Советистан. Одиссея по Центральной Азии: Туркмени- стан, Казахстан, Таджикистан, Киргизстан и Узбекистан глазами норвежского антрополога

Ее рассказ не особо что-либо нам прояснил, но мы отказались от всяческих попыток что-то понять о семейных взаимоотношениях и историях замужества.

– А вы хотели бы снова выйти замуж?

– О, да! – услышали мы восклицание Нарсимох из амбара. Ее голос почти заглушался энергичным коровьим ревом.

На следующее утро мне разрешили встретиться с женой Саидмурода, Умримох. Когда мы с Мукимом зашли с ней побеседовать, она сидела на насыпи рядом с кухней и пила чай, окруженная со всех сторон детьми подруги и своими собственными.

– Ох-ох-ох, как все сложно, как все сложно в Ягнобе! – воскликнула она с легким смешком, когда я поинтересовалась о ее жизни в долине.

У нее был легкий, девичий голос, живые глаза и улыбка, освещавшая все лицо. Она кормила грудью младшую дочь, которой можно было дать около года. Рядом с ними сидел счастливый мальчик лет трех-четырех, весь в соплях. Умримох родилась в Зафарабаде в 1972 г., а в возрасте 16 лет вышла замуж за Саидмурода. Теперь ей стукнуло сорок один.

– У нас нет ни одной приличной печки, обогреваемся навозом. Чувствуете, как воняет? – рассмеялась Умримох. – Посмотрите мою одежду, какая грязная! – Она поднялась, демонстрируя свое заношенное по краям, полинявшее от грязи, ветхое цветастое ситцевое платье.

– Может, вам было бы лучше вернуться в Зафарабад? – спросила я.

Муким перевел.

– Жизнь в Зафарабаде, конечно, лучше чем здесь, – ответила она. – Но у меня нет денег. Для нас там также и работы нет. Я ведь безграмотная, едва умею читать и писать. Нам здесь лучше.

Она положила младшую дочку на пол. Счастливый сопливый мальчик тут же воспользовался возможностью, чтобы вскарабкаться к ней на колени. Обнаружив открытый доступ к груди, привычно приложился и стал сосать.

– Я хочу, чтобы мои дети получили образование, – внезапно очень серьезно сказала Умримох. – Двух старших сыновей мы отправили в школу-интернат в райцентр Айни, но через год они вернулись. Мы пытались заставить их поехать обратно, но они отказались. Сказали, что лучше в реку бросятся, чем вернутся в школу. – Она вздохнула. – Говорят, что в интернате их плохо кормят. Студенты нередко ложатся спать голодными, им дают плохой хлеб… Надеюсь, скоро у нас будет своя школа. Строительство здания почти закончено, школа будет недалеко от дороги. Вы ведь видели ее, когда шли сюда?

Мы кивнули.

– К сожалению, здание построено некачественно. Большая часть денег куда-то пропала, поэтому инженеру пришлось закупать дешевые кирпичи и полы такого низкого качества, что, боюсь, они не выдержат наши суровые, снежные зимы. Но самая большая проблема в том, что у нас нет учителей. Кому охота работать учителем здесь, в этой уединенной долине?

Когда мы упомянули о двух женщинах, с которыми встретились в амбаре накануне вечером, Умримох с подругой значительно оживились:

– Нарсимох сама родом из богатой семьи из Пскона, но жених был бедным, – сообщила подруга. – Она любила своего мужа, но не могла поладить с его семьей, чувствуя себя неважно в бедном кишлаке. Для нее все это было слишком тяжело. Его семья приехала сюда за ней, но следовать за ними она отказалась.

Отношения между Бибинасаб и второй женой не были столь радужными, как попыталась представить их сама Бибинасаб.

– Бибинасаб была чрезвычайно ревнивой, они даже дрались! – воскликнула Умримох. – Новая жена была и красивей, и сильней, чем она. В конце концов Бибинасаб не выдержала и вернулась в дом своего отца. После ее ухода муж выполнил все ее требования, предоставив развод ей и своей новой жене.

– Нет, конечно, она не принимала никаких противозачаточных, да и где бы она их здесь взяла? Я бы и сама не против чего-нибудь попринимать, – добавила подруга, указывая на малышку с короткими вьющимися волосами. – Это мой седьмой ребенок. Я ее не хотела. Я принимала лекарства, настойки из трав и все возможное, чтобы не иметь больше детей, но она все равно случилась. От наших мужчин не улизнешь.

– А как насчет беременности и родов? – поинтересовалась я. – Правда, что вы сами со всем справляетесь?

– В прошлом году, когда это случилось, я была на уборке урожая, – начала свой рассказ Умримох. – Внезапно почувствовала боль в животе. Вернувшись домой, родила дочь. Все произошло так быстро, что те, кто собирался приехать из кишлака, чтобы мне помочь, даже не успели доехать. Мой муж не поверил мне и кричал, что я должна вернуться ему помогать.

– После родов нам разрешают денек отдохнуть, – сказала подруга. – А потом снова за работу. Над ленивыми, теми, кто не хочет работать, все остальные женщины смеются.

– Если ребенок появляется на свет мертвым или умирает во младенчестве, мы его оплакиваем, – сказала Умримох. – Но недолго, ведь жизнь должна идти своим чередом, но мы все равно оплакиваем, и это нам помогает.

К нам подошел мальчик и сел рядом.

– Это Ражабал, мой второй сын, – улыбнулась Умримох. – Ему 14 лет.

Он был настолько маленький и хрупкий, что на вид ему нельзя было дать больше восьми.

– Кем ты станешь, когда вырастешь? – спросила я. – Врачом или учителем, а может, футболистом?

– Через два года я женюсь, – ответил он совершенно серьезно.

– Я хочу, чтобы он учился, но он думает только о том, что возьмет себе жену и станет держать коров, – пожаловалась мать.

– А ты уже и жену себе подыскал?

– Пока нет, – все с той же серьезностью ответил мальчик. – Но уже подыскиваю. Я хочу себе чистую жену, самую лучшую. Возможно, из Зафарабада или Душанбе.

– Каждый раз, когда к нам приезжают гости из города, он присматривается к девочкам. Она должна быть ох какой чистюлей, не то что эти деревенские девочки, у которых под ногтями коровий навоз! – поддразнила его мать.

Умримох с подругой от души расхохотались, но мальчик даже и бровью не повел.

Возвращались мы все той же дорогой, какой пришли сюда, мимо экскаватора, мимо недостроенного школьного здания, минуя кишлак, где жил старик с лисьей улыбкой. На этот раз мы остановились переночевать в деревне на другой стороне реки с видом на Бидеф, куда не доносились ритмы диско. А в последний день, пройдя через развалины заброшенного кишлака над гребнем холма, мы спустились вниз к плодородной деревне, где жил учитель географии. Там нас уже дожидался молчаливый шофер, который повез нас назад по ухабистой грунтовой дороге через апокалиптический туннель обратно в Душанбе, где в вечернем бризе лениво развевался гигантский флаг. Я смотрела на проносившиеся по главной улице сумасшедшие «мерседесы» и «BMW», широкие тротуары, пустую библиотеку, огромный президентский дворец. Было такое чувство, будто я в течение многих месяцев, а может быть, и лет находилась где-то далеко, вне времени. А может, это был просто сон?

Надев на себя белую свежевыглаженную ночную рубашку и забравшись в замечательное устройство, именуемое постелью, я вдруг заметила, что моя кожа сплошь покрыта сотнями крошечных красных точек.

Большой привет из Ягнобской долины.

Значит, все это происходило на самом деле.

Печальная официантка

Хотя Кургантеп – четвертый по величине город Таджикистана, его даже нет в путеводителе. Обязательный для всех советских городов историко-этнографический областной музей, а заодно и красовавшийся на кольцевом повороте памятник первому таджикскому трактору – основные городские достопримечательности. Кроме них, полюбоваться здесь больше нечем.

Пару раз пройдя вверх-вниз по главной улице, я обнаружила кафе «Карина». Я была в нем единственной посетительницей, оказавшись в помещении с безвкусным интерьером с плюшевыми диванами и огромным дискотечным шаром, направлявшим свет в лицо любому, пожелавшему здесь отобедать.

– Не часто у нас тут иностранцы! – бодро взглянула на меня официантка. Ее длинные до плеч волосы были окрашены в рыжий цвет, вся она была тоненькая и ухоженная, с лакированными ногтями и на высоких каблуках.

Через какое-то время она появилась, держа в руке чайник, а заодно и фотографию с тремя детьми. Старшая выглядела лет на 18; младшему было около четырех или пяти.

– Вы могли бы мне дать автограф? – спросила она, с надеждой взглянув на меня. – Взяв протянутую ручку, я написала на обороте свое имя. Она неистово поблагодарила.

Вместе с греческим салатом официантка подала мне свою трагическую историю жизни. Звали ее Света, ей было 37 лет. От первого брака у нее остались 18-летняя дочь и 12-летний сын. От второго брака был младший сынишка пяти лет. Когда Света была им беременна, ее муж поступил так же, как поступили бы на его месте многие таджикские мужчины: отправился в Россию на заработки. Из восьми миллионов населения Таджикистана приблизительно восемь миллионов какой-то период жизни проводят в России на заработках. Высылаемые ими домой деньги составляют половину валового внутреннего продукта Таджикистана. Ни одна другая страна в мире не зависит в такой степени от зарплаты рабочих-мигрантов, как Таджикистан.

– Первые несколько месяцев он звонил и посылал деньги, – рассказывала подсевшая ко мне за столик Света. – Примерно через шесть месяцев он сообщил, что работодатель его обманул. Сказал, что попытается найти другую работу. С тех пор от него не было никаких вестей.

Она печально улыбнулась, и я увидела, что во рту у нее не хватает двух передних зубов.

– Поначалу я действительно волновалась и делала все, что могла, чтобы его разыскать. Я связывалась с друзьями и знакомыми, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы. Я ведь даже не знаю, жив ли он вообще! Теперь я успокаиваю себя мыслью о том, что если захочет, то сам найдется. Он ведь знает, где я живу. После его исчезновения я не меняла SIM-карты, поэтому номер мобильного остался прежним. Сын знает своего отца только по фотографиям. Каждый раз, встречая незнакомого мужчину, он думает, что это его отец.

Света прекрасно говорила по-русски, без малейшего акцента. Оказалось, что и этому было свое объяснение: ее мать была русской. По молодости мать влюбилась в таджика и приняла ислам. Прожив несколько лет в России, молодожены переехали в Кургантеп, место рождения мужа, и построили здесь новую жизнь.

– Свои первые пять лет я провела в России, – поделилась со мной Света, зажигая тонкую сигарету. Голубое облачко дыма появилось в узкой полоске дневного света, проникавшего сквозь занавески. – Меня крестили, но я даже не знаю, являюсь ли на самом деле христианкой или мусульманкой. Я знаю всего понемножку, может, по половинке из каждой веры. За исключением первых пяти лет, я прожила в этих местах всю свою жизнь. Конечно, если не считать войны. Когда стало совсем плохо, я сбежала в Россию. Какое-то время жила в Москве. Там у них есть все! Газ, электричество… все необходимое.

– Почему же ты вернулась? – поинтересовалась я.

– Но ведь здесь остались мои дети! Я хотела быть с ними. Но мне также хотелось и путешествовать. – Она вздохнула. – Проблема в том, что у меня нет российского гражданства. Конечно, я могла бы его получить, но для этого нужно было бы поехать в Душанбе, а это занимает целых два часа и стоит денег. Все стоит денег. Мне зарплату не платят, дают только проценты от чаевых, на них долго не протянешь. У нас даже не каждый день посетители. Один раз сходить на рынок, одна сумка с продуктами, глядишь – вот и ушли денежки. – Она снова вздохнула. – Здесь нет жизни, Эрика. Я надеюсь, что мой старший сын уедет в Россию.

– А как насчет дочери? Она тоже хочет уехать в Россию?

– Она закончила школу, а теперь дома сидит с младшим, познакомилась с парнем, скоро поженятся.

Света понизила голос и заговорщицки перегнулась через стол.

– Наш президент думает только о себе. Он никогда ничего не делает для людей. Зимой нам включают электричество всего на несколько часов, и мы сидим при тусклом свете свечей и мерзнем. Газа тоже нет, горячая вода почти все время отсутствует. Моя квартира находится так высоко, что иногда даже воды в кране нет! Поэтому приходится спускаться в подвал, чтобы принести наверх полные ведра с холодной водой. Каждую зиму большое количество малышей и стариков замерзают до смерти. Это не назовешь достойной жизнью. Мы не живем, а выживаем. Когда у меня появляется свободное время, мы с подружками приходим сюда потанцевать – это помогает быстро позабыть все печали.

Извинившись, она закурила еще одну тоненькую сигаретку.

– Я закурила, когда пропал муж. Еще, бывает, немного выпиваю, но только совсем чуть-чуть. Все оставшиеся здесь русские уже превратились в алкоголиков. И женщины в том числе.

Большинство русских покинули страну во время гражданской войны в 1990-е годы. На сегодняшний день русские составляют менее одного процента населения, из-за чего Таджикистан превратился в страну с наименьшим количеством русских на всей территории бывшего Советского Союза. В то же время не сыскать другой такой страны, которая была бы более зависима от России, чем Таджикистан. Если российские власти введут визовый режим для таджикских трудовых мигрантов – а они угрожают это сделать каждый раз, когда президент Рахмон не пляшет под дудку России, – экономика страны постепенно разрушится.

Многие таджикские рабочие-мигранты находят себе жен в России. Это не мешает им исполнять супружеский долг и раз в год возвращаться в свою деревню, чтобы зачинать детей со своими таджикскими женами, а в придачу, перед возвращением обратно в Россию, награждать их венерическими заболеваниями. Однако, как правило, перерывы между визитами становятся все длиннее, равно как и перерывы между денежными переводами, пока наконец они не получают российское гражданство и не остаются там навсегда. Согласно закону суннизма, для расторжения брака мужчине достаточно трижды повторить слово «талак», что означает «развод», поэтому в последние годы немало таджикских женщин получили от своих находящихся в России мужей эсэмэски с таким содержанием: «Талак, талак, талак».

В 2011 г. Совет мусульман Таджикистана ввел запрет на объявление о разводе по мобильному телефону.

Вечером я вернулась в кафе «Карина». Его словно подменили. Сбившись в маленькие группки и большие группы за столиками на втором этаже, сейчас сидели мужчины в костюмах. Во всем помещении я была единственной посетительницей женского пола, а также единственной, сидевшей в одиночестве. Диско-шар посылал в пространство крошечные квадратики, стерео гремело на полную катушку, а на гигантских экранах крутились музыкальные видеоклипы сексуального содержания. Свет был тусклыми, поэтому от чтения взятой с собой книги пришлось отказаться.

Света тоже изменилась. От нее шел запах тяжелых духов. Веки были покрыты толстым слоем темных, с блестками теней, на губах помада металлического оттенка. Подходя к дальним столикам, где сидели принаряженные мужчины, прикасаясь к их бедрам, она внимательно слушала все, что они шептали ей на ухо.

Когда во время вечерней Светиной программы пришла ее очередь обслуживать мой столик, она, приблизившись ко мне с греческим салатом и хлебом, оживленно поведала о том, что ко мне проявляет интерес куривший в углу молодой джентльмен в белой рубашке. Он хотел бы знать, можно ли присоединиться к моему столику.

– Но будьте осторожны, – предупреждающе прошептала она. – Не верьте его историям. Не позволяйте ему себя обмануть.

– Я скоро ухожу, – успокоила ее я. – Я заскочила только на минутку повидаться с вами.

Она печально улыбнулась.

– Представьте себе, я до сих пор все еще надеюсь найти себе мужчину, – сказала она. – Женщина не должна терять надежду, иначе все кончено.

Лики войны

Военные истории – это истории хаоса. Они раздроблены, отрывочны, трудно понять их смысл, потому что они, как и сама война, разобщены, непредсказуемы и непонятны.

Когда война подходит к концу, ее сводят к простым цифрам, которые помогают из хаоса выстроить определенный порядок и представить непонятные вещи в какой-то степени управляемыми: гражданская война в Таджикистане продлилась пять лет. Первые месяцы, с начала лета 1992 г. до конца зимы 1993 г., были самыми кровопролитными. Было убито от 50 000 до 100 000 человек. Более миллиона жителей были вынуждены покинуть свои дома.

Пока идет война, самое главное – это прожить день, а потом еще один. Речь идет о том, чтобы сохранить разбитые куски и превозмочь страх, неуверенность и снова иметь возможность получать ежедневный хлеб насущный.

– Мне до сих пор вспоминаются коровы, – поделилась со мной Сорайа, пожилая женщина, с которой мы встретились в простой хижине в Ягнобской долине, где они с мужем каждое лето выращивали картошку, чтобы получать прибавку к их крошечной пенсии. – Чтобы занять место в начале очереди, приходилось вставать на рассвете. Так проходило утро. Если повезет, мне удавалось купить буханку хлеба прежде, чем его распродавали. На следующее утро все снова повторялось. После 12 часов все улицы пустели. Преступные группировки использовали отсутствие правоохранительных органов, чтобы воровать и сеять на улицах хаос. В те времена здесь царила анархия в чистом виде.

Пока женщина стояла в очереди за хлебом, ее муж, Сангинмурат, каждый день ездил в центр Душанбе, где работал в концертном зале охранником. Во время войны концерты не проводились, и во всем этом великолепном здании он был совершенно один. Семь дней в неделю, по 10–12 часов подряд, Сангинмурат сидел в сторожевой будке в полном одиночестве и темноте. Свет он включать не смел – боялся, что его убьют.

– Каждый раз, отправляясь в центр, я думал о том, как вернуться домой живым, – поделился Сангинмурат. – Там, где мы жили, было спокойно, но внутри города бушевала самая настоящая война.

Как-то раз в концертный зал ворвалась банда боевиков. Сангинмурат не сопротивлялся, а, наоборот, помогал им выносить ценные вещи и искать деньги в сейфе. На следующий день к нему зашел директор. Он высоко оценил работу охранника, который повел себя спокойно, приказав ему в случае возвращения боевиков и впредь не оказывать никакого сопротивления. Он должен был позволить им забрать все, что они пожелают, но с директором их связывать не стоит.

Банда боевиков вернулась. Эти невоспитанные, необразованные юноши по-свински топтали дорогие ковры своими грязными сапогами. Перед ним стояли они, победители. Сангинмурат был сама предупредительность, поэтому ему не причинили никакого вреда, но спустя время они стали приводить в его караульную сторожку людей с улицы, которых там раздевали и отбирали все ценное. Нередко избивали и пинали ногами. Закончив свое дело, они выбрасывали людей обратно на улицу, даже не возвратив им их одежду. И однажды Сангинмурат закричал на них, чтобы они прекратили. После этого к нему подошел один из боевиков и хотел отрезать ему ухо. Ему бы это удалось, если бы один из лидеров банды не взял Сангимурата под свою защиту.

Как-то раз по пути на работу Сангимурата остановила группа молодых людей с ножами и ружьями. «Ты за кого – за государство или за оппозицию?» – кричали они. Поскольку Сангимурат не знал, на чьей они стороне, его ответ прозвучал максимально дипломатично: «Я за мир». Снова и снова он повторял один и тот же ответ: «Я не поддерживаю чью-либо сторону, я просто хочу, чтобы был мир».

Он понял, что силы его подходят к концу, и в 1994 г. уехал в Россию. Там он пробыл три года – до тех пор, пока концертный зал в Душанбе вновь не открыл свои двери для публики.

Здесь уже стали намечаться перемены к лучшему. Осенью 1991 г. Таджикистан стал первой постсоветской страной, где были проведены свободные выборы. В отличие от Туркменистана и Казахстана, на выборах могли баллотироваться несколько различных партий, выставляя своих кандидатов в президенты. Как и ожидалось, президентом был избран кандидат от коммунистической партии Рахмон Набиев. Ранее он был председателем таджикской коммунистической партии, но после коррупционного скандала в 1985 г. Горбачев отправил его в отставку. Осенью 1991 г. он вновь вернулся на вершину власти.

Оппозиция, включающая Партию демократов и Партию Исламского Возрождения, получила более 30 % голосов, однако Набиев отказался предоставить ее представителям министерские посты в своем правительстве или каким-либо другим способом разделить с ними власть. Не к чести Набиева будет сказано, что родом он был из Худжанда, что на севере страны, региона, откуда набирались практически все коммунистические лидеры. Таджикистан представляет собой сообщество резко разграниченных кланов, поэтому люди из обычных регионов почувствовали себя ущемленными. Репутации Набиева отнюдь не способствовал и ряд вредных привычек, укоренившихся в нем еще с советских времен: он много курил и выпивал, опаздывал на работу и сразу после обеда уходил домой. Когда весной 1992 г. тысячи граждан вышли на улицы столицы с массовыми демонстрациями, он ничего предпринимать не стал. Только в начале мая сделал первую попытку вмешаться и остановить протесты силой, но было уже слишком поздно. В июне он сформировал коалиционное правительство с целью смягчить противоборствующие стороны, однако это продлилось недолго, а затем борьба обострилась вновь. Грубо говоря, страна разделилась на четыре фронта: в Худжанде на севере сидели сторонники Набиева; в Душанбе и окрестностях доминировал альянс противостояния Набиеву, созданный Партией Возрождения Ислама и сторонниками демократов; Куляб на юго-востоке заняли приверженцы Набиева; и, наконец, юго-западный фронт с штаб-квартирой в Кургантепе по большей части поддерживал исламистов. Кроме этого можно еще отметить бедный малонаселенный регион Памира, где исламисты также встретили немалую поддержку.

7 сентября 1992 г. Набиев был захвачен в заложники оппозицией, вынудившей его подать в отставку. Той же осенью председателем Верховного Совета был назначен Эмомали Рахмон. Благодаря военной поддержке из Узбекистана, где правительство не желало прихода исламистов к власти в соседней стране, Рахмону вместе с коммунистами удалось получить контроль над Душанбе и Кургантепом. Во время проведения боевых действий десятки тысяч людей были убиты или вынуждены бежать.

Вновь захватив власть в большей части страны, правительство Рахмона решило пойти путем мести, а отнюдь не примирения со старыми кланами. Месть была направлена в основном на людей из региона Гарм, что в самом центре Таджикистана, а также в область Памира на востоке. В обоих этих регионах народ всем сердцем поддерживал оппозицию. Весной 1993 г. с молчаливого согласия властей различные военные группировки производили систематические чистки людей из Гарма и Памира, уничтожив более тысячи. В итоге более 200 000 человек оттуда бежали на восток, обратно в горы. Немало было и тех, кто нашел убежище на афганской стороне границы, где они получили практическую помощь и моральную поддержку талибов для продолжения сопротивления. Тогда же значительно вырос уровень контрабанды опиума из Афганистана, который, по оценкам, превысил 2000 %.

И хотя период ожесточенных боев был уже завершен, мир в Таджикистане еще не наступил. Как только на Памире растаял снег, исламистские повстанцы продолжили атаковать форпосты и российские военные объекты вдоль границы. Одну-две бомбы сбросили даже на Душанбе. Чтобы достичь мирного соглашения между сторонами, ООН, Россия и среднеазиатские соседи в течение многих лет пытались вести переговоры, но им не суждено было увенчаться успехом до тех пор, пока осенью 1996 г. талибы не пришли к власти в Кабуле. Таджикистан – важный буфер между Россией и Афганистаном, и русские любой ценой будут пытаться избегать влияния талибов на таджикской стороне границы. Не желая распространения Талибана в Таджикистане и для заключения мирного соглашения с исламской оппозицией в Памире, соседними странами Центральной Азии и был приглашен Рахмон.

В 1997 г., находясь под сильным давлением, Рахмон пришел к согласию с главой Исламского движения Саидом Абдуллой Нури. 1 июля 1997 г. был подписан мирный договор. Рахмон пообещал выделить оппозиции по меньшей мере 30 % парламентских мест, а также несколько важных министерских постов. Это обещание постепенно растворилось в воздухе: сегодня у оппозиции нет ни одного министерского поста, а Партия Возрождения Ислама занимает всего лишь два из 63 парламентских мест. Сегодня члены парламента не оказывают никакого серьезного влияния, и в последние годы все большее число решений кладут на стол президента.

Больше всего во время гражданской войны пострадал Кургантеп, где были убиты тысячи людей и в руинах лежали целые кварталы. В наши дни, насколько видит глаз, здесь нет никаких следов войны, ни единого памятника, везде простираются лишь свежевыкрашенные четырехэтажные советские постройки.

Но тем не менее о войне здесь напоминает все.

– Гражданская война – это самое страшное, что только можно себе представить, – поделился своим мнением карикатурист.

Это был маленький человечек, почти лысый, с аккуратно подстриженными седыми усами. Его глаза, казалось, постоянно смеются. Он часто громко хохотал над собственными шутками или рисунками, которые мне показывал, – а их было огромное количество, несколько сотен. Позади него на стене, посреди дипломов и наград, висели игрушки – лисы, рыцари и принцессы, изготовленные им для своих представлений. Будучи единственным карикатуристом Таджикистана, он к тому же еще и поэт, фотограф, актер, сценограф и кукольных дел мастер.

– Шаржи оказывали большое влияние в советские времена, – сообщил он мне на прекрасном русском языке. – А сейчас я в основном делаю зарисовки обыденных си туаций.

Он нашел карандашный набросок рисунка, изображавший бюрократа, который сидел за столом, крепко вцепившись в большую печать. На голове у него было прорезано длинное отверстие, как в денежной копилке.

– Каждый раз, когда кто-то кладет в него монету, он ставит на документ печать, – говорит со смехом Хайрулло.

Потом вытаскивает еще одну картинку, на которой нарисован Санта-Клаус, которого обыскивают на таджикской границе.

– Он не указал конкретного местопребывания, поэтому пограничники не пускают его в страну. Даже Санта-Клаусу не удается ускользнуть из лап наших усердных бюрократов! – прыснул от смеха автор.

В Советском Союзе Хайрулло считался крупным, уважаемым художником, его регулярно приглашали на конференции, проводимые в различных уголках огромной державы. В августе 1991 г. он был в числе приглашенных на конференцию художников в Москве. Когда он туда приехал, перед его глазами раскрылся новый мир. Таджикский карикатурист стал свидетелей многих событий: массовых демонстраций на Красной площади, танков, пламенных речей Ельцина. Все рейсы в Душанбе были отменены, поэтому билет на самолет домой удалось купить только на 27 августа. На улицах Душанбе тоже начались демонстрации, а две недели спустя, 9 сентября, Таджикистан провозгласил свою независимость.

– Это было словно наводнение. Внезапно Советский Союз ушел в прошлое.

На тот момент Хайрулло был руководителем демократической партии Хатлонской провинции, состоял членом совета в Кургантепе. Но он не сражался, даже когда в феврале 1993 г. Кургантеп превратился в арену боевых действий. На улицах началась дикая стрельба, дети и взрослые в панике бежали, пытаясь скрыться от пуль. Десятки тысяч людей сломя голову мчались прочь из города.

– Как только все успокоилось, мы вернулись, – сказал Хайрулло. – Повсюду лежали трупы. Для жертв войны нужно было построить новое кладбище за пределами города, на старом места уже не хватало.

Позже в том же году Хайрулло, его жена и их пятеро детей снова решили бежать. В течение трех-четырех месяцев они прятались в сарае на афганской границе. От 500 до 1000 человек набилось под крышей конюшни: соседи, друзья, родственники. Женщины и мужчины спали отдельно; чтобы не замерзнуть, все лежали, тесно прижавшись друг к дружке. К счастью, в конце года выпал снег: в начале февраля появились первые снежинки. Они бежали все дальше. Его жена и дети укрылись неподалеку в безопасном месте, но Хайрулло, чье имя было известно всем, пришлось двигаться дальше. Перед своим бегством из Душанбе они продали машину. Вырученные деньги им очень пригодились: на первом же контрольно-пропускном пункте, где появился Хайрулло, всех, кто не мог позволить себе откупиться, просто расстреляли. Одним из ценных приобретений Хайрулло стала справка, которая давала ему возможность свободно проходить через зону военных действий.

Целый год он жил под прикрытием в одном из туркменских колхозов, после чего отправился на Украину, где несколько месяцев провел у друга. Затем поселился в маленьком городке в России, где у него были родственники, и пробыл там на протяжении всего 1995 года. Чтобы выжить, он торговал на местном рынке бананами. Однажды покупатель, заметив, как он, когда ему нечем заняться, садится рисовать, подошел к нему и попросил нарисовать Христа. Хайрулло сделал зарисовку, и когда тот ее увидел, тут же расплакался: «Вы посмотрите, какой талантливый человек, художник, сидит здесь и продает бананы! Если бы вы были родом отсюда, то давно бы уже ездили на „лэндкрузере“!»

Этот человек купил рисунок, заплатив за него такую сумму, за которую ему пришлось бы две недели торговать бананами.