяло, а ворох неоплаченных счетов рос. В доме появились новые знакомые мужа. Их он представлял как коммерсантов, но при взгляде на них Елена нередко ощущала безотчетный испуг. И вот супруг затеял очередную аферу и влез в долги, а отдавать было нечем… И тогда один из новых его компаньонов, некий Ван Фельден, темный и нечистоплотный делец, потребовал у Кнорринга молодую жену в уплату процентов…

– То есть как? – невольно вырвалось у Юрия.

(Слышать он про такое слышал – уголовные проигрывали в карты своих веселых девок, а купцы – любовниц, но законную жену?! В просвещенных Европах?!)

Елена всхлипнула.

Как-то под вечер ее муж явился в компании Фельдена, пьяный и рыдающий.

– Вы, мадам, поедете со мной, – глядя на нее масляно блестевшими глазами, сообщил с улыбкой Ван Фельден.

«Хелен, прости! Прости!» – пьяно бормотал супруг вслед, пока его компаньон уводил совершенно впавшую в прострацию Елену.

В гостинице Ван Фельден повалил ее на кровать, хрипло дыша и срывая с нее одежду.

И тогда девушка вырвалась и, изо всех сил стукнув насильника канделябром, убежала.

Вернувшись домой, она застала мужа уже остывающим. Тот выстрелил себе в висок, а в передней на столике лежала повестка в суд по делу о банкротстве.

Дальнейшие несколько дней пролетели как в каком-то полусне. Вагоны, дешевые гостиницы, ощущение подступающего безумия…

Пришла она в себя только в Шербуре, и первое, что увидела, был входящий в гавань «Титаник».

И бедняжка снова зарыдала.

– Вот, все что у меня есть. – Она сунула руку в карман платья и вытащила маленький кошелек из тисненой кожи.

Был он довольно тощ, и при движении руки в нем сиротливо звякнуло несколько монет.

– Десять фунтов всего… Все, что осталось… Немного, правда? – голос ее дрогнул, и Юрий только сейчас понял, что та держится лишь последним отчаянным напряжением сил.

Пересохшими губами девушка что-то слабо и еле слышно шептала. Сыщик наклонился и приблизил ухо к ее губам.

– Юрий, я должна вам сказать… Тебе сказать…

Она расплакалась, а потом вдруг прижалась к нему и принялась исступленно целовать.

– Люби меня… – прошептала она сквозь слезы. – Я хочу этого… Мне это нужно…

«Что за?.. Я не могу!.. Я не должен!!»

Но руки девушки уже лишили его воли: они скользнули по его спине и плечам, как по волшебству стянув с него рубашку. Сама Елена меж тем сбрасывала с себя одежды, пока на ней не осталось ничего.

Вот она перебросила через плечо платье, одним махом скинула нижнюю юбку и чулки с подвязками.

«Господи! Да что же я делаю?! Что за наваждение?..» – спросил сам себя стряпчий, да и замер, покорившись судьбе окончательно…

…Потом они тихо лежали рядом. Ростовцев смотрел в потолок. Елена рядом свернулась клубочком. Голова девушки расположилась у Юрия на плече, и он молчаливо наслаждался ощущением ее присутствия, легкостью тела, шелком волос на своей щеке.

Труп барона, страх мистера Смита и мистера Исмея и все прочее могли подождать.

Он и сам не заметил, как погрузился в сон…

Проснулся Юрий так же внезапно, как и заснул.

В каюте стояла тишина.

Елена лежала неподвижно, натянув одеяло до самой шеи.

Девушка медленно подняла густые ресницы, ее сапфирового цвета глаза были слегка затуманены.

– Вы, наверное, сочли, что я шлюха, раз легла в первый же день знакомства в постель к мужчине? Я прошу вас, поймите… У меня нет во всем мире ни одного человека, к которому бы я могла обратиться в эту минуту муки и страданий. Я еду к тетке мужа, от которого уже полгода не имею известий. Я даже не уверена, жива ли она? Что ждет меня в чужой стране? Помогите мне, господин Ростовцев… Юрий… – прошептала Елена. – У меня нет ничего, кроме себя самой… моего тела… Я же прошу так немного… До Нью-Йорка приютите меня в этой каюте, дальше я сама… Я смогу сойти с корабля незаметно… надеюсь. А если меня найдут сейчас, то наверняка вернут обратно… – собравшись с силами, вымолвила она еле слышно.

Юрий молча погладил ее по голове.

Он знал, что может ждать одинокую девушку в трущобах любого цивилизованного города, в лабиринтах сомнительных гостиниц и притонов. Что могут сделать с одинокой беззащитной молодой женщиной портовые грузчики, матросы или пьяные докеры. Над ней легко надругаются, а потом убьют, сбросив тело ночью с причала с камнем на шее… Или еще что-то…

Знал он это не из газет и даже не из полицейских отчетов.

В его практике был случай…

Тогда он разбирал дело мошенников из «Эмиритальных касс “Блаженный покой”», обиравших одиноких стариков, желавших обеспечить себе достойное погребение. Следом за жуликами Юрий отправился в Одессу и там через старого знакомого по Сибири заодно подрядился отыскать двух юных беглецов – гимназистку старшего класса, дочь греческого купца, и ее сверстника – сына комиссионера-еврея.

Парочка, как у Шекспира, полюбила друг друга со всем пылом юности (и отсутствием мозгов) и до времени сделалась четой – без обрядов и благословений. А поскольку семьи были категорически против, молодые решили в духе дурацких романов бежать. Само собой, прихватив наличность из родительской кассы – девушка одиннадцать тысяч, а гимназист – тринадцать.

И…

И все…

Думали ли юные создания начать новую жизнь с деньгами вдали от непреклонной родни и законов враждующих религий и племен, или просто желали пересидеть грозу, а затем пасть в ноги родителям, Ростовцев не знал, да и не важно это.

Но напрасно родители ждали возвращения блудных детей или хотя бы весточки, обещая негодникам то адские кары, то все простить. Юнец и дева как в воду канули. Сыскное отделение тоже ничего не добилось…

Юрий искал два месяца, но дальше того, что молодого господина, похожего на разыскиваемого Лазаря Ройзмана, видели на Молдаванке в кабачке, где бывают контрабандисты, не продвинулся. На этом все и кончилось.

Девушку нашли случайно спустя без малого год в стамбульском борделе – сломленную, больную, опустившуюся, пристрастившуюся к опию и гашишу… Она все же нашла в себе силы передать письмо в русское посольство. Сколько денег потратили родители несчастной, чтобы дело не получило огласки, один Бог знает. Уже в Одессе, как написал знакомый, она рассказала, что случилось с ее возлюбленным – турки, подрядившиеся переправить их в Стамбул, зарезали парня еще в море, перед этим гнусно надругавшись. И только потом взялись за рыдающую девушку…

– А есть еще мсье Ван Фельден… Он уже, вероятно, ищет меня… – сказала Елена. – Если вы мне не поможете, то, наверное, лучше будет сразу прыгнуть в океан и утонуть… – закончила она.

На ресницах дрожали слезы.

Юрий молча обнял ее. И сам не заметил, как вновь задремал, держа ее в объятиях…

…Сигнал к завтраку отвлек его от воспоминаний… И Юрий заспешил в столовую, по-прежнему пребывая в раздумьях, как ему выйти из того положения, в котором он оказался.

«И отчего же, черт побери, я не взял билет на германские лайнеры, как вначале собирался?..»

Глава 5

Завтрак на «Титанике» можно было без преувеличения назвать королевской трапезой. Как гласили пояснения в меню, именовался он «эдвардианским», ибо именно так любил завтракать недавно скончавшийся король Англии и император Индии Эдуард VII. Как смог убедиться Юрий, монарх четверти мира обычно на завтрак вкушал прозаическую треску, после нее мясо, жаренное на гриле, – стейки и охотничьи колбаски, яйца и напоследок – цыпленка на вертеле. Сам Ростовцев, несмотря на бессонную ночь и пережитые волнения, оказался неспособен поглотить такую гору пищи. А вот окружающие: и субтильные мисс, и упитанные красноносые джентльмены, и почтенные старцы, знай себе, уминали за обе щеки истекающее аппетитным соком мясо да запивали столовыми винами девяти, согласно меню, марок.

Впрочем, не все – сидевший за соседним столом в компании желчного сухопарого старика мальчик лет десяти страдальчески отворачивался от трески и канючил у деда, нельзя ли ему каши?

– Не капризничайте, Джерри! – строго цедил старик. – Вам следует радоваться, что мы можем так прекрасно питаться на этом великолепном корабле! Когда я был младше вас, а было это в одна тысяча восемьсот сорок восьмом году, пересекал океан на лучшем корабле того времени, «Британии», судне знаменитой «Кунард Лайн». Так вот, там ресторан напоминал здоровенный низкий гроб с маленькими окошечками, а лучшей пищей была переваренная баранья нога да скверно пахнущий десерт из яблок, винограда и подгнивших апельсинов! А каюта… Проще было жирафа усадить в цветочную корзину, чем человеку в ней устроиться. Не капризничайте, вы, в конце концов, джентльмен!