Скорость тьмы [Истребитель]

Александр Проханов

Скорость тьмы

(Истребитель)

«И тьма не объяла его».

Иоанн, глава 1, стих 5.

Часть первая

Глава первая

Там были тяжелые окаменелые раковины, скрученные, как бараньи рога, и в той сердцевине, где пульсировал розовый влажный моллюск, теперь был холодный камень. В горячем песке встречались кремневые топоры, гладкие, янтарно-желтые, и если приставить острие к виску, то кровь испуганно звенела, и висок начинало ломить. Обнаруживались глиняные лепные осколки, черные от копоти, с незатейливым, из крохотных лунок, узором, — остатки горшков, в которых варилось мясо лосей и оленей, всплывала в кипятке рыбья, с белыми глазами, башка. На розовых валунах, поросших пестрыми мхами, угадывался странный рисунок, напоминавший ветвистый крест или выбитое на камне кольцо.

Люди, селившиеся, на берегах рек и озер, рубили избы из красного леса, долбили лодки из дубов, точили идолов из лип и кленов, ставя их на открытых высотах. Иных идолов обмазывали разноцветной глиной, других покрывали шкурами убитых медведей, третьих венчали кипами полевых цветов и речных кувшинок. Люди звались молодеями, а река, где стояли их селенья, и земля, которой владел луговой и лесной народ, звалась Молодой. Река Молода, вместе с соседней Шексной, впадала в Волгу, и молодеи ссорились с соседями из-за рыбьих нерестилищ и охотничьих угодий. Но часто брали у соседей невест, и тогда опивались на пирах медовой брагой, устилая пьяными телами дворы и деревенские улицы.

В Волгу по Молоде шли лебяжьего вида челны, украшенные варяжскими щитами, а из Волги в Молоду поднимались круглобокие ладьи расторопных хазарских купцов. Молодеи выкатывали на берег баклаги с медом, выносили комья липкого жирного воска, раскладывали куньи и лисьи меха. В свои терема и курные избы уносили восточные шелка и бусы цветного стекла, серебряные украшения и стальное оружие.

Обо всем этом можно было узнать в краеведческом музее города Рябинска, обращенного старинными окнами на Волгу, если следовать за женщиной-экскурсоводом. За ее утомленным красивым лицом и шалью, небрежно наброшенной на зябкие плечи.

В Молоду из южных днепровских степей, из солнечного города Киева донеслась туманная весть. Там объявился светлый и добрый Бог, которому поклонился сам Великий Князь, его братья и родичи, дружина и отроки. Бог был превыше всех, известных прежде богов, любил людей, исцелял от болезней и бесплодия. Бог был схвачен волхвами, прибит гвоздями к дереву и вознесся на небо, светя оттуда, как солнце, давая жизнь хлебному злаку, лесному зверю и человеку, забирая людей после смерти в свое небесное царство. Эту весть принес в Молоду седовласый странник, облаченный в черные ризы. Он показывал молодеям доску с лицом прекрасного бога. Учил целовать доску, касаясь пальцами лба, пупка и обоих плеч. Забирался на высоты и валил на землю идолов, срывая с них венки и шкуры. Волхвы, сберегавшие капища, напали на странника, изрубили в щепки доску с нарисованным богом, а разрушителя капищ кинули в Молоду, привязав к ногами камни.

Из Ростова явился в землю молодеев отряд княжеских воинов в доспехах и шлемах, с саблями и пиками. Двинулся по деревням и посадам, разрушая капища, сгоняя народ в реку, где служители в золотых облачениях лили на людей воду, заставляли целовать крест, поднимали над головами доску с нарисованным добрым богом. Волхвы сговорили народ, напали на всадников, кололи их медвежьими рогатинами, валили дубинами. Схватки шли по Шексне и Молоде, до самого Белого озера, где волхвов загнали в овраг. Одних посекли саблями, других повязали веревками. Казнили лютой смертью. Жгли железом, взрезали животы, вырывали языки. Народ смотрел на казнь волхвов. Доску с нарисованным добрым богом обносили вокруг места казни. Связали плоты, поставили колья, посадили на колья волхвов и спустили вниз по Молоде. Плоты с воздетыми на колья волхвами плыли мимо селений. За плотами в воде колыхались деревянные идолы, оставляли кровавый след.

Женщина-экскурсовод хрупкой указкой касалась места на карте, где были казнены последние два волхва. Она была стройной, высокой, с бледным красивым лицом. Ее тонкий нос казался гордым и чуть надменным. Серые большие глаза смотрели удивленно и беззащитно, будто она владела каким-то незримым богатством, на которое многие могли посягнуть, и она была не в силах его сберечь. Ее лоб был высокий, с едва различимой морщинкой, в которой скопилось пережитое страдание. В губах сохранилась свежесть, но в уголках рта таились разочарование и горечь. Вокруг головы лежала толстая каштановая коса, делавшая ее слегка театральной, словно она явилась из пьесы Чехова. Это впечатление усиливала теплая, с кистями шаль, в которую она куталась, словно не могла согреться. Ее голос был искренний и взволнованный, хотя она вела не первую в своей жизни экскурсию, и ей приходилось много раз пересказывать историю молодеев.

В этой истории был эпизод, связанный с нашествием на Русь Батыя. Хан с ордой разорял Киев, палил Рязань и Москву. Один из конных отрядов хана устремился по замерзшим рекам на север, в страну Молодею. Местный князь Юрий обратился к соседним князьям, прося на подмогу войско. Князья отказали, и Юрий с малой дружиной принял бой. Сеча была неравной, дружина была побита. Князя Юрия сразила татарская стрела, и ему отсекли голову. Когда на место побоища прибыл ростовский епископ Кирилл, он нашел в снегах тело князя и лежащую рядом отсеченную голову. В голове приподнялись заиндевелые ресницы, открылись плачущие глаза, и губы прошептали одно только слово: «Русь».

Экскурсовода звали Ольга Дмитриевна Глебова. Год, как она приехала в Рябинск и поступила на крохотную зарплату в музей. Она водила экскурсии. Ездила в экспедиции по окрестным селам, собирая сельскую утварь. Составляла каталог экспонатов, хранившихся в музейном запаснике. Была необщительной с коллегами. О ней мало, что знали. Только то, что она вернулась в Россию из Парижа, где, то ли училась в Сорбонне, то ли пела в кабаре.

Она прекрасно владела русской историей, и коллеги часто обращались к ней за помощью. Женщины старались с ней сдружиться, мужчины пытались ухаживать, но она никого не подпускала близко, и ее оставили в покое.

Теперь она вела по музею небольшую группу приехавших в Рябинск туристов, показывая им иконы из окрестных, несохранившихся монастырей, портреты дворян, привезенные из разоренных усадеб. Ее рассказ был о земле Молоде, которая некогда славилась на всю Россию своими хлебными ярмарками, сырными фабриками и маслобойнями. Гульбой бурлаков, протащивших по Волге груженые хлебом баркасы. Плотниками, ставившими в селах высокие пятистенные избы. Резчиками, украшавшими окна кружевными, невиданной красоты наличниками. Каменщиками, возводившими стройные, утонченные колокольни, с которых в заливные луга плыли певучие утренние звоны, и косцы, отложив мокрые косы, набожно крестили потные лбы. В липовых аллеях белели дворянские усадьбы, и среди помещиков были такие, что прославились морскими странствиями, военными победами и учеными свершениями. Иные же снискали литературную славу. Водились среди именитых помещиков и такие, что носили фамилию Глебовы.

Ольга Дмитриевна указывала экскурсантам на фотографию столетней давности, где чинно восседали представители всех молодских сословий, — дворяне в офицерских мундирах, купцы с окладистыми бородами, духовенство в рясах, чиновники в форменных фуражках. Все серьезные, с одинаковым выражением лиц, запечатлевших неповторимое русское время, которое вот-вот должно было оборваться. Остановилось и слабо звенело на самом краю, перед бездной.

Молоду не обошла гражданская война. Хлебные поборы комиссаров, их хрустящие кожанки, черные бородки и жгучие пенсне, бесцеремонно появлявшиеся на крестьянских подворьях, в храмах и в палатах городского Головы, вызвали недовольство народа. Отставные офицеры организовали отряд, вовлекали в него чиновников и вернувшихся с войны солдат, назвали отряд «народной армией» и повели наступление на Ярославль. «Красные» части ЧК, состоявшие из латышей и китайцев, разгромили «народную армию», взяли в плен офицеров и в Рябинске, на набережной, перед зданием хлебной биржи, расстреляли пленных, сбрасывая их в Волгу. В здании хлебной биржи размещался теперь музей, и из окон, мимо которых вела экскурсию Ольга Дмитриевна, была видна серая, апрельская Волга, кромка набережной, на которой когда-то перед расстрелом, стояли офицеры.

— Но, простите, я изучал карту, — спросил один из экскурсантов, которому нравилась печальная и красивая женщина, и который хотел обратить на себя ее внимание, — Но я не нашел на ней города Молоды. Не могли бы объяснить это недоразумение?

— Мы как раз подошли к разделу экспозиции, который объясняет это недоразумение. — Ольга Дмитриевна, кутаясь в шаль, остановилась перед большой фотографией, где множество людей катило тачки, замахивалось кирками, облепило муравьиным покровом кручи. И среди этого слипшегося многолюдья, облаченного в картузы и робы, выделялись стражники с винтовками наперевес. — Мы узнаем сейчас историю Рябинского моря, поглотившего страну Молоду.

Этих кротких мест коснулся сталинский план, превративший лазурную райскую сказку в железную быль. Низвел населенное ангелами небо на землю, населенную инженерами, «зэками», офицерами НКВД. Навьючил народ работой по созданию «рая земного», путь к которому, вымощенный кремлевской брусчаткой, лежал через мировую войну. Каналы соединяли Балтийское и Белое море. Превращали Волгу в путь из Москвы в Каспий, Азов, Черноморье. Москва, удаленная от побережий вглубь континентальной равнины, становилась «портом пяти морей». Подводные лодки и боевые корабли по внутренним водам, минуя турецкие проливы и Средиземное море, перебрасывались с флота на флот, неуязвимые для врагов. Сталинским замыслом создавался гидроузел на Волге, плотина с агрегатами ГЭС, моторный завод в Рябинске для первого поколения боевых советских самолетов. Огромное рукотворное море принимало воды перегороженных рек, погружало на дно страну Молоду. В небе над Молодой потекли синие кольца дыма из раскуренной сталинской трубки.

Экскурсант, московский поэт, чутко улавливал музыку женского голоса, звучавшего на распев, словно женщина расставляла слова в стихотворении, которое тут же сочиняла. Ему нравилась эта женщина русской провинции, в которой он улавливал сходство с птицей, не сумевшей улететь в жаркие страны, зимующей в суровом краю. Углы темной шали напоминали опущенные крылья, и мечтательный поэт хотел прикоснуться губами к вязаной шали и сказать женщине утешительные нежные слова.

Она говорила о затоплении Молоды. В рассказе, как у плачеи, слышались едва уловимые рыдания. Поэту казалось, что он присутствует при незримом отпевании.

На высоком бугре над поймой построили бараки из неотесанных, ярко-желтых досок. Поставили вышки с пулеметами и охранниками в остроконечных шлемах. Обнесли зеленый холм столбами с колючей проволокой. Начальник строительства, майор Раппопорт в фуражке с синим околышком, сам принимал этапы сутулых, с серыми лицами «зэков», распределял гурты по баракам. Тут были опытные землекопы, сбившие до костей ладони на стройке канала «Москва-Волга». Были урки, взятые на разбоях по второму и третьему разу. Были инженеры, арестованные еще по делу «Промпартии». Были партийцы, не сумевшие скрыть своих симпатий к Бухарину и Зиновьеву. Были острословы, блеснувшие в компании верных друзей анекдотом про Сталина. Но более всего здесь были русских крестьян с безнадежным взглядом синих, потухших глаз, забывшие, как пахнут скотина, парное молоко, горячие подмышки белокожих длинноволосых жен.

Стройка потянулась через пойму туманной муравьиной дорогой, вырастая земляной плотиной. Тускло вспыхивало железо бесчисленных лопат, скрипели оси телег, стучали синими выхлопами сваебойные машины и бетономешалки. Поодаль, на яру, где когда-то казнили двух последних волхвов, разрасталось кладбище без крестов. В могилу вколачивался кувалдой кол с трехзначной цифрой, словно охранники боялись, как бы из ямы не воспрял худой кричащий мертвец с забитыми глиной глазницами.

Лучшие архитекторы, любимцы Сталина, проектировали здание будущей электростанции, которая своей красотой напоминала античный храм. Среди колонн и хрустальных стекол, сверкая сталью и медью, жили могучие, рокочущие боги. Тысячи терпеливых рабов в сапогах и ватниках, под надзором строгих жрецов в фуражках с синими околышками, возводили величавый храм. И уже была готова к отливке гигантская статуя Вождя, на создание которой были собраны колокола из разоренных монастырей и приходов. По вдохновенному замыслу ваятеля, статуя, вырастая из вод, даже при слабом ветре, должна была издавать таинственные мелодичные звоны, долетавшие до пароходов, плывущих из Черного в Белое море.

Женщина, ведущая экскурсию, побледнела, словно была близка к обмороку. Поэту показалось, что ее коснулась ледяная железная плита, отобравшая разом все ее живое тепло, ее женственность и красоту. Он бросился к ней, не давая упасть.

— Что с вами? Может быть, принести воды?

— Мне немножко нездоровится, это пройдет, — благодарно сказала она, превозмогая свой недуг. Экскурсанты, встревоженные происшествием, терпеливо ждали, когда к ней вернутся силы. А впечатлительный поэт, уже влюбленный в эту печальную красавицу, думал, что напишет поэму о русской весталке, одиноко и безнадежно хранящей искру былого огня.

Подневольные лесорубы с топорами и пилами вырубали леса в ложе водохранилища. Геодезисты на окраинах сел делали замеры, определяя уровень будущего водяного зеркала. По домам Молоды расклеивали объявления о скором выселении жителей. Собирали митинги, увещевая народ разбирать деревянные дома, переселяться в сторону Рябинска, где отводились территории под поселки, и переселенцев ждала работа на могучем моторном заводе. Женщины слезно вопили в домах. Мужчины угрюмо смотрели на агитаторов и трубачей, игравших на площадях советские марши. Сквозь Молоду строем проходили военные части с винтовками, маршировали отряды «чекистов». Из дома в дом ходили переписчики, занося в листы имена переселенцев. Выдавали «подъемные», уговаривали строптивых. А особо норовистым показывали на кожаную кобуру, из которой торчал маузер с побелевшим от частого применения стволом.

Семьями раскатывали дома на венцы, выставляя на торцах черные дегтярные цифры. Свозили к реке, вязали из бревен плоты. Грузились с детьми, стариками и женами, окруженные тюками и утварью, сплавлялись к устью. Так некогда шли по Молоде плоты с казненными волхвами, — караваны молчаливых печальных плотов. По дорогам тянулись тележные обозы с платяными шкафами, зеркалами в старинных рамах, с часами, чьи медные маятники продолжали раскачиваться, и в фарфоровых циферблатах раздавались хрустящие звоны.

Город Молода зиял пустырями, оставшимися от разобранных домов. Каменные лабазы, кирпичные палаты купцов, здания училищ, пожарная каланча, церкви с куполами и колокольнями смотрелись дико и пусто. Лишь изредка по осенним улицам пролетал шальной грузовик с чекистами. Военные что есть мочи колотили в какую-нибудь запертую дверь, за которой скрывались те, что не захотели покинуть Молоду. Триста молодеев решили погибнуть в потопе, не желая расстаться с могилами близких, с родными алтарями, обрекая себя на библейскую смерть.

Всю зиму над Молодой в морозном беззвездном небе трепетало северное сияние, бледно-розовые и зеленые сполохи. Словно летали над городом прозрачные стрекозы. А оставшиеся умирать старожилы уверяли друг друга, что это ангелы посланы им в утешение.

— Почему мы ничего об этом не знали? — спрашивал изумленный поэт, увлеченный своим поэтическим замыслом, — Ведь это русская Атлантида! Это сказочный град Китеж!

— Нет, это наша Молода, — отвечала женщина тихо и истово, не позволяя сравнениями умалить неповторимость родного несчастного места, отдельного от других испепеленных и несчастных мест.

Той весной солнце жгло снега на берегах Шексны и Молоды, льды всплывали и трескались, вся земля сверкала в бесчисленных алмазных ручьях. Паводок был бурный, небывало стремительный. Вода со льдами подходила к плотине, взбухала, ходила громадными кругами, заполняя ложе рукотворного моря. Деревни погружались под воду.

Старик и старуха лежали на высокой кровати, глядя, как из половиц выступает вода, как в стекла избы колотится льдина, как поплыла по избе деревянная табуретка. «Прости меня, Марфа, грешного». «И ты меня прости, Николай». Лежали, взявшись за руки, глядя, как скользят по потолку водяные круги.

В монастырском соборе сошлось до сотни людей. Затворили железную дверь, как во времена Батыя. Запалили лампады перед чудотворной иконой Божьей Матери. Взяли в руки свечи и пели высокий, печальный, бесконечный псалом. На руках у женщины молчал глазастый ребенок, и она все кутала его в теплый полушалок. Когда вода затопила собор, и люди ушли под воду, и гасли одна за другой лампады, женщина подняла над головой ребенка, и он, оставшись один на поднятых из воды материнских руках, глядел, как плывет по воде икона.

На островках, посреди половодья, скапливались лисы и волки, зайцы и мыши, рыси и белки. Жались друг к другу, тонули с островами в мутных воронках. Лоси плыли к далеким берегам, огибая серебряные льдины. Прилетные птицы, возвращаясь из Африки, не находили родных гнездовий, кружили над пустынными водами, стаями садились на торчащие из-под воды колокольни. Рыбы, полные икры и молоки, увивались над городскими мостовыми, над крышами домов, над могильными памятниками.

Вскоре в плотине заработали шлюзы, из Москвы и из Астрахани поплыли белые пароходы, полные гостей, делегаций, отдыхающих туристов. Изумленно смотрели на торчащие из-под воды колокольни, и им чудились подводные звоны и печальные песнопения.

— Говорят, перед войной здесь было знамение, — произнесла женщина, не уверенная, стоит ли включать этот странный эпизод в канву обычной экскурсии.

Молоденький охранник стоял на вышке на ночном дежурстве. Не выпуская винтовки, оглядывал крыши сонных бараков и разлившиеся под горой, бесконечные воды моря с туманным отражением звезд. Внезапно увидел, как на водах всплыл огромный портрет Вождя, казалось, нарисованный на прозрачном шелке. Колыхался, словно губы его открывались, брови хмурились, усы шевелились. Шелковый платок приподнялся, взлетел на небо, выгнулся, будто парус под ветром. Его уносило в глубь неба, он уменьшался, превращался в малую точку. И в эту темную точку, в небесную скважину сметались звезды, вливались туманности. И казалось, все небо и все светила, земля с лесами и водами, ночные бараки с «зэками», сторожевая вышка с испуганным стражником, подхвачены буйным ветром, убыстряясь, со страшной скоростью несутся, всасываясь в черную скважину. Солдатик упал без чувств, а на утро из репродуктора, что скрежетал и хрипел над плацем, пришло сообщение, что началась война.

— Наша Молода из-под воды защищала Россию, — голос экскурсовода исполнился горьким достоинством, словно она отыскивала смысл в бесконечных потерях и тратах, — Немцы, приближаясь к Москве, разбомбили все электростанции, питавшие столицу. И только агрегат нашей ГЭС оставался целым, подавал к Москве электричество. Быть может, то светящееся в кабинете Сталина ночное окно, за которым наблюдала Москва, озарялся светом Молоды. Моторный завод выпускал двигатели для боевых самолетов, которые сражались в небе войны, сбрасывали бомбы на рейхстаг. Многие молодеи погибли на фронте, многие вернулись героями. Над Москвой загорались победные салюты, а здесь, на Рябинском море, одна за другой падали подмытые водой колокольни. Теперь осталась одна, вот-вот и она упадет.

Завершающий раздел экспозиции она прошла торопливо, говорила бегло, невнятно, словно из последних сил. Наблюдавшему за ней поэту казалось, что она, как птица-подранок, стремится ускользнуть от хлещущих выстрелов, дотянуть до любимого леса, укрыться в густой листве спасительных деревьев.

Она повествовала о разрухе недавних лет, обнищании людей, разорении завода. Об инженерах, которые топтались на рынке, продавая китайскую рухлядь. О закрытии библиотек и домов культуры, вместо которых, как ядовитые, светящиеся в ночи грибы, вырастали игорные дома и казино. О дельцах, которые похищали девушек из окрестных деревень и продавали в турецкое рабство. О демонстрации ветеранов, которую разогнал ОМОН, и старик с орденскими колодками, с разбитой головой лежал на проезжей части, а мимо бежала избиваемая дубинками толпа.

— Но теперь, слава Богу, все это уходит в прошлое. В городе появился необыкновенный человек по фамилии Ратников. Он стал хозяином разоренного завода и каждую свою копейку тратит не на поездки в Ниццу, не на роскошные особняки и дорогие машины, а на воссоздание моторного завода. Сам он, будто бы, происходит из молодеев, радеет о родной стороне. Завод стал одним из самых лучших и богатых в России, а двигатель, который здесь изобретен, сделает русский истребитель самым скоростным и неуязвимым. К сожалению, я еще не знакома с этим замечательным человеком, через которого явлено Русское Чудо. Россию каждый раз спасают не армия, не вождь и не искусстный политик, а Чудо, которое обретает образ Спасителя Русской Земли.

Она вдруг запнулась, померкла. Что-то хотела сказать. Извинилась перед экскурсантами и поспешно покинула зал, взмахнув крылатой шалью. Поэт, переживший мимолетную влюбленность в ее бледное красивое лицо и каштановую, как у чеховской барышни, косу, уже забывал о задуманной эпической поэме. Вместе с друзьями садился в туристический автобус, чтобы продолжить путь по Золотому Кольцу.

Глава вторая

Генеральный директор Рябинского моторостроительного завода «Юпитер» Юрий Данилович Ратников подъезжал на своем черном, упругом «лексусе» к заводским воротам. Одной границей завод выходил к железнодорожным путям, другой, — к затуманенному, в брызгах и дыме, в стеклянных проблесках городу. Каждый раз, видя над проходной алую надпись «Юпитер», пересекая красно-полосатый шлагбаум и кивая охранникам, он испытывал сладостный всплеск сердца, начинавшего биться сильнее среди голубых призматических корпусов, напоминавших одинаковые, выращенные искусстно кристаллы. Это место было для него самым важным, дорогим и любимым. Он испытывал постоянную потребность находиться на заводе. Каждым своим появлением ускорял его рост, воздействовал на него своей волей, побуждал к творчеству. Создавал завод «по образу своему и подобию».

Он был владельцем этого производства, которое подобрал однажды, как подбирают бесчувственного, избитого в кровь человека. Промывал раны, сращивал переломы, делал искусственное дыхание, вливал живую кровь. Ставил на ноги, возвращая былое здоровье и бодрость. Завод расставался с полуразрушенными цехами, ржавыми станками, одичавшими от недоедания и водки рабочими. Обретал хрустальную красоту и мощь, необходимую для создания новых совершенных машин. Среди плеяды этих машин самым драгоценным был авиационный двигатель «пятого поколения». Аппарат, предназначенный для русского истребителя, способного выиграть бой с самым оснащенным противником. Ратников, оглядывая голубые бруски цехов, чувствовал присутствие в них этого чудесного изделия. Его притаившееся могущество. Несравненное совершенство. Отождествлял себя с этим мотором. Обменивался с ним незримыми знаками.

Его сорокалетнее тело переливалось неутомленными мышцами. Круглая, в короткой стрижке, с легкой сединой голова была наклонена вперед, словно прошибала невидимую преграду. Глаза, чуть из подлобья, яркие, быстрые, вдруг загорались молодым весельем, словно его посещало внезапное счастье. И тут же темнели, становились суровыми, мнительными, будто ожидали коварное нападение.

Иногда его крепкие губы начинали шевелиться, как если бы он вступал в беззвучный спор с невидимым собеседником. И тогда на его подбородке яснее обозначалась упрямая ямка, а на выпуклом лбу проступала сердитая складка.

Нетерпеливым и стремительным, бросив пальто в машине, он появился в цеху, ощутив у входа легкий перепад давления. Сырой, в тусклых брызгах, холодный воздух сменился бархатной теплотой, мягким, без тени, светом. Свободно размещались станки. Операторы в голубых комбинезонах стояли у аппаратов, в которых слабо мерцало, струилось, пульсировало. Казалось, под прозрачными колпаками синтезировалась жизнь. Начальник цеха, маленький, шаровидный, бесшумно подлетел, словно перенеся по воздуху:

— Подготовили, Юрий Данилович, площадку для нового оборудования, — он указал на пустую, стерильно светящуюся половину цеха, ожидавшую новых станков, — Вот здесь встанут два «японца», как вы приказали. Здесь поставим «француза». А дальше пойдут три «немца».

— Хорошо, — Ратников взглядом шахматиста, оглядывал пустое пространство, в котором угадывал комбинацию будущих фигур, каждая из которых таила возможность острой игры, — Фирмы присылают своих наладчиков. Позаботьтесь, чтобы наши люди с первых же минут подключились к их работе. Я пришлю переводчиков, но подберите персонал с минимальным знанием английского языка.

— Уже подобраны, Юрий Данилович.

Ратников испытал к начальнику цеха благодарность за это предвосхищение его мыслей, возможное лишь при полном совпадении устремлений и замыслов. Этот толстенький, чуть комичный человек был участником «общего дела», одним из членов команды, которую тщательно и упорно складывал Ратников вокруг создаваемого на заводе первоклассного двигателя. Все вместе, от Гениального Конструктора до оператора прецизионного станка, они соединялись в этом «общем деле», братались, находили смысл бытия, невозможный при отдельном, разрозненном существовании. Они строили двигатель, а он, усложняясь и совершенствуясь, Они строили двигатель, а он, усложняясь и совершенствуясь, укреплял и усложнял их творческое единство. Шагая по цеху рядом с начальником, Ратников старался продлить это драгоценное чувство солидарности.

Цех своим организованным озаренным объемом напоминал зал музея, малолюдный, нешумный, с таинственным свечением экспонатов. Ратников с гордыней победителя вспоминал руины доставшихся ему в наследство цехов. Потный металл разболтанных станков. Маслянистая черная ветошь. Рев и скрежет, среди которых угрюмый фрезеровщик в клеенчатом фартуке чистил металлической щеткой верстак. Теперь станки были сродни застекленным витринам, прозрачным буфетам, где тихо позвякивали дорогие сервизы. Детали, прошедшие обработку, разложенные на столах, смотрелись, как редкие экспонаты. Сияющие сосуды и узорные чаши, ожерелья и броши, экзотическое оружие и части доспехов, то ли средневековых, то ли из эры «звездных войн». Каждый станок стоимостью в миллионы долларов тщательно выбирался по зарубежным каталогам, пополняя коллекцию, недоступную другим заводам.

Он создал эту коллекцию в разоренной стране, вопреки гнетущей, все поглощающей немощи, которой был охвачен народ. Основанные на новых физических принципах, совмещенные с быстродействующими компьютерами, станки создавали изделия, из которых складывалась цивилизация двадцать первого века. Двигатель, который строил завод, должен был толкать не только скоростной самолет. Он должен был толкнуть вперед остановившуюся страну, стремительным рывком преодолеть отставание, с опережающей скоростью возглавить строй могучих держав. Цех, как свежий, исполненный здоровья орган, был пересажен в больное тело промышленности. Прижился, наполнил одряхлелую плоть молодыми биениями, оживляя и омолаживая готовый умереть организм.

Он загляделся на станок, не отвлекая своим появлением сосредоточенного оператора, наблюдавшего бег электронных цифр. За стеклом станка лежало кольцо из сияющего сплава, в котором лазер прокалывал крохотные отверстия. Тонкий, как паутинка, луч прожигал металл. Кольцо поворачивалось, подставляя блестящую плоскость под сверканье иглы, которая извлекала из монолита очередную горсть молекул. Кольцо было элементом турбины, которую оснастят лопатками. Сверкающий, с лепестками цветок, помещенный в клубок огня, среди вибраций и вихрей, выдержит чудовищные перегрузки и скорости. Выиграет бой у самолета, который в эти минуты строился на другой половине земли.

Ратников смотрел на соседний станок, испытывая благоговение. Здесь обрабатывались крохотные лопатки турбины, напоминавшие рыбьи чешуйки. Форма детали была изыскана, с неуловимыми для глаз струящимися изгибами. Создана не человеческой прихотью, а безупречным расчетом компьютера. С этим станком могла соперничать лишь сама природа, творящая формы в невидимой мастерской эволюции.

Станок напоминал аквариум с прозрачной влагой, в которой мерцала серебристая рыбка. Пульсировали электрические разряды. Крохотная вспышка выпаривала из детали тончайший слой металла. Резцом служила раскаленная капля плазмы, вырезавшая в лопатке едва заметную выемку.

Станок был японским. Был привезен в провинциальный Рябинск из другой цивилизации, оставившей далеко позади разоренную Россию. Ратников ездил по миру, выбирая на мировых салонах и выставках лучшие образцы иностранной техники. Брал в зарубежных банках кредиты. Закупал оборудование для родного завода, зная русскую способность осваивать мировой опыт, одухотворять чужие открытия русской мечтой. Это превращало чужие открытия в искусстве и технике в русское достояние. Здесь, в Рябинске, германский гений, французская сметливость и американская изобретательность служили русскому делу. Строили двигатель «пятого поколения».

Детали, производимые на станках, были столь точны, что контроль их параметров не поддавался человеческому восприятию. Препоручался приборам. Под стеклянным колпаком на измерительном стенде лежала деталь прихотливой формы, с множеством уступов и выемок. Измерительный прибор, напоминавший тонкий клювик, монотонно попискивая, приближался к детали. Мерцала лазерная искра. Не прикасаясь к металлу, клювик считывал размер, сверяя его с электронным чертежом. Ратникову казалось, что под колпаком живет электронная птица с рубиновым глазком и монотонно-печальным голосом.

Это был его мир, его царство. Но он не чувствовал себя собственником, как не чувствует себя собственником лесовод, взрастивший бор с поющими птицами, лучами солнца, ароматами незримых, уходящих в землю корней. Завод, который он создал, был могущественней и сложней, чем он сам. Принадлежал не ему, а стране, ради которой он совершал свою непосильную работу. Он верил, что подобные чувства испытывают все, кого он собрал вокруг.

— Когда возвращаются из Германии операторы гальванического участка? — спросил он начальника цеха.

— Они в Гамбурге освоили нанесение микропокрытий. Звонили. Просят продлить командировку. Хотят посмотреть гальваническое производство в Штутгарте.

— Продлим командировку. Пусть учатся. Немцы русских всегда учили.

Восхищаясь станками, он ревниво и пристально наблюдал за людьми. Их было почти не видно. Каждый новый станок, заменяя десятки старых, упразднял множество наладчиков и контролеров, рабочих и бригадиров. Операторы были неторопливы, в чистых комбинезонах и белых рубашках. Молодые, свежие лица с особым, как ему казалось, осмысленным выражением, с открытыми лбами, с осторожными бережными руками.

Операторы совершенствовались одновременно с созданием двигателя. Их набрали из исходного, взятого с улиц материала, казалось, пропащего, навеки погибшего и больного, изуродованного десятилетием «великого простоя», «великой гульбы», «великого падения в пропасть». Этих рабочих находили поштучно, переучивали и снова учили. Посылали за границу стажироваться в иностранные фирмы. Иных обучали иностранным языкам и показывали мировые салоны. Иных проводили по мировым лабораториям и сажали в аудиториях университетов. Прививали не просто трудовые уменья, а чувство своей уникальности, причастность к высшим задачам. Ратникову казалось, что у них появилась особое восприятие красоты, особое чувство достоинства, делающие их рабочей аристократией, для которой больше невозможны низменные инстинкты и цели. Потребление уступило место познанию, алчность — стремлению к совершенству.

Он подошел к рабочему, который извлек из-под прозрачного колпака обработанную лопатку. Сменил ее другой, окунув в золотистый раствор электролита. Был готов включить электрод. Обработанная лопатка напоминала перламутровую ракушку, отшлифованную океанской волной. Электрод являл собой тончайшую проволоку, в недрах которой были проточены два микроскопических канала. Сквозь один текла охлаждающая жидкость, сквозь другой, после удара плазмы, удалялись из лопатки вырванные молекулы. Рабочий был молод, с пухлыми свежими губами, серыми, слегка навыкат глазами, в которых переливались отсветы цеха. Ратников помнил его имя — Иван Столешников, ибо сам выбрал его из выпускников училища. Подкупили наивные пытливые вопросы, неиспорченный ранними пороками облик.

— Здравствуй, Ваня. Как жизнь молодая?

— Работаю, Юрий Данилович.

— Зарабатываешь?

— На жизнь хватает.

— Машину купил?

— Взял в кредит.

— Женился?

— Пока еще нет.

— Что, в Рябинске невест не хватает?

— Куда торопиться.

— Не жалеешь, что пошел на завод? А ведь хотел в автосервис идти.

— Там они отвертками и ключами шуруют, а у меня здесь «сименс».

— Нравится станок?

— Я за него жизнь отдам.

— Наш двигатель уже установлен на опытный образец истребителя. Уже летает. Я договорился с летчиками, — они пришлют к нам самолет, и он сделает несколько заходов над городом. Тогда увидишь, какой красавец создал твоими руками. Никакому американцу его не сбить.

— Россию никому не сбить, Юрий Данилович.

Ратников испытал к рабочему отцовскую нежность, благодарность за его ответ, в который уместилась вся его, Ратникова, философия. Служа государству, он был не один, не безумный одиночка, одержимый неосуществимой мечтой. С ним рядом было множество подобных, уцелевших среди катастрофы, вновь подымающих в небо гигантскую страну.

Он покидал цех, словно прошел целительную процедуру, напитав свое тело и душу витальными силами. «Развитие», о котором говорили политики, обещая стране рывок, здесь, на его заводе, было явлено небывалыми технологиями и первоклассными мастерами. Они распространяли свое влияние, одолевали распад и бездействие. Завод, который он создал, двигатель, который рождался в цехах, истребитель, готовый взмыть в небо, принадлежали стране. Он был государственник. Служение государству было его философией.

Он оставил «лексус» перед стеклянной призмой конструкторского бюро. Здание казалось сотканным из стальных лучей. По замыслу архитектора олицетворяло лучистую энергию интеллекта. Ратников разъезжал по стране в поисках конструкторов с усердием антиквара, который собирает разрозненный сервиз из распроданной и разворованной коллекции.

Мощные КБ создавали моторы для советских бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей, для высотных разведчиков и самолетов палубной авиации. Детища сталинских пятилеток и послевоенных авиационных эпох, они поднимали в небо армады летательных аппаратов. Были разрушены сознательной волей врагов. Одни лишались финансирования, и коллективы медленно и вяло распадались, как рассыпается пчелиный рой, у которого умертвили матку. Другие передавались под контроль иностранцев, и те замораживали создание военных двигателей, направляли усилия людей на разработку заведомо неперспективных проектов. Из третьих все лучшие инженеры вывозились в Америку и теперь работали на фирмах «Боинг» и «Локхид», в авиационной и космической индустрии, обеспечивая Штатам военное доминирование в мире.

Ратников посещал Москву, Урал и Сибирь, выведывая, в каких закоулках министерств и заводов, в институтских лабораториях и кафедрах сохранились корифеи моторостроения. В каких конструкторских бюро еще бьется слабая жилка творчества. Где выпускники авиационных факультетов, исполненные жаждой творчества, еще не померкли среди тусклого безразличия теряющей индустрию страны. Он собрал на своем заводе все лучшее, что сумел обнаружить на руинах былого величия. Создал коллектив конструкторов, способных повторить советское чудо.

Сейчас он находился в просторном зале, разделенным на отсеки стеклянными перегородками. В каждом располагалось рабочее место конструктора, был включен компьютер. На экранах расцветали и гасли контуры двигателей, профили лопаток, разноцветные пучки синусоид, которые моделировали поведение двигателя в различных режимах. В условиях форсажа, аварийных перегрузок, крушения. Как трудолюбивые пчелы закладывают в соты добытый мед, так в этих стеклянных отсеках конструкторы собирали знание о сплавах, температурах, газовых потоках, стремясь хоть на малую толику улучшить характеристики двигателя. Обеспечить самолету победу в предстоящем воздушном бою.

Монитор, за которым он теперь наблюдал, казался иллюминатором глубоководного батискафа. Темная бездна, из которой всплывали фантастические обитатели пучины. Загадочные актинии с шевелящимися лепестками и щупальцами. Стремительные кальмары, выплескивающие из себя фиолетовые сгустки. Студенистые медузы, напоминавшие парашюты. Все это возникало перед иллюминатором, стремительно уносилось прочь, меняло форму и цвет. Непознанный мир сновидений поражал воображение несуществующими наяву картинами. Это были проекции двигателя. Сечения турбины и компрессора. Разрезы камеры сгорания. Конфигурации лопаток. Методом компьютерного моделирования воспроизводились режимы полета, аварийные ситуации, попадание в сопло осколков льда, или птицы, или выпущенной из автомата пули. Шла борьба за каждый грамм веса, за каждый градус раскаленного газа, за каждый, заложенный в двигатель параметр.

Заместитель Генерального конструктора Михаил Львович Блюменфельд оставил кресло и поднялся перед Ратниковым своим узкоплечим, худосочным телом, смущенно поглаживал пышную, из рыжеватых колечек шевелюру. Улыбался застенчиво узкогубым ртом. Его большой бледный лоб, зеленоватые глаза, крупный горбатый нос, выделявшийся среди впалых веснущатых щек, создавали впечатление отрешенного человека, погруженного во внутреннее созерцание. Видения на мониторе были отражением его грез, картинами его фантазий, выполненных в компьютерной графике.

— Кажется, нам удается повысить температуру газа еще на сотню градусов. Если выбрать профиль лопатки, который рассчитала группа Бородулина, мы ощутимо прибавим в скоростях и в тяге. Но все это подтвердят или опровергнут натурные испытания двигателя. — Блюменфельд докладывал Ратникову результаты последних исследований, полагая, что именно они интересуют хозяина завода, за этим тот пожаловал в его стеклянный отсек.

Но Ратникова трогало и умиляло другое, — болезненное, аскетическое лицо Блюменфельда, у которого, казалось, не было иных интересов, кроме интересов познания. Среди абсурда и бессмыслицы, в которую погрузились люди, в окружении мелких забот и страхов, делающих их рабами материального мира, в погоне за сиюминутным благом, исключавшим крупную цель, Блюменфельд казался творцом. Он был неутомимый открыватель, пренебрегающий обыденными потребностями. Как и сам Ратников. Это глубинное родство волновало Ратникова. Хотелось сказать инженеру слова благодарности, подчеркнуть их близость.

— Какая удача, Михаил Львович, что мы познакомились тогда в Москве на симпозиуме. Какая, скажу я вам, вы находка для завода. Как с вами интересно работать, — вырвалось у Ратникова. Он слегка коснулся затрапезного пиджака Блюменфельда, почувствовал сквозь ткань худую слабую руку. Блюменфельд смутился. На его лице появилась мучительная улыбка. Глаза тревожно забегали, считывая с монитора образы морских чудовищ и глубоководных соцветий. Остановились на Ратникове, выпуклые, зеленоватые, с таинственной, уходящей в глубь темнотой.

— Я собирался вам сказать, Юрий Данилович. Видимо, скоро я уеду в Америку. У меня там брат, в «Дженерал Моторс». Он договорился с компанией о моем трудоустройстве.