Ищи меня за облаками

Соломатина задумалась. Да, Антон не пил что попало. Он хорошо разбирался в напитках… Но…

– Увы, он иногда слишком много пьет, чтобы считать это позой. Или гедонизмом.

– Допустим. Хорошо, соглашусь, тем более в глубине души тоже опасаюсь. Но когда я говорю о ваших отношениях, то я имею в виду совсем другое.

– Что же?

– Он не создан для семьи. И очень скоро вы будете плакать в этой комнате, жаловаться на него. Вы разобьете сердце себе, мне. Вы сделаете несчастным его, себя, меня.

– Что вы такое говорите? О чем вы?

– То, что понимаю. И знаю. Он пошел в отца. Для него главное – заниматься тем, что он любит и умеет. Всё остальное – так, дополнение. Все остальные – попутчики.

– Да, я хочу нормальную семью, ребенка. Понимаю, мы вместе совсем немного времени…

– Знаете, иногда год – это огромный отрезок времени. А вы знаете друг друга дольше.

Соломатина помолчала, прислушалась к шуму из прихожей – там Антон доставал чемоданы с антресолей. Татьяна Алексеевна отпила уже остывший чай.

– Вы родите ребенка, но останетесь с ним одна. Поверьте. Я читаю ваше будущее, потому что это – мое прошлое.

– Знаете, мне странно вести этот разговор здесь, в вашем доме, и в нашу первую с вами встречу. Вы же меня не знаете. И не знаете, какие отношения у нас с Антоном.

– Это не имеет значения. Антон абсолютно не приспособлен к семейной жизни. Я знаю это, я вижу это. Я повторяю вам, он копия отца.

Соломатина в замешательстве уставилась на Татьяну Алексеевну. Возразить был нечего, потому что разговор шел о каких-то абстрактных вещах – ощущениях, предположениях, предчувствиях и воспоминаниях. Соломатина была человеком конкретным, она опиралась на факты. А факты были таковыми. Они с Антоном любили друг друга. Их жизнь была сложной – их занятия, образ жизни, пристрастия и манеры себя вести очень разнились. Из-за этого их будущее было неопределенным. Впрочем, а у кого оно четкое и ясное?! Соломатина не знала, как отвечать Татьяне Алексеевне. И, помолчав, решилась только на одну фразу:

– Я вас поняла. Но мне кажется, что сейчас рано о чем-то говорить. И расставаться с Антом я не собираюсь.

В этот вечер у нее было плохое настроение. Антон это почувствовал и, не задавая вопросов, ушел в свою комнату. Остаток дня они провели как жильцы-соседи.

А наутро Антон встал рано и встретил Инну завтраком.

– Вот давай ешь. Иначе на работу не отпущу.

Соломатина поцеловала его в щеку.

– Спасибо. Я что-то расстроилась вчера.

– Я видел. И даже знаю почему.

– Знаешь?

– Догадываюсь. Мама. Она что-то такое сказала.

– Слушай. – Инна отложила вилку. – Обещай мне не пить. Вот я больше ничего не прошу. И ничего не хочу. Занимайся, чем хочешь. Или вообще ничем не занимайся. Только не пей.

– Понимаешь, я могу пообещать. И могу не пить. Хотя мне нравится это занятие. Вкус вина, эта терпкость, кислота, пряность… ну, понимаешь… Есть люди, которые любят мороженое и разбираются в нем – фисташковое нежное, маракуйя с тропическим вкусом, еще какое-нибудь там… Вот для меня вино точно такое же лакомство.

– Мороженое не вызывает зависимость и не действует так на организм.

– Диабет? – улыбнулся Антон.

– Ах, я не хочу больше спорить! – вдруг рассердилась Инна. – Нельзя ли просто ответить мне, да или нет. Или – постараюсь. Или – извини, это выше моих сил. Можно не разводить дискуссию по каждому поводу?!

– О, ты как мама. Она всегда отца обвиняла в том, что он занимается болтологией.

Соломатина помрачнела. Она вдруг вспомнила вчерашний разговор с Татьяной Алексеевной, и какой-то беспросветностью повеяло от этой жизни. Оказывается, нельзя вот просто так любить, так просто жить. Надо обязательно чего-то ждать, бояться, опасаться. Надо обязательно о чем-то помнить, держать в уме и на всякий случай готовиться к худшему.

– Ну, почему… – вслух протянула Инна.

Антон посмотрел на нее и ответил:

– Так устроены люди. Им мало счастья. Им несчастья подавай. А если их нет, этих несчастий, так обязательно выдумают их. Ешь, все остыло. – Он встал из-за стола и вышел из кухни.

Несмотря на предостережения Татьяны Алексеевны, Соломатина с Антоном не рассталась. Она зорко следила за количеством спиртного, устраивала скандалы, если обнаруживала нарушение договоренностей с его стороны. Подгоняла его в работе, везла на своих плечах дом и работу. Она выматывалась, уставала, иногда плакала. Но была счастлива. Соломатина любила Антона. А он любил ее. И жизнь в доме продолжалась, несмотря ни на какие пророчества.

Так прошло три года. А потом Антон получил литературную премию, стал известен, был приглашен в какие-то комитеты и в довершение ко всему поехал с писательской делегацией по стране. Какие-то там чтения должны были пройти в больших и маленьких городах Урала и Сибири. Расставались они надолго. Почти на месяц. Соломатина страшно беспокоилась:

– Ты же не пей там. Я же понимаю – вас будут встречать, угощать… И еще постарайся не изменить мне.

– Ты с ума сошла! – восклицал Антон.

Несмотря на всю самоуверенность и самонадеянность, он как-то растерялся от случившегося. Теперь ему часто звонили с телевидения, приглашали на радиостанции. Он выступал в библиотеках, неожиданное внимание сначала было приятно. Потом стало его раздражать, а потом он уже не мог без него. В его голосе и повадках появились самодовольство и превосходство. Соломатина с какой-то материнской нежностью, гордостью и снисходительностью наблюдала за происходящим. Ее забавляли метаморфозы, происходящие с Антоном. Она легко ему уступала в спорах – не уступить означало порой поссориться. Инна сопровождала его на различных мероприятиях, но держалась в тени, незаметно. Она только улыбалась, видя, как популярность дарит ему знакомства с милыми девушками, известными актрисами, просто приятными и легкими людьми. Сама же она не претендовала ни на что, она просто пережидала, когда эта полоса сменится другой, более спокойной, но не менее плодотворной.

– Знаешь, Инка, ты умная, но не спорь о том, в чем плохо разбираешься! – как-то сказал Антон.

Соломатина это уже слышала от него. Но тогда были другие интонации. И говорилось это в шутку. И на трезвую голову. Сейчас они вернулись с ужина, где опять все поздравляли Антона, а она сидела в уголочке, почти не разговаривая, но зорко следила, чтобы Антон не выпил лишнего.

– А откуда ты знаешь, что я в этом плохо разбираюсь?! – зло спросила она. – Ты об этом со мной никогда не разговаривал.

– Ну… – растерялся Антон, а потом опомнился: – Если бы ты разбиралась, то не говорила бы сегодня глупости за столом.

– Я? Глупости? – изумилась Инна. Она вообще ничего не говорила, она молчала. Ну, кроме каких-то двух или трех слов о поэзии Маяковского она ничего не сказала. И это были не глупости, а ее собственное отношение к поэзии тех лет. Она ее знала, много читала и имеет право на свое мнение.

– Да, что-то там про футуристов, эти все хрестоматийные банальности…

– Я так думаю. Как в хрестоматиях писали, так и я думаю. И не тебе судить о чужом мнении, – накинулась Инна на Антона, – кто ты такой, чтобы делать мне замечания?

– Я? – изумился Пьяных и смешно вытянул шею. – Я – лауреат премии. Я победитель…

От этой какой-то гусиной глупой позы Соломатиной стало смешно. Она расхохоталась от души на весь дом.

– Иди спать, победитель. Завтра поговорим.

– Нет! Я не пойду спать. Я не хочу спать. Я хочу поговорить с умным человеком… – Антон огляделся, подхватил свой плащ и направился в прихожую. Не успела Инна опомниться, как за ним захлопнулась входная дверь.

«Господи, да куда он?!» – беспокойство за хорошо выпившего Антона и ревность к многочисленным знакомым женского пола охватили Соломатину. Она не сомкнула глаз до утра. Но утром Антон не пришел. Он и вечером не пришел. И на следующий день он тоже не пришел. Он появился только через три дня и чуть ли не упал в ноги Соломатиной.

– Инн, прости. Но я не могу без тебя. Понимаешь, совсем не могу.

Соломатина смотрела на Антона и еле сдерживала себя. Ей хотелось и поколотить его, и обнять и поцеловать. И хотелось тут же помочь раздеться, накормить, уложить спать, подоткнув одеяло. «Инна, ты сходишь с ума. И не вздумай расспрашивать, где он был!» – сказала она сама себе. А вслух произнесла:

– Антон, иди в ванную, прими душ, переоденься, будем обедать.

Она так и не узнала, куда исчезал Антон. В Чехов он поехать не мог – ту квартиру Антон давно сдал. Эти деньги они тратили на хозяйство. Инна надеялась, что эти три дня Антон провел на Арбате, в доме Татьяны Алексеевны. «Но почему же она мне не позвонила, не предупредила. Понимает, что волнуюсь, – рассуждала про себя Инна, но тут же одергивала себя, – она могла думать, что я все знаю».

До ревности Соломатина не опустилась, постаралась эту историю превратить в случайность. Но история оказалась воротами плотины, которая то и дело прорывалась. Уходы, приходы, покаяния и разговоры про «последний раз» – это стало обычным делом в их жизни.

Глава пятая

Накануне

Банальная фраза «Жизнь – странная штука» у каждого имеет свою иллюстрацию. У Соломатиной картинка того времени имела вид калейдоскопа. Люди, события, телефонные звонки, встречи – все это менялось, прыгало, порой составляло вполне гармоничную картинку, а порой превращалось в какую-то горячечную череду кадров. Инна иногда не поспевала за временем, не запоминала лица, забывала сделать телефонные звонки, дико уставала и в результате страшно злилась на Антона. Злилась, потому что Антон среди этого безумства сохранял благодушие, улыбчивость и почти безмятежность. Соломатина долго не могла понять, как это у него получается. Пока до нее не дошла простая мысль – это она должна все успеть. Работать, содержать в чистоте дом, следить за собой и теперь почти знаменитым Антоном, отвечать на звонки и вести переговоры с теми, с кем он не желал общаться, помнить о платежах, покупать продукты, навещать родителей и не забывать о Татьяне Алексеевне – это все она. Антон же, поздно поужинав, поздно ложился, поздно вставал. Затем работал, если было настроение. Вечерами Пьяных уезжал, как он говорил, «понюхать жизнь». Нельзя сказать, что его жизнь протекала совершенно независимо. Наоборот. Он всеми силами вовлекал в свою орбиту Соломатину. Он пытался с ней обсуждать стихи, предложения, интервью, новые знакомства. Он спрашивал ее совета, искал поддержки, зачитывал стихотворные отрывки, репетировал выступления и шага не делал без ее одобрения. Соломатиной льстило это стремление взять ее в союзники и помощники, но… Но ей не хватало на все сил. Антон же теперь жил своей литературной славой и карьерой. Он стал меньше пить. Вернее, он вообще не пил – просто не было времени. Но уж если случался перерыв в этой теперешней круговерти, он не спешил на помощь Соломатиной, он закупал любимое розовое и «отдыхал».

Инна выбивалась из сил и пыталась объяснить ему положение дел.

– Слушай, надо сделать… – тут шло перечисление забот, которые требовали внимания и на которые у нее не оставалось времени. Но Антон не слушал, а если она начинала давить и обижаться, он исчезал.

Соломатина в сердцах пожаловалась своей матери. Та была равнодушна к поэтической известности Антона и посоветовала дочери выгнать его. Отец, прознавший про жалобу, грозился выгнать лично. Жаловаться Татьяне Алексеевне было нельзя. Ибо наступил тот самый момент, о котором она когда-то предупреждала Инну. Нет, Антон не спился, не превратился в алкоголика, он полностью отдался тому, что называется творческая жизнь во всех ее ипостасях. Семья, дети, обычные хлопоты – все это как-то не вязалось с теперешней жизнью. Инна пыталась его образумить. Пыталась сказать ему, что вечно это продолжаться не будет, что надо работать. Как работал он раньше. Надо научиться не зависеть от журналистов, телевидения и разговоров. Она пыталась ему объяснить, что жизнь все равно потребует своего – упорядоченности и размеренности. Иначе не хватит сил на то, что считается нужным и необходимым – на детей. Время шло, оно их не подгоняло, но Соломатина не видела конца этого забега.

Инна осунулась, похудела и стала плохо спать. На работе ее задергали, загрузили поручениями, а она с ними не справлялась.

Всю ту неделю Соломатина ездила по филиалам. Ездила и пыталась понять, отчего же вдруг так упали продажи, появилась куча претензий к качеству и возник такой отток кадров. Она ездила, уныло мешала людям работать, толком ничего не понимала. Понимала только, что занимается совершенно не своим делом. Ее дело – беседовать с желающими получить профессию, ее дело уговаривать, убеждать, выяснять склонности людей и определять их в учебные группы. Это у нее получалось хорошо. А вот шпионить, следить, копаться в деталях – с этим она не справилась.

На том самом совещании ее уволили. И спустя месяц она еще не нашла работы. И теперь, в кафе, съев огромный кусок торта, она решила, что жить с Антоном Пьяных больше не желает. Что ей больше не выдержать такого напряжения. И самое главное счастье она представляла несколько иначе. Пока она, решительная, ехала домой, внутренний голос пытался ее образумить: «Подожди, не горячись. Может, что-то еще переменится. Ты же любишь его. Любишь? Он-то тебя точно любит. И без тебя ему будет плохо. Просто он так устроен. Поэт он. Ты же понимаешь. И без тебя ему будет плохо». Хоть Соломатина и была практичной дамой, ее внутренний голос был натурой романтической и мягкой. Вон как ее уговаривал. До дома оставалось две остановки, когда Соломатина выскочила из трамвая и позвонила Ане Кулько.

– Анька, надо срочно посоветоваться. Подскочи на «Новослободскую»? – попросила Соломатина. Она должна была хоть кому-то сказать о своем решении.

Аня Кулько отвечала медленно, лениво:

– Даже не знаю. У меня тут дел полно…

Кулько внимательно наблюдала за Антоном и Инной. И кусала локти – похоже, она ошиблась. Надо было держаться за Антона – вон каким известным стал. В силу характера она виноватой теперь считала Соломатину. Будто бы Инна увела у нее Пьяных, а не сама Кулько выгнала его из дома.

– Я понимаю, но… очень надо поговорить – замялась Соломатина, расстроенная из-за всего сразу. Из-за поведения Антона, вредности Ани, невозможности пожаловаться понимающему человеку.

К кафе на «Новослободской» Инна подъехала первой. Это было неудивительно – Аня Кулько любила, чтобы ее ждали. И еще любила подчеркнуть свою занятость и важность. Она не понимала, что опоздание – это дурной тон. Соломатина все это знала, но не осуждала подругу. Она вообще относилась к Ане очень снисходительно. «Мало ли у кого какие причуды. Анька человек не злой. Да и знаем мы другу друга лет двести. Что тут дуться друг на друга!» – думала Соломатина и медленно пила какой-то сладкий коктейль. Противница алкоголя, она вдруг почувствовала необходимость «подстегнуть» себя.

– Что это ты? – фыркнула Кулько из-за спины. – Наш поэт тебя заразил?

Аня появилась внезапно. Вид у нее был озабоченный, деловой. Соломатина про себя называла его «министерский», несмотря на то что Инне очень надо было переговорить с подругой, поза Ани, ее высокомерие и злая насмешливость были неприятны. А еще резануло слух словосочетание «наш поэт». Антон был исключительно ее, личный, выстраданный и еще пока любимый.

– Тебе не грозит, он уже не твой. Ты от него избавилась, – ответила Соломатина подруге.

– Что же, я идиотка терпеть такое?! – фыркнула Кулько.

Но Соломатина уловила неискренность. И действительно, когда имя Антона упоминалось часто, когда его лицо можно было увидеть в различных программах, когда гонорары выросли и слава приобрела гламурный лоск, Аня все чаще и чаще думала о том, что поторопилась тогда, что стоило потерпеть. И это сожаление теперь выражалось в расспросах, просто разговорах об Антоне. Соломатина все это давно отметила, но особого значения не придавала. А Кулько тем временем ужасно завидовала и совершенно серьезно стала обдумывать варианты возобновления отношений с Антоном. «В конце концов, необязательно было так примитивно идти к цели, – думала про себя Аня. – Можно было потерпеть. Соломатина малахольная, но ведь как подсуетилась! Взяла почти алкаша, а получила известную личность», – подумала Кулько, глядя на озабоченное лицо подруги.

– Слушай, я хочу разъехаться с Антоном. Ну, в смысле, расстаться. Понимаешь, так не может дальше продолжаться!

«Оп! Жаль, что Антона нельзя назад принять, – подумала Аня, – он не из таких, не согласится…»

– А, я тебе говорила…

– Наверное, ты права была. Как он в доме появился, так все наперекосяк пошло.

Аня Кулько почувствовала удовлетворение – Соломатина жаловалась, а это тут же сделало жизнь самой Ани привлекательнее. А вслух сказала:

– Советом не помогу. Я слишком хорошо знаю Антона. И тебя.

– А что такого?

– Видишь ли, выгонишь – мучиться будешь. Оставишь – изведешься.

– Ты права, – вздохнула Соломатина.

Ей было так важно услышать сейчас эти слова. Стало приятно, что есть подруга, которая понимает с полуслова. Это не мама, которая только машет руками. Мол, выгони ты его к черту.

– Анька, мы так давно знакомы, – неожиданно растрогалась Инна, – столько всего пережили!

Кулько терпеть не могла сантиментов, поэтому закатила глаза, фыркнула и подумала: «Я посоветую ей не выгонять его. Вот когда до белого каления дойдут они, тогда можно будет и пожалеть Антона. Кто знает, что из этого выйдет!»

– Знаешь, не спеши. Может, ему сейчас поддержка нужна. Потерпи еще…

– Анька, спасибо тебе за то, что смогла встретится со мной, – словно не слыша слов подруги, говорила Инна, – что-то совсем я растерялась и раскисла. И еще это увольнение…

– Как?! Опять?! – воскликнула в притворном ужасе Кулько. – Из института, из семьи, теперь с завода…

– С фабрики, – машинально поправила ее Соломатина.

– Да какая разница?! Да что с тобой не так?! – всплеснула руками Кулько, словно позабыв, что именно с ее подачи Инну уволили из института и из дома, где она работала няней-психологом.

– Вот я и думаю, что со мной все так. Это с Антоном что-то не так. А потому не хочу, чтобы он рядом был.

– Знаешь, ты не торопись. – Аня Кулько тянула слова и старалась, чтобы совет выглядел продуманным. – Ты попробуй с ним поговорить. Объяснить. Достучаться. Знаю, что ты раз двадцать обо всем ему говорила. Ну и что?! Повторенье – мать ученья. Еще раз, еще раз. Путь знает, что не отступишь. Будь упорнее…

«…и занудливее! – добавила Аня про себя. – Антон и взбеленится!»

– Думаешь?! – спросила Соломатина, переполняясь благодарностью. Ей казалось, что Кулько очень сложно вести такой разговор – как бы они с Антоном ни расстались, но все же были вместе и нравились друг другу.