Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта 1799-1800 (часть 2 главы)

Непосредственное же участие англичан в военных действиях против французов и вовсе не прекращалось на протяжении всей Египетской кампании: британские корабли блокировали и время от времени обстреливали египетские порты, поддерживали антифранцузское движение египтян, попытались в июле 1799 г. высадить десант для захвата порта Эль-Кусейр на Красном море. Крайне мало зная о событиях в Европе, французы в Египте имели достаточно оснований опасаться появления у его берегов флота с английской армией на борту. Да и сам Бонапарт в инструкции преемнику предупреждал, как мы видели, о такой потенциальной возможности. Так что английскую угрозу считать фантомом тоже не было никаких оснований.

Что же касается силы и качества армии великого визиря, то далее мы о них поговорим отдельно. Пока же отметим лишь упорное стремление Бонапарта их преуменьшить, что должно было преуменьшить и заслуги сражавшегося с нею Клебера.

Клебер: «“Если в этот год, - сказал мне генерал Бонапарт, - несмотря на все предосторожности, в Египте будет чума и убьет у вас более 1500 человек - потери значительные и превышающие те, что ежедневно наносит война, то в таком случае вы не должны рисковать, вступая в новую кампанию, и вам дозволяется заключить с Османской Портой мир, даже если его главным условием станет эвакуация из Египта”. Хочу, граждане Директора, особо отметить данный пассаж, поскольку он весьма характерен в разных отношениях и хорошо показывает то критическое положение, в котором я нахожусь.

Разве имеет какое-то значение полутора тысячами человек больше или меньше при той огромной территории, которую мне надо оборонять, ежедневно ведя военные действия?»

Бонапарт: «Египту не угрожало никакой опасности, кроме низкого боевого духа в штабе армии. Чума, поразившая армию в 1799 г., лишила ее 700 человек. Если бы в 1800 г. она лишила ее 1500 человек, то оказалась бы вдвое губительней. На этот случай уезжающий генерал, предвидя основную опасность, угрожающую армии, хотел снять часть ответственности со своего преемника и разрешил ему, если тот не получит до мая 1800 г. известий от правительства, вступить в переговоры на условии, что французская армия остается в Египте до заключения общего мира. Однако ничего такого не случилось. Это был не май, а сентябрь. Должна была еще пройти зима, в течение которой из Франции, возможно, поступили бы известия. И наконец, чума не поражала армию в 1800 и 1801 гг.»{46}.

Последнее заявление Бонапарта противоречит свидетельствам современников о том, что чума из Египта никогда полностью не уходила, даже в конце 1799-1800 гг., когда масштаб эпидемии значительно уменьшился. Так, в брюмере VIII года Республики (23 октября - 22 ноября 1799 г.) главный врач армии Деженетт зафиксировал случаи «чумной лихорадки» (la fievre pestilentielle) - этот эвфемизм использовался французскими медиками вместо пугающего термина «чума» (la peste) - в форте Лесбе близ Дамьетты. В плювиозе (21 января - 20 февраля 1800 г.) Деженетт отмечает это же заболевание «почти во всех пунктах дислокации армии, особенно в Александрии, Лесбе, Розетте и даже в Каире». 9 жерминаля (30 марта 1800 г.) 11 человек одновременно заболели «чумной лихорадкой» в Дамьетте. Новая волна эпидемии поднимается в начале 1801 г. Так, 16 плювиоза IX года (5 февраля 1801 г.) Деженетт фиксирует поступление в госпиталь двух больных с явными симптомами данного заболевания, а восемь дней спустя констатирует: «Эпидемия постепенно расползается». В конце марта число заболевших уже столь велико, что для них в Каире создают отдельный лазарет. 15 жерминаля (5 апреля) Деженетт пишет генералу Мену: «После вашего отъезда из Каира эпидемия усилилась, несмотря на сокращение гарнизона. Смертность среди жителей постепенно достигла 100 человек [ежедневно], а один из дней даже достигала 110, что превышает все показатели с момента нашего прибытия в Египет»{47} и т. д. Иначе говоря, и здесь Бонапарт предложил версию событий, далекую от реальных фактов.

Клебер: «Генерал также сказал: “Александрия и Эль-Ариш - два ключа к Египту”. Эль-Ариш - дрянной форт в четырех днях пути по пустыне. Большие сложности с его снабжением не позволяют разместить там гарнизон более 250 чел. Шестьсот мамлюков и арабов смогут при желании перерезать его сообщение с Катией, и, поскольку в момент отъезда Бонапарта гарнизон имел припасов лишь на 15 дней, потребуется не много времени, чтобы заставить его сдаться без единого выстрела».

Бонапарт: «Форт Эль-Ариш, способный вместить пятьсот или шестьсот человек, имеет хорошие каменные стены. Он контролирует колодцы и пальмовую рощу в одноименном оазисе. Это главный опорный пункт вблизи Сирии, единственные ворота для любой армии, намеренной атаковать Египет. Местность создает немалые трудности для осаждающих. Благодаря этому форт по справедливости и может быть назван одним из ключей к пустыне”»{48}.

В данном отношении Клебер несколько сгущает краски. На деле, как мы далее увидим, он разместит в Эль-Арише гарнизон, значительно превышавший заявленные им самим 250 человек. И, как покажут события, «дрянной форт» окажется способен выдержать достаточно длительную осаду. Но сила любой крепости состоит всё же не столько в прочности ее стен, сколько в высоком боевом духе защитников, без которого никакие стены не спасут. А вот его-то утомленным пустынным климатом, оборванным и нищим солдатам как раз и не хватало.

Клебер: «Только арабы могут формировать караваны, способные выдерживать зной пустыни. Однако, с одной стороны, их столько раз обманывали, что они уходят и прячутся от нас, даже не думая предлагать нам свои услуги, а с другой - прибытие великого визиря, возбуждающего их фанатизм и расточающего им дары, заставляет и нас держаться от арабов подальше.

Александрия - это не крепость, а большой укрепленный лагерь. Она действительно была хорошо защищена многочисленной осадной артиллерией, но после того, как мы потеряли такую артиллерию во время катастрофической кампании в Сирии, а Бонапарт забрал морские орудия, чтобы вооружить те два фрегата, с которыми и отбыл, этот лагерь способен оказать лишь очень слабое сопротивление».

Бонапарт: «В Александрии находилось 450 орудий всех калибров. Те 24 пушки, что были утрачены в Сирии, входили в осадный парк и никогда не предназначались для обороны данной крепости. В 1801 г. англичане захватят там более 400 орудий, не считая тех пушек, которыми были вооружены фрегаты и другие суда»{49}.

К сожалению, Бонапарт не указывает источник своих данных. Хранящаяся же в Военном архиве Франции сводка штаба Восточной армии о численности ее личного состава от 23 сентября 1800 г. показывает, что на вооружении всей армии имелось 452 орудия разных калибров{50}, то есть как раз примерно такое количество, которое Бонапарт «отдает» одной Александрии, что дает повод вновь заподозрить его в представлении неточных сведений. Что же касается обороноспособности Александрии, то, как мы ранее могли убедиться, генерал Дюга тоже оценивал ее не слишком высоко.

Клебер: «И наконец, генерал Бонапарт строит иллюзии относительно последствий победы, одержанной при Абукире. Он действительно почти полностью уничтожил высадившиеся там войска. Но что значит подобная потеря для великой нации, у которой отняли прекраснейшую часть ее владений и которую религия, честь и выгода в равной степени побуждают отомстить и вернуть себе утраченное?»

Бонапарт: «Армия Мустафы, паши Румелии, высадившаяся в Абукире, состояла из 18 тыс. чел. Это были элитные войска Порты, воевавшие ранее против России. Они были несравнимо лучше тех сил, что сражались при горе Фавор, и всех тех азиатских войск, что должны были войти в армию великого визиря»{51}.

Оппоненты говорят о вещах принципиально разного порядка. Клебер - о том, что разбитая при Абукире армия далеко не единственная в Османской империи и что эта победа отнюдь не служит гарантией от нового вторжения неприятеля в Египет. Бонапарт же о том, сколь хороша была разбитая им армия.

Клебер: «К тому же эта победа ни на мгновение не задержала ни подготовительных мероприятий, ни движения великого визиря».

Бонапарт: «Великий визирь получил известие о поражении при Абукире, лишь уже находясь в Ереване, в Армении возле Каспийского моря»{52}.

Оставлю без комментариев нарисованную здесь картину: фантазия Бонапарта переносит визиря Османской империи в принадлежавший Персии Ереван, каковой помещает близ Каспийского моря...

Клебер: «Что при таком положении вещей я могу и должен делать? Думаю, граждане Директора, продолжить начатые Бонапартом переговоры. Даже если они не дадут другого результата, кроме выигрыша времени, то и тогда у меня будет повод радоваться. Вы найдете здесь копию того письма, что я написал великому визирю, отправив вместе с копией письма Бонапарта. Если этот министр ответит на мой демарш, то я предложу ему вернуть Египет на следующих условиях.

Султан назначает туда пашу, как и прежде.

Он сможет получать мири{53}, право взимать который Порта имела всегда, но практическую возможность - никогда.

Будет разрешена двусторонняя торговля между Египтом и Сирией. Французы останутся в стране, удерживая за собой крепости и форты и взимая в свою пользу все остальные подати, включая таможенные пошлины, до тех пор пока их правительство не заключит мир с Великобританией».

Бонапарт: «Задумано хорошо, но плохо выполнено. Эти условия далеки от условий капитуляции, подписанной в Эль-Арише. Любой договор с Портой был бы хорош, если бы ее обезоружил и сохранил армию в Египте»{54}.

Увы, планы на войне удается реализовать лишь в той степени, в какой это позволяет сделать противник. Далее мы сможем сами оценить, имел ли Клебер возможность с имевшимися у него средствами добиться на тот момент большего.

Клебер: «Если бы эти общие прелиминарные условия были приняты, то, я полагаю, сделал бы тем самым гораздо больше для родины, чем одержав самую блистательную победу. Однако я сомневаюсь, что к этим предложениям захотят прислушаться. Если даже им не воспротивится гордыня турок, мне придется преодолеть влияние англичан. В любом случае я буду действовать, руководствуясь обстоятельствами.

Я осознаю важность владения Египтом. Я говорил в Европе, что он станет для Франции точкой опоры, которая позволит ей перевернуть систему торговли во всех четырех частях света. Но для этого нужен мощный рычаг, и таким рычагом является военно-морской флот. У нас тогда он был, но с тех пор многое изменилось, и, как мне кажется, только мир с Портой способен дать нам возможность с почетом выйти из предприятия, в котором нам не по силам достичь поставленных целей».

Бонапарт: «Гибель одиннадцати линейных кораблей, три из которых были небоеспособны, ничего не изменила в положении Республики: в 1800 г. она так же была на море слабее неприятеля, как и в 1798 г. Если бы мы господствовали на море, то могли бы одновременно направиться прямо в Лондон, Дублин и Калькутту. Республика хотела владеть Египтом ради будущего. Однако у нее имелось достаточно судов, чтобы доставить туда подкрепления в случае необходимости. В тот самый момент, когда генерал писал свое письмо, адмирал Брюи господствовал в Средиземном море. Он оказал бы Восточной армии помощь, если бы войска не требовались в Италии, Швейцарии и на Рейне»{55}.

Бонапарт опять выдает желаемое за действительное. 26 сентября 1799 г., когда Клебер писал письмо Директории, эскадра адмирала Этьена Брюи не только не «господствовала в Средиземном море», но вообще там отсутствовала. 8 августа она, проведя без пользы два летних месяца в Западном Средиземноморье, прибыла в Брест{56}.

Клебер: «Я не стану здесь входить, граждане Директора, в подробности всех тех дипломатических комбинаций, возможности которых открывает нынешнее состоянии Европы; это не в моей компетенции.

В той печальной ситуации, в которой я нахожусь, будучи слишком далеко от центра событий, я могу заботиться лишь о чести и о спасении армии, которой командую. Буду счастлив, если мои усилия позволят осуществиться вашим пожеланиям! Находясь ближе к вам, я почел бы за честь следовать вашим указаниям.

Прилагаю, граждане Директора, точный перечень того, чего нам не хватает для материальной части артиллерии, и сводную таблицу долгов, сделанных и оставленных мне Бонапартом.

Р. S. В настоящий момент, когда я отправляю вам это письмо, граждане Директора, 14 или 15 турецких парусных судов бросили якоря перед Дамьеттой в ожидании флота капудан-паши, который стоит на якоре в Яффе и, как говорят, имеет на борту 15-20 тыс. чел. десанта».

Бонапарт: «Этот постскриптум хорошо показывает то состояние смятения, в котором находился генерал Клебер. Он служил восемь лет офицером в австрийском полку. Он участвовал в кампаниях Иосифа II, который позволил османам себя побить. И от всего этого у него [Клебера] сохранилось весьма преувеличенное мнение [о силе турок]. Сидней Смит, который уже помог туркам потерять высадившуюся у Абукира армию Мустафы, паши Румелии, привел к Дамьетте 60 транспортных судов с очень хорошими войсками - 7000 янычаров - на борту. Это был арьергард Мустафа-паши. 1 ноября они высадились на пляже у Дамьетты.

Храбрый генерал Вердье отправился против них с 1000 чел., их атаковал, убил и сбросил в море. Шесть пушек стали его трофеями»{57}.

Клебер, как мы видели, действительно служил семь (не восемь!) лет в австрийской армии, однако на этот период не пришлось ни одной реальной боевой кампании, тем более с турками. Он ушел в отставку за пять лет до вступления Австрии в войну с Османской империей. Однако Бонапарту так хочется хоть в чем-то изобличить оппонента, что он опять подменяет факты фантазиями. Впрочем, справедливости ради замечу, что и Клебер, испытывая взаимную неприязнь к Бонапарту, также был к нему излишне пристрастен, когда, например, занес в свою записную книжку следующую мысль: «Тюренн добыл славу, сражаясь против Монтекукколи, величайшего полководца столетия. Б[онапарт] получил известность, сражаясь против самых глупых генералов, какие только есть у австрийского дома»{58}.

Клебер: «30 тыс. чел. по-прежнему собраны в Газе, и великий визирь направляется туда из Дамаска. На прошлой неделе он прислал нам солдата 25-й полубригады, захваченного в плен близ Эль-Ариша. Показав тому весь свой лагерь, он поручил ему рассказать товарищам, что видел, и передать их генералу, чтобы тот трепетал. Это, похоже, свидетельствует или об уверенности великого визиря в своих силах, или о его желании пойти на сближение».

Бонапарт: «Капудан-паша не находился в Яффе, армия великого визиря еще не вошла в Сирию, не было и 30 тыс. чел. в Газе. Русская и английская армии не собирались атаковать Египет.

Это письмо полно лживых утверждений. Полагали, что Наполеон не доберется до Франции. Было принято решение эвакуироваться из страны, и это письмо должно было послужить оправданием эвакуации, поскольку пришло в Париж 12 января. Генерал Бертье представил его Первому консулу. Оно сопровождалось рапортом и счетами казначея Дора, кассира Эстева и 28 докладами полковников и командующих артиллерией, пехотой, кавалерией, дромадерами{59} и т. д. Все эти сводки, которые были проанализированы в военном министерстве, содержали сведения, противоречившие утверждениям главнокомандующего»{60}.

К сожалению, «лживыми утверждениями» изобилует именно комментарий Бонапарта. И тут тоже он ссылается на рапорт казначея Дора в доказательство собственной правоты, хотя, как мы видели выше, этот документ на самом деле полностью подтверждал сказанное Клебером.

Клебер: «Что касается меня, то мне невозможно собрать больше 5 тыс. чел., которые в состоянии участвовать в кампании. Несмотря на это, я испытаю фортуну, если не смогу выиграть время переговорами. Джаззар отозвал свои войска из Газы и приказал им вернуться в Акру»{61}.

Я не привожу здесь последнюю часть комментария Бонапарта, чтобы не забегать раньше времени вперед: она содержит краткое изложение тех событий, о которых подробно будет рассказано в этой книге. Тем не менее в свое время мы об этом тексте Бонапарта еще поговорим. Пока же лишь констатируем, что, несмотря на горячее желание Бонапарта опровергнуть Клебера, чье послание Директории звучало как обвинительный акт против предшественника, сделать это корсиканцу явно не удалось. Проверяя весомость аргументации каждого из участников затянувшегося на годы спора, мы убедились, что, несмотря на отдельные преувеличения, в целом письмо Клебера достаточно точно отражало положение Восточной армии на тот момент. И это положение требовало от нового главнокомандующего самых решительных шагов, чтобы избежать неуклонно приближающейся катастрофы.