Медсанбат-0013

Действительно, имущество и личные вещи лежали в палатке. Меж ними прямо на земле сидели Трофимов и Лепик и доедали из котелков остатки завтрака. При виде Сафронова они вскочили и замерли с полными ртами.

— Заканчивайте, — распорядился Сафронов. — Галкин, Кубышкина и сестер ко мне.

Галкин не успел выполнить приказание, столкнулся с сестрами и лейтенантом в тамбуре.

Сафронов отыскал плащ-палатку, произнес неопределенно — не то посоветовался, не то отдал приказание:

— Пары сделаем. Топоры есть?

— Лучше ветки и одеяла на них, — не выдержала Стома.

— Земля сырая, — возразил Сафронов, — Тяжелые могут воспаление схватить.

— Носилки на козлы, — подсказала Люба. — Слева ряд носилок, справа ветки и байковый подклад палатки. Хорошо бы травы накосить.

— Стал быть, можно, — охотно отозвался Лепик.

— Стал быть, пальцем, — передразнил Трофимов.

— Действуйте,- прервал возникшую перепалку Сафронов. — Кубышкин, Белякова.

За ним вышли лейтенант и Люба.

— Проверьте поильники, котелки, ложки, медикаменты. Сыворотки достаточно? — Он обратился к Любе: — Недостающее выпишите в аптеке. А вы, Кубышкин, расставьте указки. Идемте в штаб. Может, машина пойдет.

У штабной палатки встретился Штукин:

— Разногласия по поводу мытья рук. У ведущего хирурга другая школа.

«У каждого свое», — подумал Сафронов, посмотрев вслед неуклюже шагающему другу.

— Товарищи офисеры, — послышался знакомый голос НШ. — Разойдитесь по своим объектам. Сель ясна? Ну и действуйте.

Сафронов всё-таки вошёл и обратился к Царапкину:

— Машина не пойдет? Нам указки установить. Я прикинул на карте. В пяти местах необходимы указки.

— Давайте карту.

НШ сверил карту Сафронова со своей, кивнул:

— Установим.

На обратном пути к себе Сафронов обратил внимание на то, как изменилось все вокруг. Это был не тот медсанбат, что всего одни сутки назад. Это был другой батальон — подтянутый, боевой. Еще вчера люди двигались не спеша, без особого рвения, выполняли все команды и приказания скорее по привычке, чем по необходимости, жили по распорядку дня, потому что в армии нельзя без него.

А сегодня жизнь приобрела важный смысл, сегодня она торопит, подхлестывает: времени мало, завтра начнется боевая работа. И от того, как ты подготовишься к ней, зависит её успех. Сегодня во всем чувствовались деловитость, сосредоточенность, каждый понимал свою задачу в предстоящей битве — битве за жизнь бойцов.

Не нужно было подгонять санитаров, они суетились возле своих палаток. Не надо напоминать сестрам, что и как делать, они и так знали все: перебирали имущество и инструменты, перетирали, мыли...

Из операционной палатки раздавался голос Дорды:

— Зажим поменяйте. Вот этот. Плохо держит. В аптеке кто-то возмущался:

— Да что я для себя, что ли? Что вы всегда с салфетками жметесь?

И даже Колодкин — зам по МТО — подал свой голос.

— Термоса проверили? Хорошо проверьте. Сафронову не верилось, что еще сегодня ночью, всего несколько часов назад он чувствовал себя одиноко и отрешенно и ехали они будто по пустыне. Он на минуту представил черную ночь, дорогу, дождь. И теплоту земли. И теплую руку Галины Михайловны, лежащую на его плече. И тиканье часов. И голоса раненых на дороге. Все это теперь было где-то далеко, как будто в иной жизни...

— Валентин Иванович, вы что хотели?

Он не понял, как очутился возле госпитальной палатки. Галина Михайловна смотрела на Сафронова и чуть улыбалась.

— Нет, нет. Извините...

— Почему же? Мы рады вас видеть.

— Спасибо.

Он зачем-то поклонился и козырнул одновременно.

В его палатке вовсю шла работа. Стучал топор. Громко переговаривались санитары. Лейтенант Кубышкин в сторонке у кустов разравнивал площадку саперной лопаткой.

— А что? Ежели поток — палатки не хватит, — объяснил он.

Сафронов одобрительно кивнул и про себя заметил: «А я и не подумал об этом».

К семнадцати часам, к заданному сроку, они уложились. Даже лавочку из трех жердочек приладили у входа.

— Только «добро пожаловать» не хватает, — сказала Стома, и было непонятно, смеется она или говорит серьезно.

— Это некстати, — на всякий случай поправил Сафронов.

Еще раз оглядев свое маленькое хозяйство, он направился к штабу доложить о готовности.

У штабной палатки, в окружении офицеров, стояли корпусный врач Лыков-младший и невысокий, щупленький полковник медицинской службы, как оказалось, начсан армии, в подчинении которой сейчас находился корпус.

Сафронов не успел доложить, только приставил ногу и приложил руку к пилотке.

— Что же это ты, орел, указок не поставил, — упрекнул его корпусной врач. — Это твоя, твоя забота.

— Как... — начал было Сафронов и осекся, покосился в сторону начальника штаба.

Царапкин перехватил его взгляд, одобрил осечку и тут же пришел на помощь:

— Это мы сейчас же исправим. Разрешите офисера послать?

Затем начальство направилось осматривать хозяйство. За ними хвостом потянулись офицеры, большие и маленькие командиры.

По дороге к Сафронову приблизился НШ и шепнул одно слово:

— Учту.

Осмотр прошел благополучно, хотя начсанарм и корпусной делали замечания и восторгов не высказывали.

Уже усевшись в свой «виллис», начсанарм поднес руку к фуражке. И все офицеры дружно козырнули в ответ, И так и стояли, не опуская рук, пока машина не тронулась.

— Всем разойтись по своим местам, — сказал корпусной и кивнул старшему брату: — Идем.

И опять старший шел, чуть приотставая и приволакивая ноги. И опять Сафронову бросилось в глаза это несоответствие, будто бы младший ведёт старшего на «выволочку», а не наоборот.

В эту ночь дежурить заступили те, кому завтра не предстояло быть в гуще дел: шоферы, интендантские и штабные, а ответственным дежурным — капитан Чернышев, поскольку у него не было определенных обязанностей, кроме общего руководства...

Отбой в этот день дали на час раньше.

Укладываясь на носилки, Сафронов спросил:

— А противостолбнячной достаточно? Запасные шприцы проверили?

— Все нормально, — сдержанно ответила из-за занавески Люба.

Сестры долго еще перешептывались. Санитары быстро «дали храповицкого», как шутливо говорил Галкин. А Сафронову снова не спалось. И какой тут сон. Завтра — наступление, так говорят опытные люди. Ему вспомнились прощальные слова профессора Зимина: «Вы будете солдатами без оружия. Вашим оружием станут те воины, которых вы отобьете у смерти. Вам будет не менее трудно, чем солдатам. Пуля и снаряд не видят, по кому они бьют. А вы при этом должны думать не о себе, а о раненом, прежде всего о нем».

Пошел дождь. Тяжелые капли ударяли по брезенту. Казалось, что сверху сыпались на палатку крупные горошины, подпрыгивали упруго и соскакивали на землю. Брезент намокал, и удары становились глуше. Послышалось журчание воды. Звон капель в палатке.

«Где-то неплотно прикрыли, — подумал Сафронов. — Надо еще подучить палатку ставить. Впереди холодное время».

9

Галине Михайловне тоже не спалось в эту ночь. Неожиданное появление Сафронова не выходило из головы, и она невольно возвращалась к прерванным воспоминаниям, как бы мысленно продолжала их. Итак, они с Сергеем, взявшись за руки, сидели на кухне, за русской печкой, за старой цветастой занавеской. Он смотрел на нее задумчиво и молчал. Слышались стрельба, стоны, голоса санитаров. А они были так далеки от этого, точно сидели в кинозале, и война была не настоящая, а киношная, и им ничто не грозило.

Но сколько всего было позади: от того первого резервного полка — до этих отрешенных минут с Сергеем...

Однажды старший врач велел ей пойти в домик заместителя командира полка Ворона:

— Посмотрите, любезная, и доложите.

Она отправилась к замкомполка, внутренне робея и волнуясь. В её тогдашнем представлении замкомполка — большой начальник. А начальников ей лечить еще не приходилось. Не то чтобы она боялась. Она не знала, как себя вести. То есть в институте ей внушали понятие «больной человек», и больше ничего, никаких должностей и рангов. Все равно кто — полуграмотная уборщица или академик. Относиться ко всем одинаково. Лечить и того и другого. Делать для каждого все, что возможно. Бороться за жизнь из последних сил, до последней минуты. Но тут, в армии, эти понятия поколебались и разделились. Командиров она должна была принимать вне очереди. А ради замкомандира полка старший врач сиял её с приема... Замкомполка лежал на простой железной койке, поджав ноги к животу. И потому, как он сжал зубы, как у него запали глаза, Галина Михайловна тотчас, как вошла, поняла: ему больно. Тут же у кровати на стуле висела его гимнастёрка с двумя шпалами в петлицах, с орденом Красной Звезды и медалью «20 лет РККА». Вид этой гимнастёрки, этого ордена и медали еще больше подействовал на Галину Михайловну, еще сильнее скрывал её.

— Что с вами? — спросила она более участливо, чем спрашивала обычно.

Ворон повел бровями, давая понять, чтобы она подождала ответ; Пересилив боль, он сказал:

— Камень проклятый. В почках.

Голос был резкий, отчетливый. Сказал, будто команду подал.

Она осмотрела его и обратила внимание на мускулистое, загорелое, еще молодое тело.

Ввела пантопон, подождала, пока он подействует.

— Фу-у, — выдохнул Ворон.

Она только тогда вспомнила его фамилию и удивилась сходству фамилии с образом человека — черные волосы с проседью, черные глаза, черные брови и смуглое лицо.

А через два дня Ворон пригласил её вечером на собеседование. Он так и сказал: «на собеседование».

Напугавшись этого официального слова, она поначалу растерялась. Ворон заговорил первым:

— Чувствую я, доктор, вы о чем-то хотите спросить?

— Не спросить, а просить,- воспрянув духом, ответила Галина Михайловна. — Нельзя ли на фронт?

Он не отказал, не произнес уже слышанных ею от других начальников слов: «Служить нужно там, где приказано», а по-отечески предложил:

— Подумайте. Это слишком серьезно. Подумайте. Спустя несколько дней поинтересовался:

— Подумали? Хорошо подумали?

— Ну я ж добровольно, поймите. Я б могла в тылу, в Сибири, остаться...

Через неделю после этого разговора Галину Михайловну неожиданно направили на фронт, младшим врачом пехотного полка.

— Любезная, — сказал на прощание старший врач, — с вашими данными вам будет трудно на фронте. Держитесь.

Он оказался, прав, этот старый славный доктор. В стрелковом полку она старалась быть со всеми ровной, никому не отдавать предпочтения, всем улыбаться, быть приветливой.

Ей было тяжко и страшно. Она еще не привыкла к круглосуточной работе под обстрелом, к потоку раненых, к частым передвижениям, к суматошным свертываниям и развертываниям ПМП, к ожиданию нападения врага, который мог появиться с любой стороны, к страху оказаться в окружении или в плену. В первом же бою, однако, она снискала славу храброй и бесстрашной женщины. Именно тогда фашистские танки прорвали оборону полка и были где-то совсем рядом, до её палатки доносился рев машин. Стрельба шла близко. Пули прошивали брезент и летали над головой, гудя, как шмели в жаркую пору. А она словно ничего не замечала. Но это не было храбростью. Она просто еще не сознавала опасности, а потому продолжала работать и думала только о своей работе, только о раненых, которых все несли и несли в её палатку. Она даже прикрикнула на санитаров, пытавшихся пригибаться. Она притопнула ногой на фельдшера, не желавшего выходить из палатки:

— А ну, что вы?! Там же люди. Раненые!

Значительно позже она ощутила страх. Фашисты уничтожили соседний ПМП. И она видела мертвых коллег, врачей и сестер, со скальпелями и шинами в застывших руках.

Она старалась с душою относиться к работе и к людям. И они вскоре оценили и полюбили её. Галина Михайловна слышала: «красивая», «добрая», «сердечная» — слова, произносимые в её адрес. Эти качества — красота, доброта, сердечность — вполне естественно вызывали симпатию. Они привлекали. Они делали её объектом увлечения.

Теперь-то она понимала, что большинство солдат и офицеров относились к ней искренне, уважительно, некоторые из них, вероятно, любили её, но тогда... Тогда она не замечала их, потому что ей приходилось сталкиваться и с другими.

В одном из отступлений — в первой половине 1942 года — на какой-то дороге их санитарный фургон обогнал лихой всадник на белом коне.

— Кто это? — спросил он у старшего врача.

(Галина Михайловна была в командирской форме, но без знаков различия).

Старший врач объяснил.

— Перевести в дивизию. Замену получите.

Всадник на белом коне оказался начальником штаба дивизии, полковником Дроздовым.