Зачёт

— Чего ж тогда к охотникам под пулю не идёшь?

— Жить хочется. И умереть хочу человеком, а не зверем.

— Мудришь ты. Это мне жить хочется, а ты, вон, на лося бросался, словно смерти искал.

— Потому и бросался, чтобы хоть волки меня уважали. А ты, в каком обличии не взгляни, останешься Серунем.

— Меня Серёгой звали, — обижено произнёс Серунь. — Я это точно помню. А ты помнишь, как тебя прежде звали?

— Харченко.

— Разве бывает такое имя?

— Бывает, — кратко произнёс Хар.

Разговор иссяк. Серунь уснул, а у Хара сна ни в одном глазу.

Волки вообще спят в полглаза, никогда не засыпая крепко, но и не просыпаясь окончательно. Даже в горло лосю Хар вцеплялся словно во сне. И людей грыз то ли в реальности, то ли привиделось это в сонном кошмаре. Зато как удобно оправдываться, хоть бы перед самим собой! Мол, спал и знать ничего не знаю.

Откуда люди прознали, как спят волки? Ведь не с неба упали выражения: «Спать в полглаза» и «Сна ни вы одном глазу». И детей усыпляют, приговаривая: «Спи глазок, спи другой». Значит, и мы когда-то были такими же, пока не зачлось нам убийство ближних. А кое-кто и ныне убивает словно во сне и полагает в своей дремоте, что жизнь его зачётна.

Благодатное беспамятство окутывало Хаара. Вроде и не спит, но никак не может осознать самого себя. Неужто это он убивал? — да не было такого! Когда-то был человеком, да, кажется, был… Ходил на двух ногах, что-то делал, разговаривал громко. И с ним разговаривали… не вспомнить, о чём.

— Харченко, что у нас на третьем участке?

Какой ещё участок, и что там может быть? И, вообще, есть ли такое имя — Харченко? Раз его так называли, то, наверное, есть.

А вот дремлющая память вынесла воспоминание яркое и несомненное: утро, лёгкий туман над водой, особый запах, какой царит только над заболоченными лесными озёрами. Алый поплавок спит на поверхности воды. Поплавок дрогнул — подсечка, и серебристая рыбка летит мимо рук. Точно, это было, но неужели это всё? Неужто больше никакой жизни не досталось на его долю?

— Харченко, что там у тебя? Совсем мышей не ловишь.

«Что ещё? Заколебали! Поубивать бы вас всех!»

Может быть, с этой мысли началось всё, что случилось. Не могла же волчья жизнь обрушиться просто так. Просто так даже прыщ не вскочит.

Как всё началось, Хар вспомнить не мог, сколько ни пытался. Но вдруг оказалось, что он живёт в лесу, скрадывает самую желанную жертву и знает, что двенадцать зачётных мгновений вернут прежнюю, скучную, но беспечальную жизнь. Одно беда: сколько это — двенадцать, и сколько зачётов он уже получил?

Как он встретил стаю, как познакомился с Серунем и признал в нём товарища по несчастью… — не всё ли равно — как? Жизнь длинна, а память скоротечна.

Хар поднял бессонную голову, вслушался в смутно долетающие звуки. Кажется, пора.

Толкнул лапой дрыхнущего Серуню.

— Подъём, соня. Шкуру проспишь.

Чему другому, а при опасности вставать сразу, без лишних потягиваний волчья жизнь научила. Серунь мгновенно вскочил, судорожно оглядываясь.

— Чё там?

— Облава.

— Не слышу. Ни криков, ни собак.

— И не услышишь. Но у них уже всё готово: флажки, собаки, номера. С рассветом загон начнётся.

— Я этих слов и человеком не знал.

— А я знал. И забывать их в нынешней жизни нельзя.

— Так чего нам делать? Я в этих краях не бывал. Куда здесь можно забиться, чтобы не нашли?

— Не печалься, везде найдут. У егерей дело на принцип пошло с той минуты, как они увидели твои объедки. Одно дело — просто убийство, совсем другое — людоедство.

— Ты на меня всё не взваливай. Это ты придумал на лыжников охотиться.

— Я и не отказываюсь. Меня точно также пристрелят, как и тебя.

— Но я не хочу! Что делать?

— Снять штаны и бегать.

— У меня нет штанов. А бежать куда, если везде найдут?

— На Кудыкину гору, воровать помидоры, — как обычно в минуту опасности из умирающей памяти поползли совсем уже бессмысленные, из той жизни пришедшие фразочки и словечки. Потом, если останешься жив, вся болтология бесследно исчезнет, так что зря Серунь станет спрашивать, что такое умное говорил напарник.

— Зачем мне помидоры? — спросил Серунь.

— Жрать. Я из тебя вегетарианца воспитаю. А пока иди за мной и не шуми.

В серых предрассветных сумерках две серые тени заскользили вперёд. Волчьи глаза хорошо видят в темноте, и натянутую верёвку с флажками они заметили загодя.

— Ты что, прямо под выстрел идёшь!

— Вперёд! Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!

— Я не помню, что это такое…

— И я не помню. Но хочу дожить и вспомнить. А пока — смотри: вон там охотники начинали оклад делать. Видишь, там следы снегохода, и люди натоптали.

— Ну…

— Вот отсюда, одним прыжком прямо туда, на топтаное. И чтобы достал!

— Ты с ума сошёл. Тут же флажки!

— И что с того? Ты волк, чтобы флажков бояться, или человек? Человек ничего не боится!

— Ч-человолк!

— Давай, человолк, прыгай. И не вздумай попасть на нетоптаное. Подскажешь охотникам, где мы из оклада ушли, второй раз не выпустят.

После такого предупреждения Серунь сиганул как выпущенный из пращи.

— Ступай вперёд, да смотри, по накатанному, чтобы следов не оставлять.

— Почему это я первым должен?

— Чтобы я видел, что ты нормально прошёл. А то вздумаешь задом вихлять. Будто я не знаю, как ты ходишь.

Серунь что-то ещё ворчал, но, понимая, что сейчас главное уйти подальше, послушно потрусил по накатанному следу. Настороженный Хар бежал сзади. Он первым услышал звук моторов и скомандовал чуть слышным взвизгом:

— Стой! Одним прыжком скачи за сугроб и не вздумай бежать! Падай и в снег заройся. Машины идут! Бегущего они заметят, а так — мимо проедут.

— Что я заяц петли делать?

— Живо прыгай! Жить захочешь, будешь зайцем скакать!

Серунь бухнулся за куст, рядом очутился Хар, дёрнулся пару раз, стараясь зарыться в неглубокий снег.

— Теперь чтобы не шелохнулся.

Через минуту появилось несколько внедорожников, идущих по следу, проложенному снегоходом. Рёв моторов, вонючий выхлоп… для человека он, может быть, не очень и заметен. Но тонкое волчье обоняние терзает. Ещё минута нервотрёпки, и адский караван укатил.

— Видишь, сколько народа за нашими шкурами отправилось? — спросил Хар, выбираясь на дорогу. — Ничего, пускай постоят, помёрзнут на номерах. Это им полезно. Теперь нам, главное, подальше уйти из этих мест.

— Может, в лес свернуть?

— Нет. Лес прочешут с собаками. Надо выбираться на трассу и уходить по асфальту, где следов не остаётся. Ни один волк так делать не станет, так что нас там искать не будут.

— На трассе — машины!

— И что? Их издали слышно. Заляжем в кювете и пропустим, а потом дальше двинемся. Уйдём туда, где о нас никто и не слыхивал. А тут нам жизни не будет.

На днёвку беглецы, отмахавшие за утро километров двадцать, устроились возле самой трассы, неподалёку от километрового столба. Понимали бы, для чего предназначена эта штука, и что означают фигурки на ней, могли бы точно сказать, сколько километров отмахали.

Машины, даже в середине дня, ездили редко, по большей части фуры и гружёные кругляком лесовозы.

— Рубят и рубят, — ворчал Хар. — Скоро честному волку логово устроить негде будет.

— А тебе что за дело? — возразил Серунь. — На наш век хватит.

— Что б ты понимал. Только о себе и думаешь. Молчал бы лучше.

— Я понимаю. Я всё очень хорошо понимаю. Это ты фиг знает кто. Слова произносишь правильные, а других грызёшь, только кости хрустят. Вон, последний раз, у меня один зачёт, а у тебя — два!

— Кто ж тебе мешал? Я говорил, на рыжего бросаться, а ты что сделал?

— Ты меня не учи! Сначала ты меня голодным оставил, а потом указывать принялся, на кого бросаться. И плевать, что у тебя зачётной добычи больше. Ничего, погоди, станешь человеком раньше меня, тут я тебя и загрызу. Думаешь, пожалею, да? Ты у меня за всё заплатишь.

— Вот ты как заговорил? — Хар поднялся, не думая, что с шоссе его могут заметить. — Я ждал, что ты о чём-то таком подумаешь. Что ж ты ждёшь, щенок? Грызи. Посмотрим, кто кого. Я ж и в человеческом обличии тебя придушу, как мелкую шавку.

Только теперь Серунь понял, куда завёл его несдержанный язык. Он попятился, заскулил нечленораздельно, повалился на спину, суча лапами. Наверное, это его и спасло: волк не может загрызть собрата, который ползает перед ним в позе подчинения.

— Тьфу, — сказал Хар. Не прорычал, а именно сказал. — Лежи смирно, сейчас караван фур пойдёт.

Серунь покорно затих. А уж о чём он думал… о таком ни честный волк, ни живой человек думать не станет.

Сутки свернули к вечеру, воздух заметно похолодел. Люди в такую пору стараются не ездить, а волкам бегать в самый раз. Двигались, как и в прошлую ночь по вычищенной трассе, где не остаётся следов, да никому в голову не приходит их там искать. Теперь Хар бежал впереди, задавая темп, а Серунь поспешал следом и ныл:

— Куда мчимся? Я кушать хочу!

— Что значит — кушать? Слово это забудь, нет для тебя такого слова! Волк может жрать, рубать, лопать, уписывать, трескать, хавать, в конце концов, а кушать не может. Понял?

— Понял. Но я всё равно, хочу кушать.

Волк может забыть любые слова, но те, что связаны с едой, не забудутся никогда. Тем более что Хар тоже проголодался и хотел лопать, трескать и рубать. Но всего сильней хотелось наворачивать. По такому поводу решено было сделать остановку и малость подкормиться.

Хар выбрал луг неподалёку от одной из деревень. От трассы его прикрывала лесополоса, так что водители не могли заметить волков. От деревни луг отделяла прореженная, но ещё живая рощица. Людям в эту пору делать на лугу нечего, а декабрьские ветра сметали снег, даже в лесу не слишком глубокий. Место для кормёжки получалось самое удобное, жаль, что не для волков.

— Что мы здесь есть будем? — канючил Серунь.

— Мышей. Их тут полно. Мясо не хуже любого, только мелкое. Зато жевать не надо. Или ты думал, я тебе каждый раз лося добывать буду?

— Они же маленькие, как их ловить?

— Как лиса мышкует, видел? Или хорёк… Учуешь, где у них гнездо, прыгай и бей лапами. Кого оглушил, те твои.

— Что я лиса или хорёк вонючий, чтобы мышковать?

— Это ты вонючий, а хорёк — достойный зверь. Но, если брезгуешь мышей ловить, то не лови. Только другого корма у меня не запасено.

Для взрослого волка даже десяток полёвок — на один глоток, но всё-таки, это мясо, тёплое и с кровью. Хар увлёкся безобидной охотой, напоминавшей игру, и на время потерял из поля зрения Серуня. Опомнился, когда от недальней деревни донёсся истошный крик, а ещё через полминуты звук выстрела.

Хара как подбросило. Что делать? Спасаться самому, бежать, что есть мочи, пока его не заметили на открытом пространстве, или пытаться выручать безнадёжного болвана Серуня? Ведь это из-за него поднялся шум и идёт стрельба. Ну, что ему понадобилось в деревне? Собаку схватил на глазах у хозяев? Больше, вроде, некого, даже куры в эту пору сидят под крышей. Должен же понимать, что последует звонок в охотхозяйство, а там уже разберутся, что орудуют людоеды, которых они так старательно ловят. Спрашивается, куда бежать после этого? У волка неутомимые ноги, а у людей автомобили, снегоходы, вертолёты и, главное, жгучее желание отомстить и уберечь своих близких от опасных хищников, вздумавших не просто нападать на людей, а, как сказал бы Серунь, кушать их.

Серунь вынырнул из засохшего бурьяна, заполонившего край поля. В зубах он волочил большой свёрток, перевязанный голубой лентой.

Волки не различают красный и розовый цвета, но голубой видят отлично.

— Что это? — потребовал Хар, уже зная ответ.

— Не дам! — рыкнул Серунь сквозь сжатые зубы. — Это моё. Я знаю, это будет последний зачёт.

— Дурень, что ты будешь делать голый в снегу?

— Деревня рядом, дойду и отогреюсь.

— Тебя там дрекольем встретят. Ты же у них ребёнка украл!