Невыносимые. Дорога до чужих миров

Снова стало нельзя не думать о Ране, о том, что прежде он сидел с Элаем в этой трапезной и пил эль, шутливо переругивался, о чем-то говорил. Что Элай, прежде всегда путешествовавший в компании Раня, наверняка теперь все время одергивает себя от каких-то привычных слов, наверняка нарочно пошел не за тот стол, за которым сидел прежде, а все знали, что Элай в каждой таверне выбирает «свои» столы и потом их держится. И что в Эллоре ему предстоит пересказывать случившееся родственникам, и он наверняка крутит в голове предстоящий разговор, ищет слова, и все они оказываются неподходящими, недостаточными, пустыми и шуршащими, как сброшенная шкура.

Теперь, разморенная теплом и едой, да после солидной кружки эля, Алера вполне способна была завести разговор о Ране.

Элай решительно поднялся, и лавка грохотнула, проехавшись по полу.

– Знаете что, болтливые мои, давайте-ка завтра в пути языками почешем. Пора по койкам. Чем раньше отправимся в дорогу – тем скорее приедем.

Глава 7

Алера проснулась первой, безуспешно поскреблась в комнату к друзьям, кое-как умылась из рукомойника в узком темном коридоре, куда выходил десяток дверей. Спустилась вниз.

В трапезной торопливо завтракали три бородатых гнома и эльф, удивительно тщедушный, коротко стриженный, со смешной сережкой-петелькой в левом ухе. «Эллорец», – догадалась Алера. Закая нигде не было видно, из кухни пахло тестом и тушеной капустой. Алера потянула носом и решила, что пироги еще не поставили в печь, значит, можно прогуляться по поселку, пока те поспеют. Ноги действительно немного ныли, спина тоже, но не так уж сильно, как она ожидала, и как предрекал вчера Элай.

Бродить по Ветле оказалось довольно скучно: поселок ничем особенно не отличался от Лирмы. Вот лавка, вот кузня, а вот домик лекаря, на пригорке виднеется божемоленка, во дворах мекают козы, квохчут куры, изредка брешут собаки. Улочки очень узкие, тенистые, к колодцу расширяются и выпускают янтарное солнце из густой вишнево-абрикосовой листвы. На дороге кое-где коровьи лепешки – гнали скот на выпас. Наверняка где-то здесь найдется и дом с красными наличниками, где живет поселковый голова, и конюшня, и все прочее, чему полагается быть в поселке.

Чего-то все же недоставало, но Алера никак не могла понять, чего именно.

Очень хотелось поговорить с Тахаром. Голова почти лопалась от мыслей, вопросов, непониманий, и очень нужно было немедленно и привычно вывалить все свои тревоги на друга, даже не выбирая удобного времени, когда рядом не будет хмыкающего и кривящего лицо Элая.

Решительно развернувшись обратно к постоялому двору, девушка вдруг заметила еще одну лавку на другой стороне улицы. Вот это было действительно нечто необычное и удивительное, потому что в качестве вывески на цепи болтался огромный, с детскую голову размером, глаз из мутного стекла, и он был живой! Правда живой! Смотрел по сторонам, моргал, провожал взглядом идущих мимо поселян и… и… Что это за жуткая жуть посреди приличного поселка?!

Местные на него не обращали никакого внимания. Алера, хотя и ежилась от отвращения, не могла пройти мимо такой диковины и мелкими шажками подошла поближе, остановилась прямо под вывеской, озадаченно рассматривая глаз. Тот уставился на Алеру в ответ, издевательски воспроизведя ее удивленный взгляд.

К лавке вразвалку подошел невысокий толстячок средних лет, одетый в светлую рубаху навыпуск и темные мешковатые штаны. Через плечо у него висела чудная сумка на длинном ремне, испещренная истершейся – не разобрать – вышитой вязью. Толстячок завозился с замком, вопросительно поглядывая на Алеру.

Наконец запор поддался, хозяин отворил дверь и обратился к девушке, чуть повысив голос:

– Баския желает что-нибудь купить?

Алера наконец посмотрела на хозяина лавочки. Поняла, что выглядит, наверное, довольно глупо, стоя на прохожей дороге и в упор разглядывая вывеску. «Как он меня назвал? Что за словечко такое? Интересно, оно ругательное?»

Помотала головой:

– Я не магичка, мне нечего желать в этой лавке.

Толстячок рассмеялся.

– Разве обязательно быть магом, чтобы использовать магические вещицы? Вы же, чтобы не ходить далеко, носите амулеты… – Увидев замешательство Алеры, пояснил: – Вот этот остроносый камешек на вашей дивной шейке – не просто камешек, правда ведь? Я чую в нем неясное магическое начало. Полагаю, это амулет, открывающий проход в Миры-междумирья, я прав?

Девушка кивнула, тут же поняв, что ей показалось странным в поселке: за все время прогулки амулет ни разу не потеплел, указывая, что в пределах половины перехода есть портал в какой-нибудь Мир. В Лирме и окрестностях было около десятка порталов, и постоянное тепло, исходившее от амулетов, было привычным, а теперешняя прохлада остроносого камешка – непривычной, как будто что-то важное забылось или затерялось.

– Вот так и с другими артефактами, – ввернул ученое слово толстячок. – Да вы входите, входите! Вот, почтите взглядом своих колдовских глаз этот жезл – магическим способом разгоняет орущих кошек, разбегаются, не побоюсь глупой шутки, как по волшебству, ха-ха! Или вот этот красивейший браслет, сплетенный из шерсти недричанской пуховой козы, он словно нарочно сделан по размеру вашего нежного запястья, – это браслет осуждения, который будет молчаливо ненавидеть окружающих вас людей за всяческие неприглядные поступки.

Голова Алеры пошла кругом, вокруг было столько красивых и необычных вещей – на полках, столах, столиках, на полу, на стенах… Она взглянула на потолок, оттуда ей подмигнул еще один огромный слюдяной глаз. Ошарашенная Алера послушно взяла протянутый торговцем браслет осуждения – причудливое переплетение тонких косиц без застежек, которое само собой растягивалось и сжималось снова, чтобы можно было надеть его на руку.

– А еще вот, посмотрите сюда, милая баския, я вижу, вы носите оружие, я не буду спрашивать о его происхождении и назначении, хо-хо, у каждого из нас должны быть такие дела, что никого другого не касаются, но ценитель оружия непременнейше оценит меч сожалений!

– Сожалений?

– Я не знаю, отчего он так называется! Но баския, бесспорно, согласится, что это замечательное оружие, просто замечательное, посмотрите на эту сталь, оцените эти ножны… Сказать по правде, сам я в оружии не разбираюсь, но это очень красивый меч, не так ли? Не понимаю, отчего я принялся жалеть о его покупке в тот же вздох, как взял его в руки – возможно, это как-то связано с названием… Ай, кажется, я наговорил лишнего, не слушайте больше этих скорбных слов, давайте забудем о мече, а лучше, лучше… О! Сфера слез! Удивительный артефакт, чудесный, помогает находить плачущих людей!

– Зачем мне плачущие люди? – испугалась Алера и быстро положила на прилавок браслет, который в рассеянности чуть было не надела на руку.

– Ох, ну мало ли зачем, дорогая баския… но не хотите – как хотите, хм-м, может быть, кольцо огня?

– Огня? – оживилась Алера. – Оно бьет огнем?

– Бьет? Нет, ну что вы, моя милая кровожадная баския! Оно просто становится красным, если находится в огне! Не интересует? Тогда, может быть, геройский плащ? Очень красиво развевается без всякого ветра, впрочем, он будет велик для такой изящной баски… Хорошо, хорошо, дайте подумать, а вот незагорающаяся свеча, а? Как вам? Ее ни за что не зажечь!.. Жезл чихания? Кувшин нескончаемого молока? Невероятно изумительная вещица, но и ценности огромной: только представьте – целый кувшин молока, которое никогда не кончается, сколько ни лей… правда, оно давно прокисло, но если для теста…

Алера схватилась за голову.

– Ну что вы, что вы, – замахал руками толстячок, – не смущайтесь, многие теряются при виде такого изобилия удивительных вещей, ведь знаете, большинство людей за всю жизнь не встретит и сотой доли артефактов, что собраны в моей лавке, мне эта коллекция досталась от деда, а сам я, когда выучился в Магической Школе… О, вы, конечно, спросите, отчего бы мне не перебраться со всем этим добром в крупный город, где куда больше возможности встретить подлинных ценителей столь редких вещиц, чем в Ветле, где только проезжие путешественники… Но знаете, ведь до ближайшего большого города ужасающе, невероятно далеко, и даже если бы можно было взять в расчет несчастный растерзанный Мошук и чрезмерно маленький при моих размахах Килар – это все равно было бы слишком далеко для моего хрупкого здоровья, да и какая может быть торговля в таких местах, спросите вы…

– А знаете, что, – проговорила Алера, отступая к двери, – ваш кувшин с кислым молоком может пригодиться стряпухам в тавернах или на постоялых дворах. Они там все время пекут пироги и…

– Решительно прекрасная идея! – всплеснул руками толстячок. – Мне непременно следует отнести сей артефакт на постоялый двор Эдруса, самый большой, самый богатый в поселке! Воистину, наша встреча была счастливой, милая баския – я не только отдохнул глазами, созерцая ваше сияющее лицо, но и получил восхитительно дельный совет! Позвольте! Пожалуйста! В знак огромной признательности и на добрую память о маге-торговце, навек плененном вашей красотой! Примите маленький подарок!

Потешно взмахнув рукой, толстячок изобразил неуклюжий поклон и вручил окончательно ошалевшей Алере склянку вроде той, в какие Тахар разливал свои зелья, но совсем маленькую, жидкости в ней было глотка на два-три.

– Что это? – спросила Алера, готовясь услышать нечто вроде «Это зелье дождя, которое становится мокрым всякий раз, когда идет дождь», но торговцу снова удалось удивить ее.

– Это эликсир чистоты, милая баския, очень пригодится вам в странствиях, если поблизости не окажется постоялого двора или ручья, где можно будет умыть ваше дивное личико или отчистить одежду! Один глоток зелья – и вы чисты, как после бани, и пусть вас не смущает вкус мыльного корня! И знайте, дорогая баския, в любой вздох, сегодня или через десять лет, я душевно рад буду снова приветствовать вас в своей лавке…

* * *

– Ик, – пьяненький с утра пораньше гном у стойки пошатнулся и рассыпал из горсти медяки.

Готовые пироги пахли восхитительно, и, кажется, еще гномка приготовила отвар из смородины. Алера решила, что сей вздох ей нужен именно отвар с пирогами, а друзей разбудить можно и позднее.

Тот стол, за которым они сидели вчера, был свободен, после предыдущих гостей на нем остались только крошки и забытый листок вестей. Алера много раз видела похожие в Киларе, их по медяку продавали в каждой лавке, но этот был иным, на пергаменте потоньше и поплоше, словно выделанном без магических составов, и вязь была серой, а не черной.

За изучением этого листка застали ее Тахар и Элай, выспавшиеся, умытые, довольные жизнью и ужасно голодные.

– Что читаешь? – Тахар поставил на стол тарелку с пирогами, сунул нос в листок и скривился. – Нашла занятие, тьфу.

– Очень даже интересно, – возразила Алера. – А что такое Алоника?

– Край такой, неуч ты бесстыдный, – Элай, поставил рядом с тарелкой две кружки отвара, подул на пальцы. – Далеко-далеко на западе от Ортая, за морем и за Даэли – словом, на демоновых куличках. А тебе зачем?

Алера ткнула пальцем в листок вестей:

– Это тамошний.

– Да ну! – удивился Тахар, вгрызся в пирожок и довольно замычал. – Пвынешло жы ково-то иж такой дали.

В трапезной было пусто, тихо и светло. Давешний гном ушел спать за ширму, и теперь только приглушенное звяканье и шкворчание с кухни нарушало тишину. Как и говорил Элай, все разъехались рано.

Алера не глядя подхватила с тарелки печево, рассеянно откусила кусок, потянулась за отваром. Элай шлепнул ее по пальцам.

– Это мой.

– В-вадина, – покачал головой Тахар и подвинул Алере свою кружку.

Она кивнула и отпила отвара, не поднимая головы, пошевелила губами, взяла еще один пирожок и залезла с ногами на кресло.

– Слушайте, странное место эта Алоника! Вот: «Разбойничьи банды эльфов, ведущие противозаконную борьбу за равенство рас, захватили еще одно поселение на южном побережье и объявили, что будут продолжать нападения на обозы и нарочных гонцов до тех пор, пока власти не введут запрет на слово «остроухие», которое унижает достоинство эльфов»!

Элай захохотал так, что с соседнего стола кубарем скатился шустрый мышонок, притопотавший за недоеденной корочкой.

– Ты где это взяла? – вытаращился Тахар.

– Да вот тут валялся, на столе. А что унизительного в слове «остроухие», Элай?

– Понятия не имею. Может, это шуточный листок вестей, а не алонийский? Ну, или там вправду живут умалишенные. Слухи про них всякие ходит, но мы, по правде, не очень знаем, чего там творится, потому что всем плевать.

– А представь, как это может быть весело, – оживился Тахар. – Вот эльфов унижает, что они остроухие, а маги могут обижаться из-за того, что они маги, торговцы – на слово «торговец», э-э-э…

Элай отхлебнул отвара.

– А почему нет? И все вместе борются за равенство ремесел. Интересно, с кем борются? – Эльф разломал пирожок и скривился. – Капуста, фу. А с мясом где?

– Кто поминает Алонику в этих стенах? – прогудел неведомо откуда появившийся Закай и вразвалку пошел к их столу.

При дневном свете, как обнаружила Алера, он выглядел вовсе не страшным, а могучим и красивым, как и положено орку. Хотя и старым, почти как дедушка, ну или около того – лет сорок ему всяко есть!

Алера помахала листком вестей. Орк посмурнел, тяжело переступил с ноги на ногу и присел за стол. Лавка жалобно всхлипнула.

– Бывал я там, да-а… В молодые годы, было дело, весь Идорис исколесил. – Закай помолчал, мечтательно щурясь. – Ну, кроме Недры, нечего там делать, потому как там, говорят, просто вообще ничего нет, кроме снега и мерзлых жителей, даже летом там снег, а еще там драконы где-то дрыхнут, и… словом, дурацкое место эта Недра. Но вот знаете что, Алоника – тоже дурацкое место, вы вот когда трещите, что там психи живут, так не ошибаетесь ни на вот столечко, потому как они там все ненормальные. Спокон веку ненормальные.

– Что, торговцы и вправду не разрешают звать себя торговцами? – рассмеялся Тахар.

– Да не, – Закай положил на стол локти. – Хотя кто их знает, теперь, может, и торговцы ополоумели.

– Отчего? – живо спросила Алера.

Листок вестей произвел на нее впечатление, а дурные шутки Элая насчет магов и торговцев – вовсе нет.

Закай подвигал по столу кружки.

– Алоника – она обособная и другая. Если взять наш Ортай, орочий Гижук да Меравию – выйдет, что мы – разные части единого, Алоника же – она сама по себе, хоть она и край Идориса, хоть в Божиню там верят и говорят на общей речи, а все-таки вырос этот край из чего-то совсем иного и не соприкасаясь с нами, потому как от всех нас Алонику отделяет Даэли. Вот и выходит, что история этого края совсем иная, непохожая, смутная. Говорят, в прежние времена, давние-давние, в Даэли обитали живые деревья и нелюди с хвостами, а в Алонике жили люди, орки и всамделишные вампиры…

Алера рассмеялась:

– Это же сказки! Не бывает живых деревьев, людей с хвостами и вампиров!

– Вампиры как раз бывают, – без улыбки возразил Тахар. – Только не у нас, а за морем, в Фариче, ну, за тем морем, что как раз в Алонике.

– Прежде оно было меньше, – кивнул Закай. – Говорят, в ясную погоду почти можно было разглядеть другой берег.

– Сказки, – повторила Алера, но без уверенности.

– Может, сказки, может, нет, – сухо ответил Закай. – А только говорят, потом что-то случилось с околоземицей, она взволновалась и поменялась, и тогда живые деревья стали болеть и умирать, а с ними стали умирать нелюди с хвостами, и отчего-то вскорости вампиры расплодились почти без числа и порядка, люди и орки стали воевать с вампирами, многих перебили, а оставшихся вышвырнули за море, где вот они нынче и живут. А потом прошло еще сколько-то лет, и люди принялись воевать друг с другом.

– Почему?

– Никто толком уже не помнит. Чего-то там их маги намудрили, и от этого поднялся большой шум, который довел людей до братоубийства. А орки стали придумывать разные хитрые штуки для войны и продавать их людям, так с тех пор алонийские люди невзлюбили орков и друг друга, а земля всего края долго не знала покоя. Потом те леса, что прежде были живыми, восстали, как восстают мертвяги, и стали злом, их населили ходячие деревья, умные и беспощадные, и они придумали способ рассорить между собой всех людей и орков, натравили на них призорцев, а еще они создали много других противных Божине существ, хотя тогда еще никто не знал о Божине и о Преданиях. Ну так вот, люди-деревья создали этих существ и натравили их на людей и орков.

– Веселились, словом, как могли, – скучно проговорил Элай в потолок.

– И тогда собрались все маги края, молодые и старые, и до последней капли вобрали в себя магическую силу, какая только была в Алонике, и ушли, растворились в нигде, унося внутри себя эту силу, из которой умные деревья делали зло. И никто не знает, что стало с этими магами, появились ли они где-нибудь или пропали бесследно, а если где-то и появились, то надолго ли… потому как пропасть бесследно было им написано на роду, такая была их жертва ради того, чтобы Алоника выстояла и вылечилась.

– Но у них не получилось, потому что Алоника и теперь больна на всю голову, да? – подсказала Алера. – Или у них ненадолго получилось? Раз они ушли еще в то время, когда не знали о Преданиях, то это было… сколько сотен лет назад?

– Ска-азки, – сказал потолку Элай.

– Может, и сказки, – повторил Закай. – Только маги в Алонике с тех пор не рождаются, а люди и орки не любят друг друга.

– А эльфы?

– Все друг друга не любят. Грабят, убивают, унижают, гоняют. Словом, то еще местечко. Порядка нет нигде, а если есть – так только по случайности.

– Что-то ты размахнулся, Закай, – не поверил Тахар. – Они бы давно уже вымерли, если б только и делали, что резали друг друга. Кто-то ведь должен еду растить, ремесла там всякие, и еще чтобы строить… и торговля, и промысел…

– Ну, так-то да, – пошел на попятный орк, – чего-то делают, чем-то заняты помалу. Вот еще такие воины у них там есть, называются рыцарским орденом, те хорошо за порядком бдят, лучше государевой службы, если по правде. Очень уважают там этих рыцарей, они никому спуску не дают и даже диких зверей бьют, которые безобразия учиняют. Но, вообще-то… дурное место. Вот как есть дурное.

Закай снова принялся передвигать кружки.

– Мозги набекрень у алонийцев, вот и все. Людей больше всех, на всех важных местах они сидят и свысока глядят на всех прочих. А другие расы все ворчат и выпрыгивают из шкуры, чтоб показать: они ничем не хуже людей, но в то ж время и сами как будто в это не верят. Вот в тот же барсучий орден, ну, Орден Барсука, значит – ни за что не возьмут никого, кроме человека. Но рыцари-то вроде и не зазнайничают, у них свои кодексы, свое воспитание, они не варятся во всем том, в чем живут остальные, потому получается, что рыцари, ну, словно над всеми алонийцами стоят. И все-таки они тоже не берут к себе ни эльфов, ни орков. И так повсюду в Алонике, вот даже деревни – или орочьи, или человечьи, или чьи-то еще, но никак не вперемешку.

– И города так же? – изумилась Алера.

– Не, в городах все живут, но тоже не вперемешку, а участками, и выходит, что города будто опять же из таких деревней сложены: вот тут эльфы живут, вот тут гномы… А наместники – всегда люди. И все другие важные места в городах – только у людей, никак иначе. Ну вот, и получается – здесь драки, там погромы, тут восстания, повсюду разбойный люд, распри, пожары и кровь, кровь, кровь… Нет тому конца-края, уже сколько сотен лет они так живут, и как только до сих пор не перебили друг дружку – не понимаю! Я сам, по правде, недолго в Алонике пробыл, понял, что нужно ноги уносить поскорее, ну и унес – и не скажу, что мне бы хотелось вернуться!

В кухне что-то упало, раздался вопль и плеск воды, дверь распахнулась, и в трапезную выскочила пухленькая конопатая гномка. Отыскав взглядом Закая, подскочила к столику и затараторила:

– Да больше нет же моченьки терпеть это надругание над честной совестью моей и нервами впечатлительными! Вот как есть говорю, негодяй, не будет тебе дороженьки небесной, ежели будешь попустительничать этой твари окаянной! Побойся бдыщевой речки медовой, Закай, не дай ты ей доконать меня до наступительства срока, что Божиней отмерен!

Из распахнутой двери кухни вальяжно выплыла пушистая серая кошка, презрительно оглядела трапезную красивыми светло-зелеными глазами, мявкнула и неспешно пошла к выходу. Пушистый хвост несколько вздохов помаячил в проеме – кошка стояла за порогом и решала, в какую сторону направиться, – потом легонько мазнул по дверному коробу и скрылся из виду.

Гномка потрясла перед носом Закая вымазанным в муке пальцем (орк послушно съежился), рявкнула и потрусила обратно в кухню, где тут же что-то сердито загрохотало.

– Может, ей успокойного состава налить? – осторожно спросил Тахар. – У меня есть!

– Да она завсегда такая. – Закай добродушно махнул рукой. – Ей что успокойное, хоть беспокойное.

В кухне яростно гремела посуда.

– Вот так и живут в Алонике, – помолчав, закончил орк. – Люди жгут эльфские деревни, потому что они эльфские. Ушастые в ответ ловят первого подвернувшегося человека, привязывают к дереву и утыкивают стрелами. Наместники лютуют, обещают навести порядки, их стражники хватают каких-нибудь гномов, забивают их и говорят, что те пособничали эльфийским отрядам. Городские гномы потом ночами врываются в дома стражников и вырезают их семьи с бабами и детьми. Люди поднимаются и громят томские участки в городах, выжившие гномы сбегают из города и попадают в оркские деревни, а орки…