Счастье - это теплый звездолет

Он посмотрел в окно; на горах и на равнине, на каменных столбах, на куполах и на море загорались прожекторы. Все, даже их свет, тонуло в золоте и пастели обычного вечера Планеты Состязаний. Одного в бесконечном ряду таких же прекрасных вечеров... Дана наблюдал за ним краешком глаза.

— Сдается мне, Дана, что небольшая идиллия пришлась бы сейчас нам с тобой как нельзя более ко времени, — сказал Крисмас. — Может, прихватишь свое семейство и со мной к морю? Займем первый столик у дистанции больших акул, а твои малыши покатаются.

— Хорошо, Пит, мы встретимся с тобой в Пресноводье, но только после того, как ты побываешь в амфитеатре, — помнишь, ты обещал Дет? — И Дана весело ухмыльнулся.

— Ой, а я и забыл!

И Крисмас, виновато взглянув на хронометр, вышел на балкон, к аэросаням. Он поднялся плавно в вечернее небо и увидел. как на дорожку внизу, изящно пританцовывая на двадцатифутовых ногах, выходят гигантские волкопауки. Запел горн.

Все это, вместе взятое, думал Крисмас, Сар Нисраир назвал идиллией. Идиллия воплощает в себе мечту о безмятежной жизни. Нет, совсем другая мечта стала здесь явью — та, что помогла не исчезнуть бесследно его соплеменникам, хотя другие виды разумных существ, оставшись без родины, погибали. Светлая мечта, которой, казалось, не суждено было сбыться, но которая благодаря усилиям его предков озарила жизнь всей Галактики, чтобы потомкам их никогда больше не пришлось, проснувшись, глядеть в лицо неминуемой смерти.

Даже этих истуканов из Магеллановых Облаков проняло! Крисмас вспомнил, как неловко чувствовал себя с ними Сар Нисраир, и рассмеялся. Бесконечные лекции в Галактическом Центре, похоже, довели бедняг-призраков почти до паралича.

Широко улыбаясь, он медленно летел назад к Административному Зданию. Потом улыбка растаяла: перед его мысленным взором почему-то возник удаляющийся круглый глаз Сара Нисраира. Как мог Сар Нисраир допустить ситуацию, при которой ему, Питеру Крисмасу, пришлось открыть магелланцам самое сокровенное? Как случилось, что Нисраир не объяснил им все заранее? Может, напряжение оказалось для него чрезмерным? Ведь это первый случай, когда Сар Нисраир что-то недоделал.

Глаз Нисраира перед мысленным взором Крисмаса сделался ярче и внимательнее.

— Ах ты, лицемерный большой таракан! — вырвалось У крисмаса. — Как же я не понял сразу?

Охваченный гневом, Крисмас не заметил, как пронесся над административным Зданием. Все объяснилось. Стало, например, ясно, почему Сар Нисраир не попросил Крисмаса, чтобы тот предложил магелланцам нажать какие-нибудь кнопки или пролететь над беговой дорожкой. Сар Нисраир понял, как к ним подойти, и искал такое, что на них подействовало бы. И выбрал, естественно, трагедию Терры. Трагедию, которая длится до сих пор.

— Ах ты, бездушный большой синий жук!.. — процедил Крисмас сквозь зубы.

И, мчась над очередной плоской крышей, усеянной отдыхающими, увидел направленные на него испуганные взгляды. Медленно, но лицо его расслабилось.

Ладно, в конце концов, работа Сара Нисраира и состоит в том, чтобы добиваться взаимопонимания, и тут он его тоже добился... Однако губы у Крисмаса все еще дергались.

Но когда Главный Распорядитель Планеты Состязаний ловко затормозил свои летающие санки на крыше амфитеатра, где сейчас Секретарь Планеты Состязаний готовилась наградить в торжественной обстановке медалью отважную мышь, он снова широко улыбался. А когда он пошел вниз по пандусу, позади к небу поплыли знакомые крики: "Киб'и ваааал йа!" — и поднялись со своих мест прибывшие с миллиона планет зрители. 

Поднимай нас, Скотти

(рассказ, перевод А. Питчер)

Beam Us Home

Рассказ написан в 1968 г., опубликован в журнале Galaxy в апреле 1969 г.. включен в сборник Ten Thousand Light-Years from Home ("В десяти тысячах световых лет от дома", 1973).

Фраза ставшая названием рассказа, вошла в культуру из сериала "Звездный путь", хотя в самом сериале обращение к инженеру Монтгомери Скотту с просьбой телепортировать обратно на корабль звучало чуть иначе: "Beam me up, Mr Scott". Именно в форме "Beam Us Home, Scotty" она широко распространилась в значении "Заберите меня отсюда", например, популярные наклейки на бамперы гласили: "Поднимай нас, Скотти, на этой планете нет разумной жизни".

Если бы родители Хоби смотрели телевизор по пятницам в половине девятого вечера, то заметили бы первые признаки неладного. Но Хоби был младшим из пяти нормальных, бойких и в меру сообразительных братьев и сестер, поэтому ссоры у телевизора были делом привычным.

Через пару лет пятничные стычки у телевизора происходили уже не в половине девятого, а в десять часов вечера. Потом сестры обзавелись своим телевизором. Хоби к тому времени подрос, и окружающие воспринимали его либо как загорелый сполох на теннисном корте, либо как обладателя лучших оценок по математике среди сверстников. Родители считали его беспроблемным ребенком, поскольку его старший брат был диабетиком, одна из сестер обладала IQ 185, вторая страдала легкой формой эпилепсии, а еще один брат, стремясь стать звездой горнолыжного спорта, большую часть времени проводил в гипсе. Уровень интеллекта самого Хоби выражался вполне достойными цифрами — чуть больше ста сорока, — что внушало должное уважение к его способностям, но не отпугивало. Общение с родителями его вполне удовлетворяло, и особых хлопот он им не доставлял.

Нет, заброшенным Хоби не был, и при необходимости его окружали заботой и лаской. К примеру, когда он случайно оцарапал роговицу глаза и заработал стафилококковую инфекцию, родители тут же отправили его к окулисту, а потом в больницу, где регулярно навещали, однако некоторые мелкие происшествия все же ускользали от их внимания. К примеру, однажды ночью Хоби затемпературил и так отчаянно звал на помощь доктора Маккоя, что к нему в палату заглянул ординатор по фамилии Маккой и полчаса просидел у постели бредящего мальчика, развлекая и утешая больного.

Как бы то ни было, родители его так и не поняли, что Хоби требует особого подхода. Да и что там было понимать? Он увлекался теннисом, собирал модели ракет и почти ничем не выделялся среди учеников местной школы.

Потом семья переехала в фешенебельный пригород; бюджет новой школы превышал доходы Монако, а в ее футбольной команде играли исключительно победители национальных олимпиад по точным наукам. Хоби и здесь прекрасно вписался в толпу своих сверстников: здоровый, общительный, вежливый, сероглазый, остриженный под пажа блондин, проворный и ловкий в любых играх с мячом.

Отличники взахлеб читали уотсоновскую "Двойную спираль", чтобы подготовиться к успешной научной деятельности или заполняли анкеты и опросники "Дан и Брэдстрит"[35]. Хоби, в отличие от многих одноклассников, особо не тревожился о будущей карьере — ни научной, ни деловой. Впрочем, это тоже никого не удивляло: в то время многие подростки ошарашенно смотрели вокруг, будто чего-то ожидая: может, что мир станет лучше, или они сами достигнут половой зрелости, или еще чего. Слегка ошалелое выражение было на многих лицах: школьную территорию теперь охранял вооруженный патруль, что несколько расстраивало впечатлительных учеников.

Считалось, что Хоби тоже обладает неопределенно утонченной натурой. Он держался открыто, но застенчиво, будто терпеливо сносил некую бесконечную шутку.

Школьного методиста беспокоило, что Хоби совершенно равнодушно относился к грядущему поступлению в колледж. После спецкурса дифференциального исчисления Хоби утратил интерес к математике, хотя все экзамены сдал успешно. Он начал посещать факультативные занятия по антропологии, хорошо зарекомендовал себя и, казалось, обрел цель в жизни. В конце семестра школу посетила группа ученых-антропологов, провели семинары по методике выборочных исследований и статистическому уровню значимости. С распределением хи-квадрат Хоби успешно справился, экзамен по антропологии сдал на отлично и с робкой, застенчивой улыбкой самоустранился. Методист обнаружил, что теперь Хоби проводит долгие часы в школьной мастерской, полируя линзу шестидюймового телескопа.

Итак, Хоби объявили учеником с нераскрытым потенциалом, — чего именно, никто понять не мог, потому что учился он примерно. Самой необъяснимой была его обезоруживающая улыбка; о нее разбивались все слова.

Он нравился девушкам и быстро прошел все положенные ступени развития. Как-то раз за неделю он — с разными подругами — посетил тридцать пять сеансов в автомобильных кинотеатрах на открытом воздухе. А однажды целый месяц бродил, многозначительно напевая себе под нос "Миссис Робинсон"[36]. И в то жаркое лето он со своей тогдашней девушкой и еще двумя парочками запаслись спальными мешками и отправились в Стратфорд, Онтарио, на просмотр чешского мультимедийного перформанса.

Девушки считали Хоби особенным, хотя он и не понимал почему. "Ты смотришь так, будто навсегда со мной прощаешься", — сказала ему одна. Он и на самом деле относился к девушкам со странной, заботливой нежностью, словно знал какую-то тайну, из-за которой они возьмут и исчезнут. Девушек привлекали его ловкие загорелые руки, его симпатичная внешность, а некоторых — надежда на то, что он им эту тайну раскроет. Но здесь их ждало разочарование. Да, Хоби любил разговаривать и внимательно все слушал, но беседы никогда не переходили в задушевные откровения влюбленных. Сам Хоби об этом не подозревал.

Как большинство его сверстников, серьезными наркотиками Хоби не увлекался, предпочитая марихуану прочей тяжелой дури. Приятели его и не подбивали, особенно после какой-то вечеринки на пляже, когда он всех перепугал, часами ведя оживленный разговор с невидимыми собеседниками. В общем, все решили, что у него слишком ранимое эго.

В школе считали, что никаких проблем у Хоби нет. Это мнение подтверждалось и результатами многочисленных тестов, из которых следовало, что Хоби — идеальный контрольный испытуемый. Школьный психолог в регулярных собеседованиях тоже не обнаружил никаких причин для беспокойства.

Однажды Хоби пришел к доктору Морхаусу после обеда, не в самое удачное для собеседования время: интуиция психолога отдыхала. Все началось с обычных объяснений. Хоби внимал психологу спокойно, с терпеливым интересом, словно бы прислушивался к каким-то шумам за звукоизолирующей потолочной плиткой.

— Мне известно, что твои сверстники сейчас задумываются над тем, кто они на самом деле, — произнес Морхаус, небрежно поправив стопку отпечатанных листков с заголовком "Кризис подросткового возраста: гендерные различия". — Пытаются осознать свою истинную личность.

— Правда? — вежливо осведомился Хоби.

Морхаус, коря себя за неловкость, деликатно рыгнул и улыбнулся:

— Иногда мне самому интересно, кто я такой.

— Правда? — спросил Хоби.

— А ты об этом не задумываешься?

— Нет, — ответил Хоби.

Морхаус поначалу предположил скрытую враждебность, но обнаружил ее полное отсутствие. И пассивной агрессии подросток не проявлял. Интуиция очнулась от дремы. Психолог поглядел в светло-карие глаза Хоби, внезапно ощутил, что соскальзывает в громадное пустынное пространство, и с надеждой подумал: "Пубертатное шизофреноформное расстройство?" В конце концов он решил, что нет, не похоже, и погрузился в размышления: может ли быть, что человек уверен в восприятии себя как такового, но это восприятие ложно? Об этом Морхаус размышлял довольно часто и надеялся когда-нибудь развить эту творческую мысль.

— Может быть, дело совсем не в этом, — сказал Хоби, не позволяя паузе затянуться до неприличия.

— А в чем?

— Ну, может быть, это вы все задумываетесь о том, кто вы такие... — Хоби чуть скривил губу; ясно было, что сказал он это, лишь бы разговор поддержать.

— Гм, похоже, я сам на это напросился, — хохотнул Морхаус.

Дальнейшая беседа затронула вопросы соперничества между братьями и сестрами, некоторые статистические аспекты психологии и вскоре завершилась. Следующее собеседование психолог проводил с подростком, который порадовал его классическими симптомами тревожного невроза. О пустынном пространстве доктор Морхаус вскоре забыл; впрочем, ему это было свойственно.

  Часть проблемы Хоби обнаружила девушка в три часа утра. В те годы она называла себя Псиной, хотя настоящее имя ее было Джейн. Ласковая и бойкая девчонка смешно склоняла голову набок, внимательно слушая Хоби, — ему это очень нравилось. С таким же вниманием она впоследствии выслушивала и продавца в магазине, и врача-педиатра, но тогда об этом не знали ни она сама, ни Хоби.

Обсуждали они глобальные проблемы — повсюду царил мир и благополучие, то есть примерно семьдесят миллионов человек голодали, полицейский террор вводили даже развитые страны, на четырех или пяти пограничных территориях шли военные действия, домработницу родителей Хоби недавно изувечил патруль добровольцев из районной бригады поддержания порядка, а школу обнесли электрифицированной колючей проволокой и наняли охранников с собаками. Тем не менее ни одна из сверхдержав не начала ядерную войну, а американо-советско-китайская разрядка сохранялась вот уже двадцать лет.

Псина придерживала за плечи Хоби, который свесился из окна машины, потому что именно он недавно обнаружил в зарослях азалий домработницу, ползущую на обрубках рук.

— Раз ты так это воспринимаешь, надо бы что-то делать, — приговаривала Псина в перерывах между выплесками. — Хочешь газировки? Ничего другого все равно нет.

— А что делать? — просипел Хоби.

— Ну, что-то политическое, — неуверенно предложила Псина, хотя и сама не знала, что именно.

Десятилетие протестов окончилось давно, вместе с Новой политикой и Ральфом Нейдером[37]. В школе до сих пор вспоминали старшеклассника, который вернулся из Майами с поломанной ключицей. Очень скоро юные бунтари обнаружили, что цветы — маломощное оружие против полиции, а у организаторов движения свои цели. Зачем протестовать на улицах, если изнутри можно добиться большего? В общем, Псина довольно смутно воображала, что Хоби вполне может баллотироваться в какие-нибудь кандидаты и искренне вещать с экрана телевизора.

— Вступи в Общество молодых государственных деятелей[38].

— Не вмешиваться[39], — выдохнул Хоби, утер рот и, собравшись с силами, отхлебнул газировки.

В свете приборной панели лицо семнадцатилетнего юноши с роскошными бакенбардами показалось Псине ужасно взрослым и донельзя прекрасным.

— Ох, все не так уж и плохо, — сказал Хоби. — Ну, то есть не то чтобы вот прямо очень плохо. Просто такой этап наступил. Сейчас эта планета находится на примитивной ступени развития. А ступеней еще очень много. Нужно время. Они сейчас очень, очень отсталые, только и всего.

— Они... — повторила Псина, вслушиваясь в каждое слово.

— Ну, то есть... — начал Хоби.

— Ты всех чуждаешься, — сказала она. — Прополощи рот. И с людьми трудно сходишься.

— А ты тоже люди, — вздохнул он, слыша это уже не в первый раз, и выполоскал рот. — С тобой я схожусь. — Он сплюнул, повернул голову к небу и замер, будто зверь, просунувший морду сквозь прутья клетки.

Псина почувствовала, как он дрожит, так что трясется машина.

— Что, снова тошнит? — спросила она.

— Нет, — ответил он и длинно, шумно блеванул.

Она придержала его за плечи. Немного погодя он обмяк, безвольно опустив голову на вытянутую руку.

— Какая гадость, — простонал он. — Мерзкая, жуткая, страшная, ужасная гадость гадость гадость ГАДОСТЬ ГАДОСТЬ...

Он застучал кулаком по дверце.

— Да я все отмою, — сказала Псина и только потом сообразила, что он не машину имеет в виду.

— Ну почему оно все никак не кончится, — прохрипел он. — Прекратили бы, и все тут. Нет сил терпеть... Не могу больше, не могу...

Псина перепугалась.

— Солнышко, все не так уж и плохо. Хоби, дружочек, успокойся, все не так уж и плохо, — повторяла она, гладя его плечо, прижимаясь мягкой грудью к спине Хоби.

 Внезапно он всем телом дернулся в салон, без сил упал на Псину и пробормотал:

— Невыносимо...

— Что невыносимо?! — резко откликнулась она, рассерженная тем, что он ее напугал. — Что тебе так невыносимо? Я же терплю... Ну, в смысле, я знаю, что все вокруг гадость, но тебе-то что? Я ведь тоже в этом живу.

— Это твоя планета, — рассеянно ответил он, погруженный в непонятное отчаяние.

Псина зевнула:

— Отвезу-ка я тебя домой.

Хоби сказать было больше нечего, он сидел молча. Псина искоса взглянула на него и решила, что он успокоился. В профиль Хоби выглядел глуповато: рот его был полуоткрыт. Такое выражение лица Псине было незнакомо, она никогда прежде не видела людей, запертых в вагон для скота.

В июне Хоби окончил школу. Оценки у него были отличные. Все поняли, что он держался отчужденно из-за трагического происшествия с домработницей. Ему сочувствовали.

После окончания школы Хоби в первый и последний раз удивил родителей. Они поздравляли себя с тем, что благополучно вырастили пятого ребенка, помогли ему справиться с трудностями выпускного класса и теперь его ждет приличный университет на Восточном побережье. Хоби заявил, что поступает в Академию Военно-воздушных сил США.

Известие всех потрясло, потому что Хоби никогда не проявлял ни малейшего интереса к военному делу. Вообще его не понимал. Родители всегда считали, что люди образованные относятся к военным с неприязненной терпимостью. С чего бы вдруг их сын принял такое решение? Неужели из-за своей нестабильной мотивации?

Хоби твердо стоял на своем. Никаких тайных причин у него не было, он просто хорошенько подумал и решил, что это для него. В конце концов родители вспомнили о его детском увлечении моделями ракет. Отец, уверившись в серьезности намерений Хоби, начал выяснять, к кому из генералов лучше обратиться за советом, — в его научно-исследовательской лаборатории занимались разработками для военной промышленности. В сентябре Хоби исчез в Колорадо-Спрингс[40], а к Рождеству объявился в виде экстравагантно безволосого, вежливого и подтянутого незнакомца в летной форме.

В следующие четыре года Хоби как личность практически превратился в невидимку, погребенного под горой отличных характеристик. Не оставалось сомнений, что он старается изо всех сил и что намерения его непоколебимы. Как и другие курсанты, он жаловался на дурацкие правила и травил байки о жизни в академии, но, судя по всему, бросать свою затею не собирался. Летом он решил пройти дополнительный курс обучения летным навыкам, и родители поняли, что Хоби нашел себя.

Озарение — в некотором роде — снизошло на них в последний год пребывания Хоби в академии, когда его приняли в Центр подготовки астронавтов. В то время в США возобновилась программа космических исследований, временно прекращенная десять лет назад из-за катастрофы на пилотируемой орбитальной станции.

— Он с самого начала это задумал, — хохотнул отец Хоби. — Просто говорить не хотел, чтоб не сглазить.

Все вздохнули с облегчением: астронавт — вполне достойное занятие для отпрыска уважаемого семейства.

Услышав новость, Псина, которая к тому времени уже вышла замуж и называла себя Джейн, прислала Хоби открытку с изображением Лунного человечка. Еще одна девушка, более проницательная, прислала открытку с видом звездного неба.

Но в программу космических исследований Хоби не попал.

В то лето одновременно произошли несколько не очень серьезных событий. Британцы снова девальвировали свой шаткий фунт, но тут выяснилось, какие суммы в долларах ежегодно утекают из США. Северная и Южная Корея сделали очередной шаг к воссоединению; за этим последовали призывы увеличить взнос США в поддержку разваливающегося СЕАТО. Вдобавок случился пожар в Космическом центре имени Джона Ф. Кеннеди, что поставило под угрозу дальнейшую программу исследований, а египтяне объявили о заключении с Советским Союзом нового договора о содействии. В августе выяснилось, что мятежники-геваристы в Венесуэле получают весьма серьезное вооружение от своих арабских союзников.

 Вопреки утверждению, что история никого и никогда ничему не учит[41], США наглядно показали, что извлекли урок из вьетнамской войны и усвоили, что не стоит тратить время на выборы и военных советников — надо вдарить быстро. Со всего маху.

  Когда пыль улеглась, об исследованиях космоса и подготовке астронавтов уже никто не вспоминал, а треть сокурсников Хоби дислоцировались в учебно-тренировочном лагере под Каракасом. Считалось, что Хоби вызвался добровольцем.

  Сам он об этом узнал от военврача.

— Лейтенант, вот скажи, поступив в академию, ты добровольно пошел в ВВС, верно?

— Да. Но я хотел попасть в Центр подготовки астронавтов, а туда берут только летчиков. Вот меня и приняли.

— Подготовку астронавтов отменили. Временно, разумеется. А теперь Военно-воздушным силам — куда ты пошел добровольно — срочно понадобились твои летные навыки. Не сидеть же тебе без дела, пока космическую программу не возобновят. И вообще, считай, тебе повезло. Добровольные миротворческие военно-воздушные силы считаются элитой. Знал бы ты, в какую депрессию впадают те, кого на медосмотре отсеивают.

— Наемники, — сказал Хоби.

— Точнее, профессионалы. Гораздо лучше звучит. Так вот, о мигренях...

Мигрени прекратились, как только Хоби получил назначение в отряд воздушной радиолокационной разведки. Летать он любил, и долгие одиночные вылеты на задание успокаивали. Полеты были безопасными — за самолетами дальнего радиообнаружения геваристы перехватчиков не отправляли, а зенитно-ракетные комплексы, присланные Объединенной Арабской Республикой, еще не были смонтированы. Хоби совершал облет по заданному маршруту, возвращался на базу, терпеливо дожидался подходящих погодных условий и снова отправлялся на задание. Ждать приходилось часто и долго: боевые действия шли в туманных джунглях, где радиолокационная разведка была почти бесполезной. Наземные войска с трудом понимали, с кем имеют дело, — смуглолицыми и приземистыми были и геваристы, которых следовало уничтожить, и местные бойцы, которые стреляли во всех без разбора. Руководство считало разведданные Хоби большим подспорьем, и на другие задания его не дергали.

Затем, когда из-за гайгри все расписание нарядов пришлось изменить, Хоби стали посылать на однодневные вертолетные облеты. Они тоже были сравнительно безобидными — требовалось поливать джунгли дефолиантами. Несколько месяцев Хоби провел, не видя, не слыша и вообще никак не ощущая военных действий. В принципе, за это он был бы очень благодарен, если бы сам вовремя об этом задумался, однако же он вообще старался ни о чем не думать. Говорил он мало, задания выполнял исправно, а двигался так, словно при любом резком движении у него голова отвалится.

Поэтому он узнал о гайгри одним из последних, когда слухи наконец достигли прибрежной военной базы, где размещалось подразделение летной разведки. "Гайгри" было разговорным названием гайярского гриппа — болезни, создавшей серьезные проблемы в зоне боевых действий. Для пополнения и замещения воинского состава на передовую отправляли все больше и больше людей — временно. В очередной раз вернувшись на базу, Хоби заметил, что летчики измучены, а расписание нарядов и дежурств исчеркано пометками. В следующий вылет он поинтересовался, что происходит.

— Ты шутишь, что ли? — спросил его стрелок-наводчик.