Жена поэта (сборник)

Валя верила. Ее лицо счастливо розовело. Человеку свойственно верить в хорошее. Надежда – в природе человека.

Мальчик Ваня рос медленно и нудно. Он был хорошенький, ершистый и неудобный. Все ему не так. Но не любить его было невозможно.

Один день нанизывался на другой, и в результате из долгих дней сложились короткие семь лет.

Ванечка пошел в школу. Учиться ему не нравилось, но с этим никто не считался. Не заберешь ведь ребенка из школы. Всеобщее образование.

У родителей – своя жизнь. Виля занят по горло. У Вали – повышение квалификации. Иногда Ванечку оставляли на продленке.

Продленка ему тоже не нравилась. Дети до определенного возраста не умеют притворяться, и Ванечка не скрывал своего отношения. Он ныл, выгибался, не слушался. Его буквально ломала холера. Уставшая за день учительница не вытерпела и выгнала его из класса. Сказала одно слово: «Вон!»

Ванечка вышел в пустой коридор. Ему стало скучно. Он отправился в раздевалку, надел свою курточку и вышел на улицу.

Дом был недалеко, но и не совсем близко. Надо было переходить дорогу. Дорога широкая, машины шастают, как жуки. Ванечка подошел к переходу, пристроился к взрослому дяденьке и рядом с ним, почти впритирку, перешел дорогу.

Дома никого не оказалось. На звонок никто не отозвался. Валя – на работе во вторую смену. Маша – в кино с подругой Милкой. А Виля – неопределенно. Он принадлежит всей стране и возвращается домой в самое разное время.

Ванечка сел на ступеньку и стал ждать.

Первым вернулся Виля. Увидел сына под дверью.

– Ты что здесь делаешь? – испугался отец.

– Жду.

– А почему ты не на продленке?

– Меня выгнали.

– Причина?

– Я не стал есть ужин. Пюре было голубое. Я сунул его в рот и плюнул обратно. А мясо я не разгрыз. И тоже плюнул.

Виля понял, что картофель разведен не молоком, а водой, отсюда голубой цвет. С мясом тоже все понятно. Лучшие куски забирают домой. Но это все – цветочки. Учительница не имела права выгонять из класса, оставлять без присмотра семилетнего мальчика. Мало ли что могло случиться…

– Сволочь! – сказал Виля.

– Кто? – не понял Ванечка.

– Все, – ответил Виля.

Валя пришла домой поздно. На работе справляли день рождения терапевта Невзоровой.

Это были последние посиделки Вали в дружном коллективе.

Ребенок дороже, чем чье-то ухо, горло, нос, а тем более дни рождения.

Валя была не виновата в том, что произошло. Виновата учительница, у которой не выдержали нервы. Но Виля не хотел зависеть от кого бы то ни было. Родители обязаны отвечать за своего маленького ребенка.

Учительница – нервная. Возможно, у нее непростая судьба – и что теперь? Ванечка должен один в сумерках переходить дорогу?

– Ее надо гнать с работы, – сказала Валя.

– Это тебя надо гнать с работы, – уточнил Виля. – И я это сделаю.

И он это сделал.

Валя написала заявление об уходе. Теперь ее статус – домохозяйка. Виля прикрепил Валю к писательской поликлинике. В медицинской карте обозначалось: жена писателя. Писали сокращенно: «ж. пис.».

– Теперь я жопис, – говорила Валя.

Зачем, спрашивается, училась, получала высшее образование, посещала курсы усовершенствования, зачем делала круговую подтяжку?

Всё – в прошлом.

Виля – номенклатура. Его часто приглашали на приемы.

Вале это было интересно, но со временем надоело. Одно и то же. Пустое общение. Пузатые мужики переговариваются, устраивают свои дела. Красивые бабы, как косяк рыб, передвигаются туда-сюда в поисках свободного и богатого. Валя чувствовала себя инородным предметом, как солдатский ботинок среди модной обуви. Она никого не осуждала. Знала, как тяжело одной, без мужской поддержки рассекать грубые житейские волны. Да и время поджимает. Года скачут, как псы. Только что зима, а уже лето.

Валя ощутила ход времени в универмаге «Москва». Она стояла в примерочной, мерила платья. Ни одно ей не шло. Раньше шло все, что ни надевала. А теперь – как на корове седло. Что бы это значило? Ушло цветение. Прежде – как яблонька в цвету, а теперь – яблонька с плодами. Цветы – ку-ку. И уже не яблонька, а яблоня.

Плоды полезнее, чем цветы, но цветы – красивее. Валя потяжелела в плечах и в бедрах. Стала менее смешливая. Раньше: покажи палец – и перегибается от смеха. А сейчас надо сильно постараться, чтобы Валя снисходительно улыбнулась.

Виля особенно и не старался. Журнал – неподъемная ноша. Легко проходила серая продукция, а все талантливое шло со скрипом или не шло вовсе. Виля боялся рисковать. На его плечах – семья, родители. Он – единственный кормилец. С другой стороны, хотелось быть смелым, сорвать аплодисменты, надеть на голову лавровый венок вместо тюбетейки.

Валя заметила, что секс начал угасать. Раньше – три раза в неделю. Теперь – раз в три недели. И слава богу. Детей она больше не хотела. А самоцельные совокупления годились только как снотворное.

Раньше, в период цветения, секс – праздник: в душе взрывались петарды, расцветал салют.

Все имеет свой конец. Валя не заметила, как секс прекратился вообще. А когда заметила, было уже поздно.

У Вили завелась любовница. Провинциалка. Эти провинциалки хватали лучшие куски. Им доставались самые успешные.

У поэта Евтушенко была целая галерея жен из всех национальностей: татарка, еврейка, англичанка, русская. В ту пору, о которой речь, была Галя – голубоглазая еврейка, красивая, как Суламифь. Евтушенко отбил ее у лучшего друга.

У друзей отбивать удобнее, не надо далеко ходить.

Виля не подражал успешным. Просто так получилось.

Все началось в командировке. В городе Таганроге. Ездили по чеховским местам.

Виля удивлялся: какой маленький дом был у Чеховых. Семья большая, а дом – тесный. Такая же картина и в Ясной Поляне. Великим не надо большого пространства. Их пространство – внутри.

Таганрог – город южный. Городские власти принимали широко и щедро. На очередном ужине Виля перепил и разомлел. Аллочка Мухина из отдела писем сопроводила его до номера, а дальше все пошло по программе Шурки Самодёркина. Инициатором выступила Аллочка, а Виля взял то, что плохо лежит.

Утром Виля пришел в ужас. Что он наделал? Аллочка растреплет в редакции. Дойдет до Вали. И это не все. Она начнет его преследовать и шантажировать, и тогда придется ее уволить. Некрасиво.

Виля спустился к завтраку перепуганный и напряженный, как нашкодивший кот. Ждал, что будет.

А ничего не было. Алла сидела за столом как ни в чем не бывало. Как будто это не она облепляла Вилю ладошками, льнула своим шелковым тельцем, дышала прерывисто. А может, не она? Тогда кто? В делегации была Маргарита Петровна – заведующая отделом прозы, шестидесяти лет. Выглядела она хорошо. Но не настолько. Остальные – мужчины, которые норовили выпить с утра. Значит, кроме Аллочки – некому.

Аллочка сидела безучастная, с тонкой шейкой, как журавлик. Зубы у нее были как у зайца: два передних резца длиннее, чем остальной ряд зубов. Она сидела тихо и грызла сухарик.

Виля понял, что бояться нечего. Она сама боится.

Когда из Таганрога вернулись в Москву, Алла пропала. Ворох писем лежал на ее столе неразобранный. Заменить Аллу было некем. У всех своя работа.

– А где Мухина? – спросил Виля.

– В больнице, – сообщила Маргарита Петровна. – У нее инфекционный гепатит.

– А от чего это бывает? – насторожился Виля.

– От инфекции.

– От какой инфекции?

– Что-то съела. Или выпила, – предположила Маргарита Петровна. – Она ведь не в семье живет…

Виля не расспрашивал, но Маргарита Петровна донесла кое-какие подробности.

Аллочка из города Кирова. Ее родители развелись давно. Отец помогал дочери до тех пор, пока она не получила высшее образование, а именно закончила Московский университет, факультет журналистики. А дальше финансирование прекратилось. Можно понять: у отца была следующая семья и следующие дети. Мама Аллы – работник библиотеки, копеечная зарплата. Ей самой надо было помогать. Алла осталась один на один со столицей нашей родины – большим и равнодушным городом. Москва слезам не верит, можешь плакать сколько угодно.

В Киров Алла возвращаться не хотела. Какой смысл? Делать карьеру, развиваться можно только в Москве: журналы, издательства, телевидение. Алла пошла работать в журнал, в отдел писем, но воспринимала эту должность как временную. С этого места можно было осмотреться и подготовиться к прыжку.

Маргарита Петровна добавила к сказанному, что Аллочка очень способная, у нее есть перо и слух к настоящей литературе, как бывает абсолютный слух у музыкантов. Держать ее в отделе писем – нерентабельно. Это все равно что использовать многокаратный бриллиант для резки оконного стекла.

Виля выслушал. Принял к сведению. Приказал своему шоферу купить ящик боржоми, велел отвезти в больницу. Через несколько дней поехал сам, без шофера. Эта Аллочка стояла как кость в горле. Не проглотить, не выплюнуть. Аллочка вышла к нему в больничном халате, в котором она утопала. Желтая, как японка. Она никак не отреагировала на появление Вили. Стояла и смотрела молча. Чувствовалось, что ей тяжело стоять.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Виля.

– Не знаю, – сказала Алла.

Помолчали.

– Зачем так много боржоми? – спросила Алла.

– Угостишь соседей по палате.

Виля знал от Вали, что при желтухе надо много пить. Промываться.

– Можно, я пойду? – спросила Алла.

– Ну конечно, конечно… – смутился Виля.

Он ушел с тяжелым сердцем, как будто был виноват перед Аллой. В чем? В том, что он здоровый и благополучный, а она беспомощная, как заяц, который выбежал из леса на дорогу. Затопчут, раздавят. Хотелось сунуть этого зайца за пазуху, согреть и отнести домой.

Аллочка отсутствовала месяц. Пришлось взять на ее место другую журналистку – блатную и совершенно бесполезную Семину.

Письма сыпались в журнал как песок. Но Алла умела находить в песке золотые крупицы. А эта новая Семина ничего не находила и даже не читала. Она разгребала себе на столе свободное место и, подложив руки под голову, спала. Видимо, не успевала выспаться ночью. Маргарита Петровна заглядывала в отдел писем, и вид спящей коровы с широкой спиной ее бесил. На этом фоне Аллочка казалась особенно бесценной.

Маргарита Петровна задыхалась от рукописей в своем отделе прозы. У нее было три квадратных метра непрочитанных текстов. Требовался помощник, младший редактор. Маргарита Петровна попросила Вилю дать ей Мухину, которой она доверяла. Мухину не надо было перепроверять.

Виля согласился. И когда Аллочка вернулась из больницы, у нее была новая должность и новая зарплата. Виля поднял ей зарплату. Это был его первый мужской поступок, если не считать ночи в Таганроге.

За первым поступком последовал второй: однокомнатная квартира из фонда вторичного жилья.

Квартира – убитая, но все-таки свой угол. Виле хотелось проявить заботу об этой девушке. Понимал: если не он, то никто.

На новоселье Аллочка позвала всю редакцию. Мебель отсутствовала. Пировали, сидя на полу, еда была разложена на газетах.

Все салаты из кулинарии, неизвестно кем и когда сделанные. Виля опасался их есть. Предпочитал пить водку. К водке прилагалась картошка в мундире, селедочка, квашеная капуста плюс черный хлеб и сливочное масло. Что может быть лучше?

Виля ушел в середине вечеринки. Он стоял во дворе и ждал, когда все разойдутся.

К трем часам ночи все разошлись.

Спать было не на чем. Только на надувном матрасе.

Алла стала его надувать, сидя на подоконнике. И вдруг раздался звонок в дверь. Она знала, что это Виля. Откуда это знание? От верблюда. Просто знала, и все. И это был он.

* * *

Виле нравилась его жизнь: семья и любовница – все, как у белых людей. Долг и счастье. Всё при нем.

Раньше он считал, что изменять жене аморально. А сейчас он так не считал. Со временем сексуальные связи слабеют, а человеческие крепнут. Поэтому логично иметь жену и любовницу.

Мусульмане приводят в дом младшую жену, при этом старшая остается здесь же. Очень удобно, и никому не обидно. А у православных младшая жена называется обидным словом «любовница», ее приходится прятать, а самому врать и крутиться, как уж на сковороде. Мусульманам лучше: вера позволяет.

Аллу в дом не приведешь, поэтому все оставалось как есть.