– Жулики они, а не больные. Вы лучше скажите, Дмитрий Андреевич, почему вы нам не сообщили, когда Нештакова поступила в больницу? Вы же бумагу соответствующую подписали. С соответствующей, так сказать, мерой ответственности.

– А как я мог узнать, что она подлиза?

– Вы отлично знаете как: по запаху.

– Я не чую запахов. У меня была травма мозга, перебиты обонятельные нервы. Могу предоставить документы.

– Ладно, поверим. Тогда почему вы увезли Нештакову домой?

– Она понравилась мне, а я – ей. Мы стали жить вместе. Что в этом особенного?

– Да уж… – Валяев развязно усмехнулся. – Ничего в этом особенного нет. Чтобы подлиза не охмурила за пять минут того, кого ей надо – не бывает такого. Даже я один раз попался, когда не знал еще, кто такие фрагранты. На такие бабки тогда меня девчонка развела… Умеют они, суки.

– Не надо, Валентиныч, – перебил его Мозжухин. – Давай по делу.

– А по делу, значит, будет так: вы, гражданин Бешенцев, грубо нарушили свои юридические обязательства, поэтому вам придется проехать в отдел и там мы снимем с вас показания.

Внутри у меня все похолодело. «Не позволь себя увезти, тебя там изувечат» – так сказала Женька.

Не могу сказать, что боюсь милиционеров, за годы работы на бандитов я приобрел определенные симпатии к охранителям правопорядка. Но насчет чистильщиков Женя запугала меня основательно, и пока я не имел особых причин ей не верить.

– А потом что? Посадите? – спросил я.

– Ну зачем же? Подписку о невыезде дадите. Вызывать на допрос будем по мере необходимости.

– Я могу все рассказать здесь. Зачем куда-то ехать? У меня сейчас операции будут, больные ждут! – нервозность прорвалась в моем голосе.

– Что ж, рассказывайте, – Валяев усмехнулся – похоже, мой страх доставил ему удовольствие. – Где сейчас находится гражданка Нештакова?

– Дома. В смысле, в моей квартире.

– Там ее нет.

– Откуда вы знаете?

– Знаем.

– Тогда понятия не имею, где она. Может, в магазин пошла, или к подружке какой-нибудь.

– А вы знакомы с ее друзьями?

– Нет, не знаком.

– Вот видите, Дмитрий Андреевич, вы упорно не желаете говорить нам правду, – констатировал Валяев. – Придется все-таки проехать в отдел…

– Вы так и не объяснили в чем дело, – заявил я. – Женю в чем-то обвиняют? Почему я должен давать показания?

– Обвиняют ее, обвиняют. Все по закону.

– А в чем обвиняют?

– Проедем в отдел, там и объясним.

– Я отказываюсь ехать! Все вопросы можно решить здесь и сейчас. Если хотите, чтобы я приехал в ваш отдел, присылайте мне повестку.

– Повестку мы можем тебе хоть сейчас написать, – сказал Валяев, грубея голосом и резко переходя на «ты». – Я вот что тебе советую, доктор: поаккуратнее будь. Мы люди усталые, нервные, делами замотанные, злить нас не надо. Тебя никто пальцем не тронет, само собой. Хоть ты и напортачил, но видимо, в самом деле не знал, с кем имеешь дело. А Нештакова твоя – тот еще фрукт, поверь мне. Статья по ней плачет, и не одна. Давай, собирайся, и поехали. В твоих же интересах.

– Никуда я не поеду! Все, точка!

– Ну что с ним делать? – Валяев повернулся к Мозжухину, развел руками. – Силком поведем?

– Подожди, Валентин, – Мозжухин подал голос в первый раз за время разговора. – Дай-ка я сам с доктором побеседую. А ты пока выйди.

– Ты чего? – Валяев обиделся. А может, притворился, что обиделся.

– Ладно, перестань, Валентиныч. Ты знаешь чего.

– Ну, как скажешь… – протянул Валяев с некоторым разочарованием. – Кусаться будет – зови, поможем.

И покинул кабинет.

Все, допрыгался я? Хорошего следователя сменил плохой? Сейчас этот блондинистый садист начнет препарировать мои несчастные мозги зазубренным скальпелем?

Мозжухин начал с того, что затушил едва начатую сигарету в пепельнице – превратил ее в закорючку, похожую на знак вопроса. Затем достал из кармана «Дирол», кинул подушечку в широкий зубастый рот, пожевал минуту – все совершенно безмолвно. Извлек жвачку изо рта, внимательно оглядел… Я ждал. Решил даже было, что сейчас он воткнет жвачку мне в глаз – для продуктивного начала допроса. Но Мозжухин отправил белый комок вслед за сигаретой в пепельницу, вздохнул и сказал:

– Зря я это, наверное, Дмитрий Андреевич?

– Чего зря?

– Резинку жевал. Вы ведь запахов не чувствуете, и вам все равно, как от меня пахнет.

– Абсолютно. Меня другое интересует: можно ли как-нибудь без поездки в ваш отдел? Прямо тут все решить.

– Вы так боитесь поехать в отдел, Дмитрий Андреевич? Почему?

– Да просто слишком много дел. Пять операций на сегодня назначено. Пять! – Я показал растопыренную пятерню. – Вы представляете, что это такое? Все операции плановые, больные ждут их уже давно, готовятся. Томятся, мучаются, нервничают. Они прошли предварительное обследование, а это, скажу я вам, тоже не подарок. Всем им сделано по две клизмы вчера вечером и сегодня утром. Все они не ели почти сутки. Если я поеду с вами сейчас, операции будут отменены, вы это понимаете? А завтра – три плановых операции, и это значит, что из сегодняшних непрооперированных я смогу взять завтра только двоих. А остальных придется раскидать до конца недели, и все это время они опять-таки будут нервничать и терять годы жизни. Да что вам говорить, у вас у самих работа – не сахар, я знаю отлично, у меня хватает друзей в милиции. Я совершенно не понимаю, зачем тащить меня на допрос с самого утра! Этот ваш Валяев – он, извините, тупой какой-то, не понимает, с кем имеет дело. Но вы, мне кажется, не такой…

Я резко замолчал. Меня, как всегда, понесло – начал говорить красиво и горячо, еще и комплимент попытался отвесить. Хватит, нужно знать меру. Убедительная речь не должна перетекать в подобие застольного разговора, когда люди, еще час назад ненавидевшие друг друга, после поллитры на душу населения начинают объяснять, как они друг друга любят.

Вовремя я прервался, потому что Мозжухин раскусил меня в два счета. Он улыбнулся, покачал головой и сказал:

– А ведь врете вы, Дмитрий Андреевич. Вы достаточно умелый врун – я видел это, когда мы приезжали в больницу с Житником, и вы талантливо глаголили перед камерой. Врете не из корысти, следует это отметить, а из любви к ближним. Но это не делает вашу эмоциональную, и, я бы даже сказал, артистическую речь более правдивой. Вы не просто выгораживаете девушку, которую любите, но страстно мечтаете, чтобы мы, чужеродные для больницы элементы, поскорее ушли и оставили вас в покое. Так ведь?

– Допустим, так, – холодно согласился я. – Что вытекает из этого?

– Хотите немножко информации? Мне кажется, что вы из тех людей, которые хотят все знать.

– Информации о чем?

– О ком, – уточнил Мозжухин. – О вашей Жене, разумеется. О Евгении Нештаковой – красивой девочке-подлизе.

– Хочу.

Слово вывалилось из меня тяжелым булыжником, как я ни пытался его сдержать. Я и вправду очень хотел знать. Слишком хотел.

– И при этом не поехать в наш отдел?

– Именно так.

– Понятно… – Мозжухин потянулся было за сигаретой, но вдруг передумал – вероятно, из показного уважения к тому, что я не курю. – Ладно, попробуем обойтись без поездки к нам. Но вы должны понимать, что в любом случае вы должны оказать нам определенное содействие.

– В чем? В поимке Жени?

– А вы против этого?

– Конечно, против. А вы как думали?

– А если мы пойдем вам навстречу, то будете с нами сотрудничать?

– В каком смысле – навстречу?

– Очень просто: мы отдадим вам Евгению, не тронем ее. Слава богу, она не такой отпетый жулик, как некоторые ее приятели-фрагранты. А вы, Дмитрий Андреевич, отдадите нам прочих подлиз. Они интересуют нас куда больше, чем Нештакова.

– И как же я их вам отдам? Я представления не имею, кто они такие и где их искать.

– Думаю, скоро узнаете.

– А я так не думаю.

– Опять вы за свое, Дмитрий! Какая разница, что вы думаете? Важно сейчас только одно: согласны вы с моим предложением или нет?

– И что будет, если соглашусь?

– Когда вы узнаете место пребывания какого-нибудь из подлиз, немедленно позвоните нам и сообщите.

– А если не позвоню и не сообщу? Арестуете меня?

– Арестовать вас мы не имеем не малейшего права, да и желания такого нет. Но тогда пострадает Женя. Вы же этого не хотите?

Я озадаченно почесал в затылке. То, что мне предлагали, звучало соблазнительно: заложу какого-нибудь подлизу – и все, от Женьки отвяжутся. Конечно, это похоже на предательство. Но с другой стороны, какое это предательство? К подлизам, в отличие от Жени, я не испытывал никакой симпатии. Чего мне их жалеть? Если они преступники, так пусть получают по заслугам.

Снова вспомнились слова Жени: «Если тебе предложат сотрудничество – соглашайся! Только чтобы тебя отпустили!» Словно индульгенция, выписанная на совершение греха.

– Я согласен, – сказал я. – Но вы точно не тронете Женю? Как это у вас получится? Может быть, на нее уже заведено уголовное дело?

– Получится. Мы много чего умеем, и к информаторам нашим относимся с пониманием, платим им за сотрудничество добром.

– Каким добром? Деньгами?

– Как правило – нет. – Мозжухин усмехнулся. – А вы и денег за это хотите?

– Нет, что вы, просто интересуюсь.

– Ну что, по рукам?

– По рукам.

Я перегнулся через стол, Мозжухин привстал с кресла. Мы произвели короткое, но энергичное рукопожатие.

– Никаких бумажек подписывать не надо? – спросил я.

– Ничего не надо. Верим на слово.

– Точно верите?

– А куда деваться? У нас что, другой выход есть? Поверьте, Дмитрий Андреевич, работенка – врагу не пожелаешь. Бегаешь за жуликами день и ночь с высунутым языком, а берешь их, и никаких внятных улик. И через пару дней они снова на свободе.

– А вы ничего, Степан Викторович, – признался я, – нормальный интеллигентный человек. Вы представлялись мне куда более страшным.

– Небось со слов Жени? – Мозжухин покачал головой. – Представляю, что она вам наговорила.

– Она сказала, что чистильщики охотятся на подлиз. Хватают их, волокут в свой отдел и там убивают. И что организатором этого беспредела является не кто иной, как наш мэр Житник.

– Боже помилуй, какая чушь! – Мозжухин воздел руки к небу. – Кто их убивает? Как такое вообще возможно в цивилизованном обществе? Сейчас, слава богу, не тридцать седьмой год! Просто мы пытаемся контролировать действия фрагрантов, чтобы они не распоясывались. Может быть, вы знаете о том, что в советское время экстрасенсы – настоящие, конечно, а не шарлатаны, – давали расписку, что не будут пользоваться своими уникальными способностями для противоправных дел. И не пользовались. А если нарушали закон, то попадали под суд. Подлизы, насколько вы понимаете, куда круче экстрасенсов. И беседы с ними проведены, неоднократные, и подписки взяты о предупреждении об уголовной ответственности. И все равно подлизы занимаются незаконными делами. Они видите ли, считают себя высшей кастой, стоящей над законом, а нас, правоохранительные органы – душителями их прав и свобод. Но если разобраться, суть их деяний проста – проституция и мошенничество. Больше они ничего толком не умеют, да и зачем им что-то уметь, если у них такие своеобразные… э… таланты.

– Женя говорила, что она – менеджер по сбыту, что занимается бизнесом.

– Каким бизнесом?

– Да разве от нее что-то узнаешь? Слова лишнего не скажет, сплошные секреты.

– А потому и не говорит, что не хочет признаваться в своей истинной деятельности. Да, у подлиз есть бизнес, но он сплошь теневой и нечистоплотный. Они умелые посредники в перепродаже всего, чего угодно, только вот налогов почему-то не платят. И заявления о мошенничестве поступают на них постоянно.

– Есть тут одна проблема, Степан Викторович, – сказал я. – Женя очень боится вас, людей из УВД. Боится смертельно, и всерьез утверждает, что подлиз убивают. И, знаете, ее страхи выглядят совершенно искренними. Мне кажется, что я неплохо разбираюсь в людях, в том числе и их эмоциях.

– Скорее всего, так оно и есть – боится она всерьез. – Во взгляде Степана Викторовича появилось неожиданное сочувствие. – К сожалению, должен сказать, что подлизы – не совсем… э… нормальные люди. По-медицински это называется манией преследования. – Он постучал пальцем по лбу. – Они, конечно, не шизофреники, никак нет, но вот психопаты – точно. По-своему несчастные люди.

– Откуда фрагранты вообще взялись?

– Даже не знаю, как вам сказать… – Мозжухин замялся. – В общем-то, эти сведения засекречены.

– Ага, понятно, – догадался я. – Подлизы по сути своей – мутанты. Наверняка они являются жертвами каких-нибудь военных экспериментов, проводившихся лет пятнадцать назад.

– Военные не имеют к подлизам никакого отношения.

– Почему же тогда все так засекречено? И почему о фрагрантах не знает никто в мире? Такой феномен давно должен был выплыть на поверхность. Нет, тут все-таки что-то военное. Не лукавьте, Степан Викторович, давайте играть честно. Вы обещали мне информацию.

– Играть? – Мозжухин хохотнул. – Нравитесь вы мне, Дмитрий Андреевич, своей наивностью. Играть, это ж надо! Какие тут игры… Ладно, раз обещал, то приоткрою вам краешек завесы. Да, подлизы – своего рода жертвы обстоятельств. Всем им в свое время был введен специальный препарат, именно он вызвал те мутации, которыми они так ловко пользуются. Но это не имеет отношения к военным экспериментам, как вы изволили выразиться. Знаете что такое нелегальное использование неапробированных медицинских препаратов?