Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

– Так-так-так!.. Смотрю, она и впрямь произвела на вас впечатление.

Весь путь от населенных прустовскими призраками коридоров «Ритца» до хлипкого крысятника моего отеля (близ Северного вокзала) я проделал пешком. Настроение было приподнятое – наконец-то я больше не экспат-страдалец, не бессмысленный неудачник, а человек с целью в жизни, даже с миссией. В голове у меня, словно у какого-нибудь начинающего скаута перед первым походом с ночевкой, крутились мысли о приготовлениях. Во-первых, нужна одежда: рубашки, туфли, несколько приличных костюмов, ибо под ярким солнцем ни один предмет моего гардероба не выдержит никакой критики; во-вторых, оружие (завтра же куплю револьвер 38-го калибра и начну тренироваться в тире). Я шел быстро, но не из-за фирменной парижской сырости, продирающей до костей, – нет, мне хотелось как следует вымотаться и заснуть крепким сном без сновидений, как только голова коснется подушки. Так оно и произошло.

И все же сны я видел. Хорошо понимаю, почему психоаналитики дерут с пациентов такие деньги – кому в здравом уме захочется слушать невыносимо скучные россказни чужих людей о своих снах? Я все же рискну и расскажу, ибо через некоторое время сон мой сбылся до мельчайших подробностей. Сперва ничего не происходило, картинка с видом морского побережья – эдакий пейзаж Будена – не двигалась. На просторном пляже у аквамариновой воды неподвижные силуэты: мужчина, женщина, собака, мальчик. На женщине длинное платье из тонкой тафты – морской бриз слегка теребит подол; в руке она держит зеленый зонтик от солнца. На мужчине соломенная шляпа-канотье, на ребенке – матросский костюмчик. Наконец картинка крупным планом: женщина под зонтом – это Кейт Макклауд. А мужчина, который хочет взять ее за руку, – я сам. Вдруг мальчик хватает палку и бросает в волны; собака бежит ее доставать, а потом долго отряхивается, и в воздухе сверкают кристаллы морской воды.

Часть третья. Ужин в ресторане «Берег Басков»

Подслушано в ковбойском баре Росвелла, Нью-Мексико…

Первый ковбой. Здорово, Джед! Как делишки? Как себя чувствуешь?

Второй ковбой. Отлично! Лучше не бывает! Утром даже дрочить не пришлось, чтоб запустить сердечко.

– Carissimo![59] – воскликнула Айна. – Тебя-то мне и надо. Чуть не пришлось обедать одной, представляешь? Герцогиня в последний момент меня продинамила.

– Черная или Белая? – уточнил я.

– Белая, – ответила она, разворачивая меня к тротуару.

Белая Герцогиня – это Уоллис Виндзор, а Черная (как зовут ее друзья) – Перла Апфельдорф, бразильская жена южноафриканского бриллиантового магната, известного своими откровенно расистскими взглядами. Что же касается моей сведущей собеседницы, то была подлинная леди, во всех смыслах Женщина с большой буквы – леди Айна Кулбирт, американка, вышедшая замуж за владельца химических заводов из Великобритании. Высокая, выше большинства мужчин, веселая и бойкая бабенка, родившаяся и выросшая на ранчо в Монтане.

– Второй раз отменяет встречу! – пожаловалась Айна Кулбирт. – Якобы у нее крапивница. Или у герцога? Словом, у кого-то из них. Ладно, не важно. У меня забронирован столик в «Береге Басков». Пообедаем? Мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. И боже, какое счастье, что мне попался ты, Джонси!

«Берег Басков» расположился на Восточной Пятьдесят пятой улице, прямо напротив гостиницы «Сент-Реджис». В том же здании раньше находился «Павильон», основанный в 1940 году почтенным ресторатором Анри Суле. Месье Суле забросил свое детище из-за вражды с владельцем здания, покойным президентом «Коламбия пикчерз», похабным голливудским бандюганом по имени Гарри Кон (однажды тот прослышал, что Сэмми Дэвис-младший встречается с его белокурой звездой Ким Новак, и нанял киллера, чтобы тот позвонил Дэвису и сказал: «Слушай, Сэмбо, одного глаза у тебя уже нет. Хочешь остаться без второго?» На следующий день Дэвис женился на чернокожей хористке из Лас-Вегаса). Как и «Берег Басков», «Павильон» состоял из небольшой входной зоны, слева от которой располагался бар, а прямо, за высокой аркой, – просторный обеденный зал с мебелью, обитой красным плюшем. Бар и главный зал образовывали Гебриды, своего рода Эльбу, на которую Суле ссылал второсортную публику. Излюбленные клиенты, коих хозяин ресторана отбирал с неизменным snobbisme[60], ужинали в заставленной банкетками входной зоне – так было заведено во всех нью-йоркских элитных ресторанах – «Лафайетте», «Колонии», «Каравелле», «Лягушке». Столики для привилегированной публики стоят чуть ли не у самого входа, там жуткий сквозняк и ни о каком уединении говорить не приходится, но почему-то сам факт попадания (или непопадания) за такой столик становится в жизни светского карьериста подлинным моментом истины. Гарри Кона в «Павильоне» не уважали. Суле было плевать, что он голливудский воротила, а самое главное – владелец здания. Суле видел в нем обыкновенного торгаша (кем тот и был), нацепившего дорогой пиджак с подбитыми плечами, и неизменно сажал его в самом дальнем углу обеденного зала. Кон рвал и метал, матерился, снова и снова задирал арендную плату. В конце концов Суле не выдержал и переехал в куда более помпезные помещения «Ритц-тауэра». Однако не успел он там как следует обжиться, Гарри Кон внезапно отбросил коньки (когда журналист спросил Джерри Уолда, почему тот пришел на похороны, Джерри ответил: «Просто хотел убедиться, что гад подох»), и Суле, всегда с ностальгией вспоминавший родные пенаты, арендовал здание у новых владельцев. Второе его детище – по сути, тот же «Павильон», только еще более «не для всех» – получило название «Берег Басков».

Леди Айну, разумеется, усаживали за правильный столик – четвертый слева от входа. Причем ее встречал месье Суле собственной персоной – всегда отрешенный, розовый и лоснящийся, как марципановая свинка.

– Леди Кулбирт, – пробормотал он, окидывая свои владения придирчивым взглядом в поисках несвежей розы или нерасторопного официанта. – Леди Кулбирт… м-м… хорошо, хорошо… И лорд Кулбирт?… эм-м… Сегодня к безалкогольному меню у нас превосходное седло барашка…

Она бросила на меня мимолетный вопросительный взгляд и тут же сказала:

– Нам бы лучше алкогольное, а то обслужат слишком быстро. Несите что-нибудь мудреное, что будет готовиться целую вечность, а мы тем временем успеем надраться и побуянить. Например, суфле «Фюрстенберг». Сможете приготовить, месье Суле?

Хозяин ресторана цокнул – во-первых, он не любил, когда посетители притупляли вкусовые рецепторы алкоголем, а во-вторых:

– «Фюрстенберг» – это же наказание для повара! Сущее безобразие!

Должен сказать, что это еще и очень вкусно: в сырно-шпинатную пенку особым образом выпускают яйца-пашот, так что при контакте с вилкой суфле немедленно заливают теплые реки яичного желтка.

– Как раз безобразия мне и не хватает! – заявила Айна, и хозяин ресторана, едва тронув потный лоб краешком носового платка, сдался.

Потом Айна передумала пить коктейли.

– Давай отметим нашу встречу как положено!

Она заказала сомелье бутылочку «Кристал Редерер». Есть две марки шампанского, перед которыми не устоит даже человек, шампанского не пьющий (как, например, я): «Дом Периньон» и еще более восхитительный «Кристал». В бутылке из природно-окрашенного хрусталя заключен бледный огонь, ледяное пламя, столь колючее и сухое, что при проглатывании оно, кажется, мгновенно испаряется, сгорает на языке дотла, превращаясь в сладкий влажный прах.

– Увы, – сказала Айна, – у шампанского есть один серьезный недостаток: если регулярно хлестать его вместо воды, в желудке оседает какая-то кислота и изо рта начинает жутко вонять. Это неизлечимо, правда! Помнишь, как разило от бедного Артуро, царствие ему небесное? И Коул обожал шампанское. Боже, как я скучаю по Коулу, хоть он на старости лет и тронулся умом… Я тебе рассказывала историю про Коула и жеребца-сомелье? Забыла, где он работал… Точно не здесь и не в «Павильоне»… Может, в «Колонии»? Странно, я так хорошо его помню – жгучий итальянец, подтянутый, смуглый, с лоснящимися волосами и безумно сексапильным подбородком, а вот где он работал – запамятовала. Приехал он с юга Италии, за что его прозвали Дикси, и сразу умудрился обрюхатить Тедди Уайтстоун. Билл Уайтстоун самолично сделал ей аборт, решив, что ребенок его. Может, так оно и было… Все равно, если хочешь знать мое мнение, это как-то противоестественно: чтобы врач делал аборт собственной жене. Тедди Уайтстоун была не одна такая: за Дикси целая очередь девиц выстроилась, и все строчили ему любовные записочки. Коул подошел к делу творчески: пригласил Дикси к себе домой под предлогом, что ему якобы нужен совет по устройству нового винного погреба. Это Коулу-то! Да он знал о вине столько, что итальяшке и не снилось! В общем, сели они на диванчик – очаровательный замшевый диван, созданный по специальному заказу Билли Болдуином, – непринужденно о чем-то заговорили, и вдруг Коул поцеловал Дикси в щеку! Тот улыбнулся и говорит: «Это будет стоить вам пятьсот долларов, мистер Портер». Коул только засмеялся и положил руку ему на бедро. «А это будет стоить вам тысячу долларов, мистер Портер». Сообразив, что кусок пиццы не шутит, Коул расстегнул ему ширинку, достал прибор, потряс его и спросил: «Ну а это сколько стоит?» Дикси ответил: «Две тысячи долларов». Тогда Коул выписал чек и вручил его итальяшке со словами: «Мисс Отис очень сожалеет, но сегодня она не может с нами отужинать. А теперь убирайся вон».

«Кристал» разлили по бокалам, и Айна тут же сняла пробу.

– Плохо охладили. Но а-а-ах! – Еще глоток. – Как я скучаю по Коулу! И по Говарду Стерджису. Даже по Папе – все-таки он написал про меня в «Зеленых холмах Африки». И по дяде Уилли. На прошлой неделе в Лондоне я была на вечеринке у Дрю Хайнц, и меня посадили рядом с принцессой Маргарет. Матушка у нее прелесть, зато остальная семейка!.. Хотя, глядишь, из принца Чарльза еще выйдет толк. Но в целом все эти августейшие особы считают, что люди делятся на три категории: цветные, белые и королевская семья. В общем, я там чуть не заснула, принцесса – жуткая зануда, и вдруг она ни с того ни с сего как скажет: «Все-таки я поняла, что не люблю голубых!» Реплика весьма неожиданная – чья бы корова мычала! Помнишь шуточку про то, кому какой матрос нравится? Я, значит, опускаю глаза а-ля Джейн Остин и отвечаю: «Боюсь, мадам, в таком случае вас ждет очень одинокая старость». Видел бы ты ее лицо!.. Я думала, она меня превратит в тыкву.

Леди Кулбирт вещала в нехарактерной для себя манере, сварливо и сбивчиво, будто сломя голову убегала от необходимости признания, которое и хотела, и не хотела сделать. Мысленно я пустился бродить по залу. За столиком наискосок от нашего сидели две женщины, с которыми я познакомился минувшим летом в Саутгемптоне. Хотя встреча была ничем не примечательная, я все же думал, что они меня узнают – Глория Вандербильт ди Чикко Стоковски Люмет Купер и ее подруга детства Кэрол Маркус Сароян Сароян (за Уильяма она выходила дважды!) Маттау. Им было за тридцать, но обе выглядели так, словно еще совсем недавно ловили воздушные шарики в клубе «Аист».

– Что можно сказать женщине, – спросила миссис Маттау у миссис Купер, – которая потеряла хорошего любовника, весит двести фунтов[61] и вот-вот заработает себе нервный срыв? Она уже месяц не вылезает из постели! И белье, похоже, не меняет. Послушай, что сказала я: «Морин, со мной и похуже истории случались. Помню, было время, когда я воровала снотворное из чужих аптечек – хотела набрать побольше пилюль и отравиться. По уши увязла в долгах…»

– Милая, – обомлела миссис Купер, – почему же ты не пришла ко мне?!

– Потому что ты богатая. Куда проще брать в долг у бедных.

– Милая…

Миссис Маттау продолжала:

– Так вот, я ей говорю: «Ты знаешь, что я сделала, Морин? Хотя у меня не было ни цента за душой, я завела себе камеристку. Тут же откуда-то появились деньги, я стала иначе выглядеть и одеваться, почувствовала себя ухоженной и нужной. Так что на твоем месте, Морин, я бы влезла в долги и наняла какую-нибудь очень дорогую девицу, которая будет набирать тебе ванну и заправлять постель». Кстати, ты была на вечеринке у Логанов?

– Заехала на часок.

– Ну и как?

– Для тех, кто никогда не бывал на вечеринках, – великолепно.

– Я тоже хотела пойти, но ты же знаешь Уолтера. В жизни не думала, что выйду замуж за актера. Ладно замуж, но чтобы по любви?! И вот, пожалуйста, сколько лет я с Уолтером и до сих пор превращаюсь в фурию, стоит ему заглядеться на какую-нибудь вертихвостку. Ты видела эту новенькую шведскую потаскуху, Карен как-бишь-ее?

– Которая снялась в очередном шпионском фильме?

– Да-да. Смазливая такая. Когда ее фотографируют по титьки – просто богиня. А ноги у нее как столбы. Просто слоновьи ноги! Раз мы с ней пересеклись у Уидмарксов, она без конца строила глазки моему Уолтеру и мычала что-то нечленораздельное… Терпела я, терпела, а как услышала его вопрос: «Сколько вам лет, Карен?» – так и ляпнула: «Господи, Уолтер, это же просто: отруби ей ноги и посчитай годовые кольца!»

– Да ты что, Кэрол?! Прямо так и сказала?

– За мной не заржавеет, ты ведь знаешь.

– Она тебя слышала?

– Я очень удивлюсь, если нет.

Миссис Маттау извлекла из сумочки гребень и принялась расчесывать свои длинные и белые, как у альбиноски, волосы – еще один пережиток давней поры ее светского дебюта. Тогда, во время Второй мировой, она с compères[62] – Глорией, Деточкой, Уной и Джинкс – устраивались на мягких диванах «Эль Морокко» и без устали чесали свои локоны в стиле Вероники Лейк.

– Утром я получила письмо от Уны, – сказала миссис Маттау.

– Я тоже, – кивнула миссис Купер.

– Тогда ты уже знаешь, что они опять ждут ребенка.

– Я догадывалась. У меня прямо нюх на такие вещи.

– Повезло этому мерзавцу Чарли! – воскликнула миссис Маттау.

– Конечно, Уна способна осчастливить любого мужчину.

– Чушь. Уне только гениев подавай. До встречи с Чаплином она хотела выйти замуж за Орсона Уэллса… а ей тогда и семнадцати не было! Именно Орсон познакомил ее с Чарли, сказав: «Я знаю, кто тебе нужен! Он богат, он гений, и ему как нельзя лучше подойдет такая славная прилежная дочурка».

Миссис Купер задумалась.

– Если бы Уна не вышла за Чарли, я бы, наверное, не вышла за Леопольда.

– Если бы Уна не вышла за Чарли, а ты бы не вышла за Леопольда, я бы не вышла за Билла Сарояна. Дважды.

Обе засмеялись – озорной, великолепно исполненный дуэт. Хотя внешне они мало походили друг на друга (миссис Маттау была ослепительно белокурая и пушистая, как гардения, даже белее Джин Харлоу, а миссис Купер – с глазами цвета бренди и ямочками на щеках – излучала темное сияние, особенно заметное в те моменты, когда на ее пухлых негритянских губах сверкала улыбка), любой бы заметил, что они одного поля ягоды – очаровательно безмозглые авантюристки.

Миссис Маттау вдруг спросила:

– А помнишь Сэлинджера?

– Сэлинджера?..

– Который написал «Хорошо ловится рыбка-бананка».

– «Фрэнни и Зуи».

– А-ха. Помнишь его или нет?

Миссис Купер задумалась, надула губки – нет, она не помнила.

– Мы тогда еще учились в «Брэрли», Уна даже с Орсоном не успела познакомиться. У нее появился таинственный воздыхатель, молодой еврейский юноша с Парк-авеню, Джерри Сэлинджер. Он мечтал быть писателем и слал ей из армии длинные десятистраничные письма – такие любовные эссе, очень милые, проникновенные. Такие нежные, что даже чересчур. Уна мне их зачитывала и спросила однажды, что я о нем думаю. «Наверное, он плакса», – говорю. Тогда она уточнила, что ее интересует другое – гениален он, талантлив или попросту глуп? «И талантлив, и глуп», – сказала я. А потом, много лет спустя я прочитала «Над пропастью во ржи» и поняла, что это тот самый Джерри… Но осталась при своем мнении.

– Не знаю ни одной странной истории о Сэлинджере, – заявила миссис Купер.

– А я только странное и знаю. По крайней мере, он не заурядный еврейский юноша с Парк-авеню, это точно.

– А, вспомнила – не совсем про него, а про его приятеля, который гостил у него в Нью-Гемпшире. Он ведь там живет? В какой-то глухомани, на ферме, да? В общем, был февраль, жуткий мороз. Однажды утром приятель Сэлинджера вдруг пропал. Ни в спальне, ни в других комнатах его не оказалось. В конце концов парня нашли в лесной чаще – лежал прямо в снегу, закутанный в одеяло и с пустой бутылкой виски в руке. Он покончил с собой: сидел в снегу и пил виски до тех пор, пока не уснул и не замерз до смерти.

Через некоторое время миссис Маттау проронила:

– Да уж, действительно странная история. Наверное, ему было хорошо – внутри горячо от виски, а снаружи ясная морозная ночь… Почему он так поступил?

– Подробностей не знаю, – ответила миссис Купер.

Тут у их столика остановился выходивший из ресторана напыщенный, чернявый, лысеющий господин, чем-то похожий на Чаплина. Посмотрев на миссис Купер заинтересованно, весело и немного свирепо, он наконец поздоровался:

– Здравствуй, Глория.

Она улыбнулась.

– Привет, милый.

Ее веки слегка затрепетали от судорожных попыток припомнить, кто это такой, но тут он обратился к ее подруге:

– Привет, Кэрол. Как ты, куколка?

Та, конечно, сразу его узнала.

– Привет-привет. Все еще живешь в Испании?

Господин кивнул, потом вновь перевел взгляд на миссис Купер.

– Глория, ты прекрасна, как никогда. Стала еще краше. Увидимся…

Он помахал и вышел.

Миссис Купер проводила его хмурым взглядом.

Наконец миссис Маттау не выдержала:

– Ты его не узнала?!

– Н-нет.

– Ох, что с нами делает жизнь!.. Правда, это так грустно. Ты совсем-совсем, ни капельки его не узнала?

– Лицо смутно знакомое… будто мы с ним виделись в прошлой жизни. Или во сне.

– Ну уж нет, не во сне!

– Кэрол, прекрати. Кто он такой?

– Когда-то ты была о нем очень высокого мнения. Стряпала для него, носки ему стирала… – Миссис Купер распахнула глаза. – А пока он служил, ездила с ним по гарнизонам, жила в нищете, ютилась в комнатах с жуткой мебелью…

– Нет!

– Да.

– Нет.

– Да, Глория. Это был твой первый муж.

– Неужели… Пэт ди Чикко?!

– Ах, голубушка, давай не будем об этом. В конце концов, ты его больше двадцати лет не видела. Ты была ребенком. Постой, это же Джеки Кеннеди! – внезапно сменила тему миссис Маттау.

Тут и моя спутница, леди Айна, опомнилась:

– В этих очках я совсем слепая… Не миссис ли Кеннеди только что вошла в ресторан? С сестрой, да?

Да, это были они; сестру я узнал, потому что она училась вместе с Кейт Макклауд, а мы с Кейт однажды побывали на яхте Эбнера Дастина во время Севильской апрельской ярмарки, где Ли с нами пообедала, после чего мы все отправились кататься на водных лыжах. Я потом часто ее вспоминал: безупречное, золотисто-смуглое, сверкающее тело девушки в белом купальнике, мягкое шипение белых лыж по водной глади, золотисто-каштановые волосы, взмывающие за ее спиной на крутых виражах. Словом, мне было очень приятно вновь повидать Ли. Та поздоровалась с леди Айной:

– А я, между прочим, летела с тобой в одном самолете из Лондона! Но не решилась потревожить твой сон, ты так мило спала, – а потом приметила и меня: – Ух ты, привет, Джонси! – воскликнула она теплым сипловатым голосом, от которого ее тело как будто слегка вибрировало. – Солнечный ожог сошел? Я ведь предупреждала!