Давай притворимся, что этого не было

*Внимание, спойлер: мама Бэмби умрет

Итак, готовьтесь, потому что глава будет немного депрессивная и про мертвых детишек. Знаю-знаю. Фу. Но они не все умирают, и все заканчивается хорошо. По большей части. Если просто забыть про всех этих мертвых детишек. Ну или, если хотите, называйте их плодами. Если говорить «плод» вместо «ребенок», то звучит более по-медицински и не так печально, но я уверена, что мне можно называть их так, как мне вздумается, потому что они мои мертвые дети. И нет, я называю их «детьми», а не «плодами» не по каким-то там политическим причинам, потому что я совершенно против запретов абортов и думаю, что люди могут делать со своим телом все, что заблагорассудится, так что хватит нападать на эту главу, мудило, потому что она про меня. Господи, да у тебя явные проблемы. А еще мой издатель была вся такая: «Какого хрена ты делаешь? Как ты собираешься держать читателя в напряжении, если всю главу выложила в первом абзаце? Ты что, не знаешь про шесть принципов драматургии?», и я такая вся: «Нет, но когда я хожу смотреть грустные фильмы, мне всегда хочется, чтобы кто-нибудь выскакивал перед грустной сценой и такой типа: “Ладно, смотрите – мама Бэмби сейчас умрет, но в конце все непременно будет хорошо, так что не пугайтесь”». Именно это я для вас только что и сделала. Можете не благодарить. Тогда редактор заметила, что я только что испортила просмотр «Бэмби» тем, кто его не смотрел, но ЭТО ЖЕ ГРЕБАНЫЙ «БЭМБИ», ребята. Если вы еще не видели «Бэмби», то моей вины в этом нет. Он вышел десятки лет тому назад. Эй, а вы уже слышали про эту новую штуку, которую все называют «сэндвичем»? Она просто охренительная. Редактор сказала, что я намеренно несу всякую белиберду. Не знаю, что это значит, но звучит неприятно, так что вернусь к началу и добавлю предупреждение о спойлере. ДА я просто гребаная святоша.

Итак, как написать что-то смешное про мертвых детишек? Ответ: никак. Так что готовьтесь.

* * *

Я всегда представляла себе, что когда забеременею, это будет здорово, и все пройдет идеально, и я буду позировать, как Деми Мур, обнаженной, а фото развешу по всему дому. У меня тут же станет меньше целлюлита, а схватки начнутся в очереди в банке, но все будет нормально, потому что ребенок застрянет у меня в штанине и не ударится об пол. Спасибо Господу за джинсы в обтяжку с вставками для живота, не правда ли? Именно так я и представляла себе свою первую беременность. На самом же деле, как только я узнала, что забеременела, мне тут же стало так плохо, что я с трудом могла пошевелиться, а потом весь день напролет меня тошнило в мусорное ведро в офисе. Тогда я все еще работала в отделе кадров, обучая людей правильно себя вести в некоммерческой христианской организации в Хьюстоне. Звучит как шутка, но я заверяю вас, что это все на полном серьезе. На самом деле у меня весьма неплохо получалось притворяться нормальной (когда меня при этом не тошнило перед большим скоплением людей), но все равно все быстро поняли, что я либо беременна, либо при смерти, так что мы с Виктором решили не медлить и всем рассказать. И в восторге были все, за исключением нашей уборщицы на работе, которой приходилось опорожнять мое мусорное ведро.

Я всегда мечтала стать матерью. Мне не очень-то нравились чужие маленькие дети, но это качество никогда не казалось мне таким уж необходимым, так что я предполагала, что мой младенец будет улетным, ну или хотя бы быстро подрастет.

В ДЕТСТВЕ МНЕ ВСЕГДА ХОТЕЛОСЬ УСТРОИТЬ ПИЖАМНУЮ ВЕЧЕРИНКУ, НО МОИ РОДИТЕЛИ БЫЛИ СЛИШКОМ УМНЫМИ, ЧТОБЫ НА ЭТО СОГЛАСИТЬСЯ, ТАК ЧТО Я ПООБЕЩАЛА СЕБЕ, ЧТО КОГДА Я ПОДРАСТУ, ТО ЗАВЕДУ РЕБЕНКА И БУДУ КАЖДУЮ НОЧЬ УСТРАИВАТЬ С НИМ ПИЖАМНЫЕ ВЕЧЕРИНКИ.

Это может показаться несколько нелепой причиной обзаводиться детьми, но бывают причины и похуже. Мною же в первую очередь двигало то, что я не могла толком сформулировать. Мне хотелось стать частью наследия своей семьи. Мне хотелось дать своему ребенку такое волшебное детство, о котором сама мечтала. Мне хотелось увидеть перед собой в новом лице отражение самой себя и предыдущих поколений, а вместе с ним переродиться и самой. Мне хотелось бы, чтобы был человек, которого бы я могла обыгрывать в «Скраблз».

Мы с Виктором выбрали имена, накупили распашонок и стали гадать, какой будет наша жизнь, когда мы станем родителями. Я нервничала, но мне было слишком плохо, чтобы о чем-то по-настоящему беспокоиться. За несколько недель до начала второго триместра мы с Виктором пришли к врачу на УЗИ. В ту ночь я толком не спала, потому что у меня случилась паническая атака, и я позвонила своей сестре в полночь с истерическими воплями:

ГОСПОДИ, А ЧТО, ЕСЛИ РЕБЕНОК РОДИТСЯ РЕСПУБЛИКАНЦЕМ?

После этого она положила трубку, потому что ей нравится меня не поддерживать. Ну или она просто злилась, что я звоню ей только в полночь, когда у меня случаются панические атаки. Я уж не знаю. Что я знаю, так это то, что была готова услышать в кабинете врача все, что угодно.

– У вас близнецы.

– У вас тройняшки.

– У вас республиканец.

– У вас маленький медведь.

Конечно, последнее было совсем маловероятно, но я была мысленно готова практически ко всему – ко всему, кроме того, что в итоге сказал нам врач: что сердцебиения нет. Что ребенок мертв. Что «подобное случается с лучшими из нас». И вот тогда-то я сломалась. Снаружи это было не так очевидно. Я не плакала. Я не кричала. Меня просто парализовало, и потом я поняла, что сама во всем виновата. Если бы я ходила в церковь, ну или верила в нужного Бога, то этого бы никогда не случилось. Кабинет, в котором проводили УЗИ, был под несчастливым номером, следующим за двенадцатью, и мне хотелось попросить принять нас в другом кабинете, но я постеснялась объяснить, по какой причине. Если бы я потребовала другой кабинет, ребенок был бы все еще жив. Произошедшему было миллион причин, и все эти причины были связаны со мной.

Огорошенная, я поплелась следом за Виктором по коридору и впервые в жизни всерьез задумалась о суициде. Я задумалась, удастся ли мне ускользнуть от Виктора достаточно быстро, чтобы он не заметил. Я задумалась, достаточно ли в здании этажей, чтобы я умерла, если выпрыгну из окна, или же я просто проснусь, поломанная как физически, так и морально, в больничной палате. Я задумалась о том, что бы мне такое сделать, чтобы никогда с этим не разбираться, – потому что была недостаточно сильна, чтобы все это пережить. Виктор, казалось, почувствовал, что я собираюсь сбежать, ну или он сам просто был тоже на автопилоте, потому что схватил меня за руку чуть ли не до боли, не оставив мне ни малейшего шанса на побег. Мы отправились домой, и пока я ждала выкидыш, я заставила Виктора обзвонить всех и попросить больше никогда на свете при мне об этом не упоминать. Никаких цветов, никаких «мои соболезнования». Ничего подобного. Потому что я знала: пережить я смогу это лишь в том случае, если постараюсь об этом забыть.

И это, возможно, было бы проще, если бы не тот факт, что у меня не случилось выкидыша. Я продолжила носить в себе ребенка еще целый месяц, и потом у меня случился нервный срыв. Я все еще не уверена, что именно его спровоцировало, но мои коллеги нашли меня истерично ревущей у себя в кабинете. Я даже сама не поняла, что это за нечеловеческий звук, и помню, как пыталась разобраться, откуда исходит этот ужасный шум, пока не поняла, что это я сама бесконтрольно реву и причитаю до полного изнеможения. Виктор забрал меня домой, и мой врач в конечном счете решил немедленно положить этому конец и провел операцию. Были осложнения, и в итоге в ту ночь у меня случился болезненный и очень кровавый выкидыш. Неделю спустя у меня диагностировали посттравматический стрессовый синдром и прописали антидепрессанты, от которых у меня появились суицидальные мысли. А антидепрессанты должны действовать вовсе не так, как оказалось. Виктор увидел, как я ищу в Интернете форумы самоубийц, выдернул у меня сетевой кабель и попросил врача прописать мне другое лекарство, – и вот оно уже подействовало. Мой психиатр лечил меня, пока я, наконец, не стала способна выходить из дома, не впадая в истерику, а потом отправил мне по электронной почте письмо, сообщив в нем, что уходит на пенсию, и это, я практически уверена, означало: «Ты слишком долбанутая даже для меня. Больше видеть тебя не хочу». Но в этом не было ничего плохого, потому что мне было уже лучше – я стала сильнее и была готова попробовать снова.

И тогда я еще раз забеременела.

И ребенок снова умер.

Я поменяла врача и потребовала, чтобы меня проверили на все что только можно. Тогда-то и выяснилось, что у меня антифосфолипидный синдром, – я и слово-то это выговаривала с большим трудом. Я отправилась домой и поискала информацию про него в Интернете, и в статьях, которые я нашла, в сущности, говорилось:

«Ты сдохнешь».

Но врач сказала, что все не так уж и страшно. Это всего лишь редкое аутоиммунное заболевание, которое приводит к образованию тромбов и обостряется во время беременности. Еще я сказала ей, что у меня почти наверняка полиомиелит и «рак яичек», и на это она ответила, что мне больше не стоит лазить по медицинским сайтам.

Мне назначили детский аспирин, и я была такая вся: «Серьезно? Гребаный детский аспирин?» Но врач заверила меня, что он достаточно разжижит мою кровь, чтобы у меня больше не было выкидышей. И тогда у меня случился еще один выкидыш. Так совпало, что именно тогда я и закричала:

«НА ХРЕН ЭТОТ ДЕТСКИЙ АСПИРИН».

И мой врач согласилась назначить мне дорогостоящие антикоагулянты, и я была такая вся:

– Да, черт побери.

Тогда она сказала:

– Вот тебе огромный мешок шприцов, чтобы ты могла вводить себе лекарство прямо в кровоток, – и я подумала: «Ой. Я только что сделала ужаснейшую ошибку». Но тогда было уже слишком поздно идти на попятную, потому что я прочитала все эти ужасные истории из Интернета про то, как женщины с этой болезнью умирают от инсульта, и еще я подумала, что антикоагулянты помогут и с полиомиелитом, который я сама себе диагностировала, так что я сделала глубокий вдох и начала делать уколы. В живот. Дважды в день. Круто, да. По сути, это как лечение бешенства, только вместо пяти уколов нужно сделать семь сотен.

После многих, многих месяцев уколов выяснилось, что я снова беременна. На этот раз я дошла дальше, чем когда бы то ни было. К началу второго триместра мой живот напоминал лоскутное одеяло из кровоподтеков, и когда я задирала блузку во время УЗИ, специалист невольно ахал от ужаса, так что мне приходилось поспешно объяснять, что меня никто не избивает в живот. Они все равно презрительно поглядывали на Виктора, что очень своевременно меня отвлекало, потому что перед каждым УЗИ я в ужасе съеживалась, уверенная, что ребенок умрет. Но он не умер.

Я продолжала ходить на приемы к врачу и упорно настаивала, чтобы ни один из них не приходился на несчастливое число месяца. Я стала называть этот номер «двенадцать-Б». То есть одиннадцать, двенадцать, двенадцать-Б, четырнадцать. Люди думали, что я сумасшедшая, и я действительно ею была (и остаюсь до сих пор). Но я решила, что не стану рисковать, и необходимость лечить обострение моего ОКР казалась мне не такой уж и проблемой, когда речь шла о возможности сохранить ребенку жизнь, в том числе за счет того, что я просила котов пожелать мне удачи.

Однажды, когда Виктор отвез меня утром на работу, я вспомнила, что забыла попросить котов пожелать мне удачи, и потребовала, чтобы он немедленно развернулся.

Он попытался мне вразумительно объяснить, что моя удача на самом деле ну никак не может зависеть от котов, но это было не важно. Я знала, что моя удача не находится во власти котов. Ведь эти коты спокойно садились в свой лоток и, ничего не подозревая, гадили мимо. Ну конечно же, они не контролировали мою судьбу. Я сама контролировала свою судьбу. Просто я следовала придуманным мной обсессивно-компульсивным правилам, которые помогали мне продолжать жить. Конечно, все эти правила были странными и крайне усложняли мне эту самую жизнь, но я была готова жить с этим психическим расстройством, если оно поможет мне сохранить ребенка (который, как нам только что сказали, был девочкой) живым.

Когда я была на седьмом месяце, коллеги решили устроить мне вечеринку в честь предстоящего рождения ребенка. Я с пеной у рта настаивала, чтобы они этого не делали, потому что знала: она помешает всем моим тайным маленьким ритуалам. Но коллеги были непреклонны и решили насильно устроить эту вечеринку-сюрприз. Которая по воле случая была организована на этаже с несчастливым номером. Я зашла в лифт, думая, что иду на совещание по обсуждению бюджета, но просто не смогла заставить себя нажать на кнопку с несчастливым номером, так что сделала то, что делала всегда: просто каталась на лифте, пока кто-то не нажал злополучную кнопку за меня. Только ехать на этот этаж было некому, потому что все уже ждали меня в конференц-зале, чтобы устроить сюрприз. Двадцать минут спустя кто-то пошел меня искать и обнаружил сидящей с беспомощным видом в углу лифта. Я сказала, что у меня просто кружится голова и я присела отдохнуть, но, думаю, было очевидно, что у меня просто не все в порядке с головой.

К восьмому месяцу мой живот стал огромным и натянутым, как барабан, и у меня не осталось складок жира, в которые можно было бы втыкать шприцы. Врач настаивал, что иглы, какими бы длинными они ни казались, до ребенка достать не могут, но я все равно боялась, что буду вводить антикоагулянты ей прямо в голову, так что кричала:

– ПОДВИНЬСЯ, МАЛЫШКА. ПОДВИНЬСЯ ВЛЕВО, а ТО Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ПРОТКНУ.

Виктор отмечал, что плод едва ли говорит по-английски, но я много разговаривала с малышкой, так что она определенно должна была усвоить несколько основных фраз. Но я беспокоилась, что она не знает, где находится лево, так что кричала:

– Слева от меня, а не от тебя. Если, конечно, ты сейчас не лицом к моему пупку. В этом случае слева и от тебя, и от меня.

После этого Виктор смотрел на меня обеспокоенным взглядом, и я была такая вся:

– Знаешь, а ты мог бы помочь.

И он был такой типа:

– Какого хрена я могу сделать? У тебя же явно окончательно снесло крышу.

И я смотрела на него осуждающе, и он покорно вздыхал, вставал слева от меня и кричал в живот:

– СЮДА, МАЛЫШКА. ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

И я благодарно ему улыбалась, но потом, когда укол уже был сделан, я слышала, как он ворчит:

– Если и на этот раз не получится, то мы просто заведем щеночка, – и это было полное безумие с его стороны, потому что у нас уже был щенок. Виктор явно сходил с ума, и сохранить нашу семью могла только я. Я и коты, которые приносили мне удачу, только когда я специально их об этом просила. Так что, да… многое зависело от меня.

Время тянулось, пока, наконец, не пришла пора вызывать роды. Мы приехали в родильное отделение больницы, и Виктор поспешил включить телевизор, чтобы заглушить женщину в другом конце коридора, которая с энтузиазмом вопила:

«ГОСПОДИПРОСТОУБЕЙМЕНЯ»

– Она молится, – неубедительно сказал Виктор.

По какому-то извращенному совпадению по телевизору показывали сцену из «Чужого» с окровавленным животом, которую, как мне кажется, следовало бы запретить к показу во всех роддомах. Виктор хотел было переключить канал, но я попросила его оставить, потому что, как мне казалось, фильм был как нельзя более уместен.

Пришла медсестра, чтобы поставить капельницу, и сказала, что сожалеет по поводу кричащей в соседней палате женщины и что попросила ее вести себя тише. Я задумалась о том, что сделала бы медсестра, если бы женщина отказалась вести себя тише. Медсестра была невысокой чернокожей женщиной, но вид у нее был такой, что, казалось, она запросто может при необходимости вытащить орущую роженицу на улицу, – мне показалось, что она из тех людей, которых лучше не доводить.

– Все потому, что она черная, – как бы между прочим пояснила медсестра.

– Эмм… что, простите? – переспросила я, уверенная, что мне послышалось.

– Женщина, что кричала в соседней палате. Она черная, – продолжала медсестра. – Чернокожие женщины всегда рожают громче всех. Обычно они взывают к Иисусу. Белые женщины, как правило, намного тише, пока не покажется головка. Вот тогда белую от черной уже не отличить. Азиатки вообще никаких звуков не издают. Тихие, как церковные мыши. С ними приходится быть особенно внимательными, потому что если не присматривать за их елочкой, они могут родить, даже нам не сказав.

– Ах, – промычала я, не находя слов… не столько из-за приведенной ей расовой классификации, сколько из-за того, что услышала от медсестры слово «елочка» в таком контексте. А все потому, что, я почти уверена, она хотела сказать «щелочкой». Должно быть, она заметила мой встревоженный взгляд, потому что похлопала меня по руке и сказала:

– Все нормально. Я черная, так что спокойно могу говорить такие вещи вслух. Другим медсестрам на этаже о таком можно только думать. К тому же, – гордо добавила она, – я так ловко вас отвлекла, что вы даже и не заметили, как я поставила вам капельницу.

И она была права. Меня и правда отвлекли азиатские елочки. Причем не в первый раз.

Виктор знал, что я напугана, но не беспокоюсь по поводу боли. Я была в ужасе, потому что риск смерти ребенка при антифосфолипидном синдроме был очень высок. Я была настолько сосредоточена на том, чтобы вытащить свою дочку из собственного тела (которое по-прежнему рассматривала как настоящую смертельную западню), что почти не почувствовала боли. Виктор бормотал милые слова поддержки мне в ухо, но они звучали из его уст настолько неестественно, что я не могла перестать истерично хихикать, и все так смотрели на меня, словно это я не в себе, так что я сказала Виктору, чтобы он замолчал. Я потужилась еще раз, и наступила тишина. А потом я услышала этот прекрасный плач. Это плакала я. А потом заплакала и Хейли. Моя милая, прекрасная доченька. И это было просто нечто.

Лишь в этот самый момент я позволила себе поверить, что я и правда смогу быть кому-то матерью. Я держала ее у себя на руках, а Виктор плакал, и я была настолько проникнута благоговейным трепетом, что чувствовала, будто моя грудь вот-вот взорвется. Потом действие эпидуральной анестезии начало проходить, и, помню, я подумала, что было бы неплохо, если бы пришла мать этого ребенка и забрала его, чтобы я могла поспать. А потом я вспомнила, что я была матерью этого ребенка. Тогда я немного испугалась за нас обеих.

Несколько минут спустя персонал умыкнул у меня Хейли, и я погнала Виктора следом, потому что я насмотрелась мыльных сериалов и не сомневалась, что врачи непременно подменят ее на другого ребенка, который вырастет психопатом.

Так я и оказалась полуобнаженной, совершенно одинокой, покрытой собственной кровью и все еще привязанной ремнями к родильному столу, причем, пожалуй, в самой неприглядной позе из всех возможных, и мне пришлось добавить испуганного и сконфуженного уборщика к длинному списку людей, которые в тот день видели мое влагалище.

Но оно того определенно стоило.

С моим влагалищем все в полном порядке. Спасибо за беспокойство

Если у вас нет детей, то, дойдя до этой главы, вы решите, что она посвящена приучению к горшку (потому что почти в каждой написанной мамочками книге после главы про роды идет глава про приучение к горшку), вас начнет подташнивать, и вы захотите ее пропустить. Не нужно этого делать. Потому что, читая эту главу, вы почувствуете себя на голову выше в связи с тем, что вы пользуетесь средствами контрацепции, ну или бесплодны.

Если у вас есть дети, то вы, наверное, захотите пропустить эту главу, так как думаете, что вас уже не удивить. Гарантирую вам – такого вы еще не слышали. А еще знаете что? Бездетные читатели непременно эту главу прочитают и потом будут над вами ухмыляться, так что вам следует хотя бы подготовиться. По этой же причине я часто слушаю невероятно консервативное республиканское радио. Потому что хочу знать, что у моих врагов на уме. А также потому, что живу в Техасе, и нам тут особо выбирать не приходится. К тому же эта глава вовсе не про приучение к горшку. Понятия не имею, с чего вы это вообще взяли.

Приучение к горшку – не самое интересное и приятное воспоминание. Оно скорее похоже на гонку на выживание в лесу, который наводнен призраками и деревьями, сделанными из злых медведей, на которых у тебя аллергия. Причем одновременно тебе приходится смотреть на фотографии трупов. В смысле, это настолько отвратительно, что хочется отправить своего ребенка жить на улице до конца жизни, но сделать этого ты не можешь, потому что на улице злые собаки. Вот почему я не стану писать про приучение к горшку и вместо этого напишу про свое восприятие.

* * *

В первый год после рождения ребенка я никак не могла привыкнуть к своей новой роли и постоянно про нее забывала. Это как если кто-то из родных умер, и час спустя, смеясь над какой-то комедией по телевизору, ты вдруг вспоминаешь: «Ой, черт, у меня же дедушка умер», и тебе снова становится грустно, а потом мысли начинают блуждать, и ты такой весь: «Интересно, почему никогда не попадаются пожилые межрасовые пары»? А потом, минуту спустя: «Черт. Снова забыла. У меня же дедушка умер». Так продолжается снова и снова – ты плачешь, потом на что-то отвлекаешься, и думаешь уже просто выключить эту комедию, потому что она никак не помогает, но потом вспоминаешь: «Но дедушке ведь нравились комедии», и убеждаешь себя, что, досмотрев эту комедию, ты тем самым почтишь его память, хотя на самом деле тебе просто хочется ее досмотреть. Наверное, инстинкт самосохранения таким образом помогает справляться с горем, так что отвалите уже, и хватит меня осуждать.

Вот на что похоже материнство. Ты просто занимаешься своими делами, подумываешь приготовить себе начос, а потом внезапно такая вся: «Гребаный-коребаный, у меня же ребенок. Мне, наверное, нужно его покормить или что-то типа того». Что ты и делаешь, а потом, полчаса спустя, снова про него забываешь, а потом слышишь, как он хихикает в соседней комнате, и думаешь: «Какого хрена? Чей это ребенок?», а потом вспоминаешь: «Ах, да. Мой. Странно». А потом тебе приходит в голову отличная идея превратить пустующую комнату в бар, чтобы брать с друзей деньги за все то спиртное, которое они и так выпьют, и ты готовишь проект, приглашаешь строителей, а потом такая вся: «Черт. Погодите. Эта комната же не пустует. Здесь же живет мой ребенок». Так ведь?

Нет, не так. Я говорила серьезно вплоть до этого последнего примера. Если вам он кажется нормальным, то лучше бы вам отложить эту книгу в сторонку и пойти проверить, все ли в порядке у вашего малыша, потому что он наверняка валяется пьяный где-нибудь на ветке дерева. Родитель из вас ужасный.

Особое примечание бездетным людям, которые сейчас сидят и самодовольно улыбаются: Хватит осуждать.

Вполне возможно, что вы не такие уж и бездетные и просто забыли, что у вас есть ребенок.

Потому что подобная хрень происходит сплошь и рядом. Проверьте свое влагалище. Кажется ли оно вам немного раздолбанным? Если кажется, то, скорее всего, у вас есть ребенок. Серьезно, мое выглядело крайне неприглядно где-то год после родов, и только потом снова приобрело презентабельный вид. «Презентабельный» не в том смысле, что я стану выставлять его на рождественском столе. Я бы не стала делать этого и до того, как оно было уничтожено. В смысле, не то чтобы это того не стоило, потому что определенно стоило. И теперь с ним все в полном порядке. Я бы даже сказала, все прекрасно. С моим влагалищем все прекрасно. Оно даже похудело. Спасибо за беспокойство. Просто после рождения Хейли оно выглядело довольно паршиво, но тогда мне не было особого дела до этого, настолько я радовалась, что она жива, и поэтому я лежала на больничном столе, думая, что больше никогда в жизни не буду так счастлива, чтобы не обращать внимания на то, как зашивают мое влагалище.

Также мне хотелось бы заметить, что я не понимаю, почему врач, когда зашивает влагалище (правда-правда, бездетные люди: Зашивает. Влагалище), не проводит заодно какую-нибудь пластическую операцию (раз он все равно уже там), чтобы оно выглядело более привлекательно. Например, когда гинеколог сказала мне, что ей, вероятно, придется разрезать мне влагалище, я была такая вся:

– ДА ТЫ ГРЕБАНАЯ ПСИХОПАТКА.

А она была такая типа:

– Не забавы ради, – добавив про себя: «тупица». – Это чтобы достать ребенка.

И я сказала:

– Ах, ну ладно. Но раз вы и так собираетесь оставить там шрам, то не могли бы сделать его какой-нибудь крутой формы? Например, как насчет молнии?

Она уставилась на меня недоумевающе, так что я решила объяснить:

– Ну знаете… как у Гарри Поттера.

Тогда она посмотрела на меня так, будто я только что обделалась прямо на пол, и я подумала, что, может быть, она решила, будто я говорю про влагалище Гарри Поттера, так что уточнила:

– Но только не на лбу, как у него.

Она по-прежнему ничего не отвечала, так что я показала пальцем вниз и сказала:

– На моем влагалище.

Она покачала головой, словно изначально понимала, что я говорю не про влагалище Гарри Поттера, и сказала:

– Ну мы так не делаем. На самом деле будет лучше, чтобы все порвалось само собой, потому что так потом быстрее заживает.

И я такая вся:

– ТВОЮ. МАТЬ. Вы что, на хрен, серьезно?

Я и правда подозревала, что она все это придумывает, потому что не хочет, чтобы мое влагалище стало более симпатичным, чем у нее, – она-то никогда не рожала, и ее влагалище, наверное, было просто идеальным. Она не хотела, чтобы я потом утерла ей нос своим влагалищем с крутым шрамом в виде молнии. Будто бы я стала так делать, доктор Райдер.

Я БЫ НИКОГДА НЕ СТАЛА УТИРАТЬ КОМУ-ТО НОС СВОИМ ВЛАГАЛИЩЕМ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ЭТО БЫЛО БЫ САМОЕ КРУТОЕ ВЛАГАЛИЩЕ НА СВЕТЕ.

И каждый раз, когда у меня начинались бы спазмы от месячных, я бы воображала, что где-то поблизости Волан-де-Морт.

Позже, когда я рожала, у меня и порвалось само, и мне сделали разрез, причем он был вовсе не в форме молнии, так что я тут же пожалела, что не сделала предварительную перфорацию в форме молнии, но к тому моменту у меня был настолько большой живот, что я даже не видела собственного влагалища. И когда я попросила Виктора нарисовать пунктирную линию в форме молнии (вместе с маленькими ножницами, указывающими: «резать здесь»), он просто развернулся и ушел. Подозреваю, он просто не хотел признаваться, что не умеет рисовать ножницы, потому что, если честно, художник из него так себе, но когда я принялась изводить его на следующий день, он сказал уверенно:

– А я уже сделал это. Пока ты спала.

Что звучало весьма подозрительно, так как я сплю довольно чутко. Но я не могла заглянуть себе между ног даже с помощью зеркальца, так что задумалась, не морочит ли он мне голову, чтобы я просто оставила его в покое. А если он не морочит мне голову, тогда что за хрень он там нарисовал? Наверное, пистолет или пуму, ну или еще какую-нибудь глупость. А еще я не вижу особого смысла в том, что рваные раны заживают лучше резаных, потому что если это так, то почему тогда врачи не вырывают у людей желчные пузыри или аппендиксы, а аккуратно их вырезают?