— Откуда вы? Гостей об эту пору у нас мало.

— Из Босье. Это манор, что на дальнем конце Нортгемптона, в нескольких милях к юго-востоку от города. Мой хозяин и есть сам Босье, Дрого Босье. Манор этот его, да и много других земель в той округе.

— Далеко же его занесло от дома, — заметил Кадфаэль. — Куда он едет? Редко встретишь в наших краях путника из Нортгемптоншира.

Грум выпрямился и внимательно присмотрелся к человеку, который так пристрастно допрашивал его. Было заметно, что на сердце у него полегчало, так как он нашел Кадфаэля вполне дружелюбным и неопасным, однако от этого не стал ни менее угрюмым, ни более разговорчивым.

— Он охотится, — вымолвил грум и криво усмехнулся краешком рта.

— Надеюсь, не на оленя? — взволнованно вопросил Кадфаэль, возвращая собеседнику его подозрительность и не упустив из виду его усмешку. — Осмелюсь заметить, у нас охота на оленей запрещена.

— Замечай, не замечай, он охотится за человеком.

— Сбежал, что ли? — искренне удивился Кадфаэль. — Неужели так далеко? Или беглец был таким хорошим вилланом, что не жаль тратить на его поиски столько времени и денег?

— Вот-вот. Очень умелый и толковый, но это не все, — вымолвил грум, забыв о своих опасениях и подозрениях. — У хозяина с ним свои счеты. От самой границы с Уэльсом он прочесывает каждый город, каждую деревеньку. Меня тащит с собой, а с его сыном по другой дороге едет другой грум. Беглеца-то и видели всего в одном месте, где-то севернее. А вообще-то, если бы я и углядел того парня, за которым идет охота, ей-бы богу, слепым прикинулся. Не стану я возвращать хозяину пса, что сбежал от него. Была охота! — Суховатый голос грума обрел силу, стал сочным. Тот впервые повернулся к Кадфаэлю, и на лицо его упал свет факела. На скуле его чернел огромный синяк, рот был перекошен и вздут, словно в ране началось заражение.

— Хозяин постарался? — осведомился Кадфаэль, увидев рану.

— Его отметина, можешь не сомневаться. Врезал перстнем с печаткой. Видишь ли, вчера утром, когда он садился на коня, я был недостаточно проворен, подавая ему стремя.

— Я мог бы промыть тебе рану, — предложил Кадфаэль. — Только вот подожди, я схожу к аббату и доложу ему о своих делах. И лучше бы тебе не отказываться, иначе это плохо кончится. Однако, как я посмотрю, — спокойно добавил он, — ты уже достаточно далеко от его владений и достаточно близко к границе, чтобы самому подумать о бегстве, раз уж ты так настроен.

— Э-э, брат, — коротко и горько усмехнулся грум. — У меня в Босье жена и дети, я повязан по рукам и ногам. А вот Бранд молод и неженат, так что у него ноги легче моих. Уж лучше я буду ходить за этой животиной, да поджидать своего лорда, а иначе он припечатает мне и вторую скулу.

— Ну, стало быть, когда твой хозяин заснет, выходи на крыльцо странноприимного дома, — сказал Кадфаэль, осознавая необходимость своей помощи, — я почищу твою рану.

Выслушав Кадфаэля внимательно, причем с явным облегчением, аббат Радульфус пообещал с самого утра выслать в лесничество работников, чтобы те вытащили из канавы упавшую иву, прочистили русло и заново укрепили берега. Он мрачно кивнул в ответ на слова Кадфаэля, что, хотя перелом у Эйлмунда и не очень тяжелый, выздоровление лесничего может осложниться простудой, поскольку тот долго пролежал в холодной воде.

— Мне бы надо съездить туда утром, — озабоченно сказал Кадфаэль. — Хочу убедиться в том, что Эйлмунд не встает с постели. Ты же знаешь его, отец, угомонить его одной дочки явно недостаточно. А вот если ты сам запретишь ему вставать, думаю, он поостережется. Я снял мерку и сделаю костыли, но не дам их ему до поры до времени.

— Дозволяю тебе навещать Эйлмунда в любое время, когда сочтешь необходимым и до тех пор, пока он будет нуждаться в твоих заботах, — сказал аббат. — И на все это время я выделяю тебе лошадь. Пешком туда ходить слишком долго, а ты и здесь нам надобен, поскольку брат Винфрид еще недостаточно искушен в твоей науке.

«А вот Гиацинту хоть бы что! — подумал Кадфаэль, улыбнувшись. — Сегодня он проделал этот путь четырежды — сперва туда и обратно с посланием своего хозяина, а затем снова, уже по поводу несчастья, случившегося с Эйлмундом. Надеюсь, отшельник не прогневается на юношу за то, что тот ходил по его поручению слишком долго».

Кадфаэль полагал, что грум из Босье, возможно, не осмелится отлучиться и выйти из странноприимного дома даже в сумерках, когда хозяин уже спит. Однако грум все-таки вышел. Монахи как раз расходились с повечерия. Кадфаэль повел грума в свой сарайчик в травном саду, там он зажег лампу и принялся осматривать рваную рану на изуродованном лице грума.

Небольшая жаровня, присыпанная торфом, все еще теплилась, правда, еле-еле. Видимо, брат Винфрид оставил ее на всякий случай. Учился он весьма прилежно, и его необыкновенная тщательность, которая никогда прежде не проявлялась в его занятиях с пером и кистью, дала знать о себе лишь теперь, когда его приспособили к лекарственным травам и снадобьям. Кадфаэль поворошил угли, раздул пламя и поставил воду на огонь.

— Как там твой хозяин? — спросил он. — Не проснется? А если и проснется, ты вряд ли ему понадобишься в такой поздний час. Впрочем, я постараюсь поскорее.

Безропотно вверившись опытным рукам монаха, грум послушно сидел, повернув лицо к свету. Большущий синяк на скуле по краям уже пожелтел, но уголок рта был рассечен и из открытой раны сочились кровь и гной. Кадфаэль осторожно смыл запекшуюся корку и промыл рану отваром подлесника и буквицы.

— Как я посмотрю, горазд твой хозяин руки распускать, — грустно заметил Кадфаэль. — Рядом-то еще один синяк.

— Начнет бить, не остановишь, — мрачно усмехнулся грум. — Такая уж у него порода. Говорят, бывают хозяева и похуже моего, спаси господи их слуг! Сын моего хозяина целиком в своего родителя пошел. Да и с чего ему другим-то быть, раз живет так с младых ногтей. Через пару дней и он, глядишь, сюда заявится, а если ему тоже не удалось схватить беднягу Бранда, — упаси господи! — то охота за ним продолжится.

— Ну вот, если ты задержишься тут еще на денек, я, наверное, успею залечить твою рану. Как зовут тебя, приятель?

— Варин. Твое имя я знаю, брат. Мне сказал попечитель странноприимного дома. Звучит красиво и приятно.

— Я вот думаю, — сказал Кадфаэль, — что, раз у твоего хозяина проблемы с беглым вилланом, ему бы перво-наперво к шерифу надо сходить. Городские ремесленники все одно ничего не скажут, даже если знают что, потому как город заинтересован в толковых мастерах. Другое дело, солдаты короля — это их долг. Хочешь не хочешь, помогай человеку, потерявшему свою собственность.

— Ты же видел, мы приехали слишком поздно, чтобы сразу идти к шерифу. Да и хозяин отлично знает, что в Шрусбери свои законы, и если тот парень и впрямь ушел так далеко, хозяину могут попросту отказать в притязаниях. Но к шерифу завтра он все равно пойдет. И раз уж он остановился в аббатстве, то, полагая, что церковь, равно как и закон, обязана блюсти права собственности, он намерен завтра изложить свое дело на капитуле и лишь потом отправиться в город на поиски шерифа. Он готов перевернуть тут все вверх дном, лишь бы схватить Бранда!

Кадфаэль подумал, но вслух не сказал, что у него, пожалуй, есть еще время послать весточку Хью Берингару, чтобы тот заставил как следует поискать себя.

— Но ради всего святого, скажи мне, — спросил Кадфаэль, — с чего это твой хозяин так взъелся на своего виллана?

— Этот парень давно сидит у него в печенках, и за себя постоять умеет, и за других. Одного этого достаточно, чтобы Дрого в порошок его стер. Точно не знаю, что там случилось, но я видел, как в тот день управляющего Босье, который нравом ничуть не лучше хозяина, принесли в манор на носилках, и тот несколько дней лежал пластом. Видно, между ними вышла ссора, и Бранд избил управляющего, а потом уже мы узнали, что парня и след простыл. Вот за ним и пошла охота по всем дорогам Нортгемптона. Гоняемся за ним, да все пока без толку. Если Дрого схватит Бранда, он с него шкуру спустит, но калечить наверняка не станет, не захочет, поди, терять такого мастера. А уж злобу свою он на нем выместит сполна и заставит его всю жизнь отрабатывать причиненный ущерб до последнего пенни, да и бежать ему больше не даст.

— Придется твоему хозяину попотеть с поимкой-то, — мрачно произнес Кадфаэль. — И пусть поищет себе помощников-доброхотов. А теперь подержи примочку, вот так. Эту мазь я даю тебе с собой, применяй по мере надобности. Она притупляет боль и рассасывает синяки.

Повертев склянку в руках, Варин потрогал пальцем свою разбитую скулу.

— А что в ней такого целебного?

— Тут маргаритка и зелье святого Иоанна, в самый раз для заживления ран. Если получится, завтра покажись мне еще разок и скажи, как себя чувствуешь. Да лишний раз не попадайся хозяину под горячую руку! — сказал Кадфаэль на прощанье и, повернувшись к своей жаровне, набросал в нее свежего торфа, чтобы та слегка пригасла, но до утра не остыла.

С утра Дрого Босье и впрямь заявился на капитул, — могучий, громкоголосый, властный. Человек поумней сообразил бы, что на этом собрании вся власть, власть неограниченная, находится в руках аббата, даром что голос его тих и размерен, а выражение лица бесстрастно. Стоя у стены и внимательно, даже с некоторым волнением, наблюдая за происходящим, Кадфаэль подумал, что кто-кто, а аббат Радульфус умеет держать себя и видит собеседника насквозь.

— Милорд, — начал свою речь Дрого, переминаясь с ноги на ногу, словно бык, готовый броситься в атаку, — я прибыл в ваши места, разыскивая злодея, который избил моего управляющего, а после сбежал из моих владений. Мой манор находится в Нортгемптоне, в нескольких милях к юго-востоку от города, а злодей этот — мой виллан. Я думаю, он подался в сторону границы с Уэльсом. Мы гонимся за ним от самого Нортгемптона. Из Варвика я поехал по тракту на Шрусбери, а мой сын направился сюда же, но через Стаффорд. Скоро он будет здесь. Все, о чем я прошу, это сказать мне, не появлялся ли здесь в последнее время какой-нибудь приезжий, тех же лет, что и разыскиваемый злодей.

— Насколько я понимаю, этот человек ваш виллан, — вымолвил аббат после довольно продолжительного раздумья, во время которого внимательно изучал взглядом своего высокомерно держащегося посетителя.

— Да, милорд.

— Вам, должно быть, известно, — продолжал аббат Радульфус, — что, раз вам не удалось изловить его в течение четырех дней, вам следует обратиться в суд, дабы вернуть свою собственность законным порядком.

— Милорд, — нетерпеливо перебил аббата Дрого, — так я и поступлю, мне бы только поймать его. Этот человек принадлежит мне, и я намерен вернуть его. Он виноват передо мной, но он весьма искусный мастер, и я не желаю терпеть убытки из-за его бегства. Все права на моей стороне, поскольку в данном случае действует закон, имеющий силу в землях, где было совершено преступление.

Такой закон, все еще остававшийся как пережиток в его родном графстве, и впрямь стоял за него. Дрого было бы достаточно лишь бровью повести.

— Что ж, расскажите, как выглядит ваш беглец, — рассудительно предложил аббат. — Полагаю, брат Дэнис прямо сейчас ответит вам, не видал ли он такого среди наших гостей.

— Зовут его Бранд, лет двадцати, темные волосы, с рыжиной, высокий, сильный, без бороды…

— Нет, — подумав, ответил попечитель странноприимного дома брат Дэнис. — Сколько помню, за последние недель пять-шесть не было у нас такого молодого человека. Конечно, если он прибился к купцам, что проезжают тут с товаром и двумя-тремя слугами, может, он и побывал у нас. Но чтобы в одиночку, нет, не было такого.

— Таким образом, — властно заключил аббат, намеренно опережая любого, кто мог бы вмешаться в разговор, хотя на такое мог осмелиться разве что приор Роберт, — со своими вопросами вам лучше обратиться в замок к шерифу, потому как его солдаты куда более, нежели мы, редко выходящие за стены обители, осведомлены о прибывающих в город людях. Это их прямой долг разыскивать преступников вроде вашего, и они хорошо знают свое дело. Да и городские ремесленники не допустят посягательств на свои права и глядят в оба. Советую вам поспрашивать и у них.

— Обязательно, милорд. Но я прошу вас иметь в виду мою просьбу, и если кто-либо вспомнит что-нибудь, относящееся к моему делу, дайте мне знать.

— Наша обитель сделает все долженствующее ей, согласно доброй воле и совести, — сухо вымолвил аббат, с непроницаемым видом глядя, как Дрого Босье, едва кивнув головой на прощание, развернулся на каблуках и быстрым шагом покинул зал капитула.

Аббат даже не счел необходимым делать какие-либо разъяснения относительно удалившегося посетителя, словно все разъяснения и назидания уже изложены самим тоном и характером его слов, обращенных к высокомерному Дрого. Вскоре монахи разошлись с капитула, а Дрого со своим грумом тем временем уже оседлали коней и выехали из обители, направляясь, очевидно, через мост, в город на поиски Хью Берингара.

Брат Кадфаэль собирался ненадолго заглянуть в свой сарайчик в травном саду, убедиться, что все там в порядке, дать работу брату Винфриду, которая не требовала бы его, Кадфаэля, личного присутствия, и сразу же отправиться в сторожку лесничего, однако дело обернулось иначе. Дело в том, что утром в лазарете умирал один из удалившихся от дел монахов-старцев, и после того, как умирающий еле слышно прошептал слова своей последней исповеди и получил последнее причастие, брату Эдмунду требовалось общество его ближайшего друга. Много раз им вместе приходилось совершать эту печальную службу, связанную с их работой, что была рукоположена Эдмунду с малолетства, сорок лет назад, и которую избрал Кадфаэль, прожив полжизни в миру. Они пришли к ней с разных сторон: один от посвящения, другой от обращения, но оба так хорошо понимали друг друга, что могли обходиться без слов.

Смерть старика была легкой и безболезненной. Эта гаснущая лампада не чадила, но теплилась, так тихо и покойно, что братья даже не заметили, как потухла последняя искорка. Лишь когда печать старости изгладилась на челе старика, они поняли, что тот отошел в мир иной.

— Так уходят праведники! — вымолвил Эдмунд. — Блаженная смерть! Хорошо бы господь обошелся столь же милостиво и со мной, когда придет мой черед.

Они вместе обрядили покойника и вместе вышли на большой двор, и сделали необходимые распоряжения, дабы усопшего перенесли в часовню. На дворе они увидели, как один из подопечных мальчиков брата Павла споткнулся в спешке на ступеньках и кубарем полетел на булыжники, ободрав коленку. Пришлось его поднимать, промывать ссадину и делать перевязку. Потом Кадфаэль отпустил мальчика к товарищам, вручив на прощанье яблоко за то, что тот не плакал и стойко перенес болезненную перевязку. И лишь после этого Кадфаэль освободился и пошел в конюшню седлать предоставленную в его распоряжение лошадь, а дело было уже к вечерне.

Он как раз вел свою лошадь через двор к привратницкой, когда в арку въехал Дрого Босье, платье его было в дорожной пыли и грязи, лицо мрачнее тучи. В нескольких ярдах позади него поспешал грум Варин, готовый повиноваться малейшему жесту хозяина, но старающийся все же держаться подальше и не попадаться лишний раз ему на глаза. Было совершенно ясно, что охота закончилась ничем и охотники с пустыми руками вернулись домой из-за темноты. Нынче вечером Варин держался как можно дальше от могучей руки хозяина.

Вполне довольный собой Кадфаэль выехал за ворота и рысью пустился в Эйтон к своему пациенту.

Глава пятая

Весь день Ричард вместе с другими мальчиками провел в большом монастырском саду у реки, где монахи собирали поздние груши. Детям разрешили помогать, ну и поесть в меру, хотя грушам полагалось еще как следует вылежаться. Впрочем, эти поздние груши уже так долго висели на ветках, что стали вполне съедобными. День стоял погожий, солнечный, река звонко журчала на перекате, и Ричард вовсе не торопился обратно, в обитель, где его ожидали вечерня, ужин и постель. Он задержался в конце процессии монахов, потянувшихся длинной цепочкой вдоль реки, по зеленому склону в сторону Форгейта. В тихом вечернем воздухе над рекой толклись комары, и, охотясь за ними, из воды то и дело выпрыгивали рыбы. Водная гладь под мостом казалась совершенно неподвижной, хотя Ричард отлично знал, что река там глубокая и течение сильное. Вниз по течению пошла лодка, стоявшая до этого на якоре.

Девятилетний Эдвин, закадычный друг Ричарда, задержался вместе с ним, однако он все время оглядывался, с тревогой глядя на удаляющихся монахов. Мальчик был весьма горд и доволен собой, — ведь его наградили яблоком за мужество, проявленное при перевязке разбитого колена, и вовсе не хотел омрачать своей добродетели каким-либо проступком, в том числе и опозданием на вечерню. Но и бросить друга он никак не мог. Эдвин стоял подле Ричарда, потирая перевязанное колено, которое все еще побаливало.

— Пошли, Ричард! Гляди-ка, они уже у самого тракта.

— Да ладно, догоним, — небрежно бросил Ричард, болтая в воде босыми ногами. — Но ты, если хочешь, ступай.

— Без тебя не пойду. Но, знаешь, я не смогу бежать быстро. Колено плохо гнется. Пойдем, а то опоздаем.

— Я не опоздаю. Еще до удара колокола я буду на месте. А ведь я забыл, что ты не можешь бежать. Иди, я догоню тебя еще до привратницкой. Хочу взглянуть, что там за лодка идет от моста.

Эдвин помедлил еще немного, прикидывая в уме, что перевешивает, — добродетель или дружеская верность, — и решился наконец поступить согласно своему желанию. Черные одеяния монахов, замыкавших процессию, уже исчезли из виду подле тракта. Никто из братьев не оглянулся и не окликнул отставших мальчиков, и те оказались предоставленными своему собственному чувству долга. Эдвин повернулся и со всех ног, насколько позволяло больное колено, припустил вдогонку за монахами. Уже на тракте он оглянулся и посмотрел вниз, но Ричард был все еще у реки. Стоя по колено в воде, он бросал в сторону противоположного берега плоские голыши, которые оставляли на гладкой поверхности воды серебристую пунктирную дорожку. Однако Эдвин уже избрал путь добродетели и побежал в обитель.

Вообще-то говоря, Ричард вовсе не собирался отлынивать от своих обязанностей, но игра в «блинчики» настолько увлекла его, что он никак не мог оторваться. Он старался сделать бросок подальше, отыскивая гальку поровнее и поплоще. Он надеялся сделать такой бросок, чтобы камень проскакал по воде до противоположного берега. А тут еще какой-то городской мальчишка, что купался на другом берегу, бросил вызов Ричарду и тоже принялся пускать «блинчики» в его сторону. Ричард так увлекся этим состязанием, что и думать забыл о вечерне. Лишь дальний звон колокола напомнил мальчику о его долге. Бросив последний камень, Ричард оставил поле брани за соперником, поспешно вышел из воды на берег и, подхватив свои башмаки, словно молодой олень, помчался в Форгейт, и дальше в обитель. Однако спохватился он поздновато, ибо, когда, запыхавшись, он подбежал к привратницкой и бегом проскочил во двор, пытаясь остаться незамеченным, до его слуха донеслись из церкви первые слова псалма.

Само собой разумеется, опоздание на вечерню было не таким уж и страшным проступком, но в сложившихся обстоятельствах мальчик никак не желал отягощать совесть, усугубляя своим поведением бремя всех тех хлопот, что выпали на долю обители из-за его семейных неурядиц. На его счастье дети мирян из города имели обыкновение посещать церковь во время вечерни, так что среди стольких детей отсутствие одного из мальчиков можно было вполне и не заметить, и если Ричарду удастся смешаться с толпой, выходящей после службы, можно будет сделать вид, что он был в церкви вместе со всеми. Ничего лучшего, пожалуй, и не придумаешь. Поэтому Ричард мышью проскользнул в обитель и затаился в одной из ниш в южной стене, откуда был хорошо виден южный вход в церковь, через который после окончания службы должны были выйти братья, гости обители и горожане с детьми. Когда монахи минуют место, где он спрятался, ему наверняка не составит труда затеряться среди детей.

Наконец вечерня закончилась. Мимо Ричарда степенно проследовали на ужин аббат Радульфус, приор Роберт и братья-монахи. Следом же, уже без всякого порядка, шла ватага детей. Ричард был уже готов отделиться от скрывавшей его стены и юркнуть к детям, как вдруг из-за угла до его слуха донесся знакомый строгий голос.

— А ну-ка тихо! Что это за гвалт такой после божественной службы! Разве так вас учили выходить из святого храма? Живо построились по два! И чтобы все вели себя почтительно!

Ричард похолодел и вновь вжался спиной в стену, отступив поглубже в нишу. Похоже, брат Жером не прошел вместе со всеми братьями, а задержался, дабы приструнить детей. Ричарду не оставалось ничего другого, как затаившись смотреть, как мимо пара за парой проходят дети, и надеяться, что рано или поздно ему удастся ускользнуть отсюда незамеченным, поскольку брат Жером был единственным из монахов, перед которым Ричард вовсе не желал стоять виновато на коленях и выслушивать наставления. Вот уже и дети прошли, и кое-кто из задержавшихся в церкви гостей, а брат Жером все еще чего-то ожидал. Из своего укрытия Ричард видел его тощую тень.

Неожиданно выяснилось, что брат Жером ожидал одного из гостей, ибо тень монаха оказалась накрыта более крупной тенью. Вскоре Ричард увидел и самого гостя, — могучий, крепкий мужчина с лицом, словно вырубленным из камня, в богатом платье знатного человека, никак не ниже барона.

— Я ожидал вас, сэр, чтобы сказать вам несколько слов, — вымолвил брат Жером с важным видом, но почтительно. — Я размышлял над тем, что вы говорили у нас на капитуле. Не соизволите ли вы присесть и выслушать меня наедине?

Сердце Ричарда едва не выскочило у него из груди, поскольку в одной из ниш на каменной скамье сидел он сам. Мальчик пришел в ужас от сознания, что они вот-вот наткнутся прямо на него. Однако у брата Жерома были, похоже, свои причины не показываться на глаза кому-либо из задержавшихся в церкви. Он предпочел уединенную, дальнюю нишу, куда и отвел своего собеседника. Ричарду теперь было самое время выскользнуть из своего укрытия, — путь был свободен, однако мальчик не стал торопиться. Его удержало простое человеческое любопытство, — он замер, затаив дыхание и навострив уши.

— Я вот насчет того злодея, который оскорбил вашего управляющего, а потом сбежал, — начал брат Жером. — Как бишь его звали?

— Его имя Бранд. Тебе что-нибудь известно о нем?

— Вообще-то о человеке с таким именем мне ничего не известно, но я так полагаю, что долг всякого честного человека помочь вам в поимке беглого виллана, — вымолвил брат Жером самым добродетельным тоном. — И тем более это долг церкви, которая постоянно печется о справедливости и законности и проклинает преступников и нарушителей закона. Вы сказали, тот парень молод, лет двадцати? Без бороды, темные волосы с рыжиной, не так ли?

— Именно так. Выкладывай, что ты о нем знаешь! — потребовал Дрого.

— Быть может, это и не тот человек, но есть тут один парень, который вполне подходит под ваше описание. Насколько мне известно, он один такой из всех, кто недавно появился в наших краях. Надо бы проверить. Он явился сюда с неким пилигримом. Этот святой человек поселился в скиту, что всего в нескольких милях отсюда, в Итоне. Этот парень прислуживает отшельнику. Если он и впрямь ваш беглец, то, должно быть, он обманул доверие пилигрима, который из милосердия дал ему работу и кров над головой. Если это так, то будет только справедливо открыть глаза святому отшельнику на то, какого слугу он приютил. А если нет, то ничего страшного. Однако этот парень мне и впрямь кажется подозрительным. Он лишь однажды побывал в обители, принес послание от отшельника, причем вел себя столь дерзко, как, я полагаю, вести себя не пристало человеку, находящемуся на службе у святого отшельника.

Ричард боялся пошевелиться. Напрягшись, он вслушивался, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Как добраться до этого скита? — резко оборвал Дрого монаха. В его голосе слышался охотничий азарт. — И еще, как тот парень назвался?

— Он назвался Гиацинтом. А отшельника зовут Кутред. В Рокстере и в Итоне любой укажет вам дорогу к его жилищу.

Тут брат Жером не преминул выступить в роли доброхота и подробно объяснил Дрого Босье дорогу к скиту. А тот воодушевился настолько, что едва ли обратил внимание на слабые шорохи в соседней нише, даже если и услышал их. Однако босые ноги Ричарда двигались почти бесшумно, он тихо выскользнул из ниши, свернул за угол и помчался прямо к конюшне, все еще держа в руках свои башмаки. Его задубелые пятки звонко простучали по булыжнику мощеного двора. Вырвавшись из тесной, темной ниши, в которой гулким эхом отдавались два голоса, — один самовлюбленный и один чисто волчий, — принадлежавших людям, замыслившим схватить и погубить Гиацинта, — молодого, красивого, и что ни говорите, друга! — Ричард больше не заботился о том, чтобы его не услышали. Ничего-то у них не выйдет! Надо лишь вовремя предупредить Гиацинта. Даром что брат Жером обстоятельно объяснил дорогу этому человеку, который столь жаждет изловить своего беглого виллана и наверняка уготовил ему ужасную участь, — если только изловит его! Этому охотнику придется еще поплутать на лесных тропах, покуда он доберется до скита отшельника. А уж Ричард знает там каждую тропку и поедет быстро, короткой дорогой, напрямик через лес, — ему бы только оседлать и потихоньку вывести из конюшни своего пони до того, как охотник пришлет в конюшню своего грума седлать его рослого коня. Не будет же он сам седлать коня, если у него есть слуга. Ричарда вовсе не пугала предстоящая поездка через сумеречный лес. Наоборот, его сердце радостно колотилось, ожидая приключений!

Удача, а быть может, и сами небеса благоволили мальчику, ибо в этот час монахи пошли ужинать, даже привратник забрал свою еду в привратницкую и на время оставил ворота без присмотра. Если бы он и услышал перестук копыт и вышел посмотреть, кто это там скачет, все одно он опоздал бы, ибо Ричард, вскочив в седло, уже пустил своего пони резвой рысью, направляясь через Форгейт к приюту святого Жиля. Мальчик забыл даже о голоде и, похоже, вовсе не страдал, оставшись без ужина. Впрочем, он ходил в любимчиках у брата Петра, монастырского повара, и вполне мог рассчитывать на то, что попозже ему удастся разжиться чем-нибудь на кухне. Ричард вовсе не задумывался о том, что будет, когда его отсутствие обнаружат при отходе ко сну, — а в этом можно было не сомневаться, даже если его отлучки не обнаружили во время ужина. Главное было отыскать Гиацинта и предупредить его, если он и впрямь тот самый беглый Бранд, чтобы он скрылся, да побыстрее, ибо на него идет охота и охотники буквально наступают ему на пятки. А там хоть трава не расти!

За Рокстером Ричард свернул в лес по широкой просеке, которую Эйлмунд сделал, чтобы удобнее было переходить от одной из его делянок к другой. Просека вела прямо к сторожке лесничего, но в то же время она кратчайшим путем выводила на тропу, идущую к скиту отшельника, где скорее всего и следовало искать слугу Кутреда. Лес тут был старый, в основном дубовый, без подлеска, и копыта пони были почти не слышны на толстом ковре палой листвы, что наслаивалась тут не одну осень. Под этими старыми деревьями Ричард сбавил шаг, пони шел мягко, не торопясь. Если бы не это обстоятельство, мальчик едва ли услышал бы голоса, звучавшие очень тихо, — один голос был явно мужской, другой — женский, хотя слов, предназначенных, видимо, лишь друг для друга, разобрать никак не удавалось. Наконец, Ричард увидел говоривших, — они стояли на краю просеки под большим дубом, близко-близко. Хотя они не касались друг друга, взгляды их были сплетены, и о чем бы ни шел у них разговор, говорили они, без сомнения, искренне и о чем-то очень важном. Оклик Ричарда, неожиданно вынырнувшего из темноты, заставил их вспорхнуть, словно двух вспугнутых птиц.

— Гиацинт! Гиацинт!

Ричард скорее упал со своего пони, нежели степенно спешился, и опрометью кинулся к дубу навстречу настороженно ожидавшему его юноше.

— Гиацинт! Тебе нужно скрыться! Уходи отсюда побыстрее! Если ты Бранд, то за тобой гонятся. Ты Бранд? У нас объявился человек, он говорит, что гонится за беглым вилланом по имени Бранд…

Гиацинт встрепенулся, взял мальчика за плечи и опустился на колени, внимательно глядя ему в глаза.

— Что за человек? Слуга? Или сам хозяин? Когда это было?

— После вечерни. Я подслушал разговор. Брат Жером сказал ему, что у нас недавно объявился юноша, который может оказаться тем, кого тот ищет. Брат Жером сказал ему, где тебя искать, и тот сразу отправился за тобой к отшельнику. Страшный такой, огромный, глотка луженая. Но я опередил его! Пока они говорили, я успел взять своего пони и сразу сюда. Тебе нельзя возвращаться к Кутреду. Нужно бежать отсюда и скрыться!

Гиацинт искренне, по-мальчишески, обнял Ричарда.

— Ты настоящий и верный друг! А за меня теперь не бойся. Я предупрежден, это главное. Как пить дать, это сам хозяин! Дрого Босье слишком высоко ценит меня и, охотясь за мной, не жалеет ни времени, ни денег. Только шиш он меня получит!

— Значит, ты все-таки Бранд? Ты был его вилланом?

— Я люблю тебя еще больше за то, что ты употребил мое вилланство в прошедшем времени, — сказал Гиацинт, улыбнувшись. — Ты прав, когда-то меня называли Брандом, но теперь мое имя Гиацинт. И давай с тобой считать, что так оно и есть. Но сейчас, дружище, нам нужно проститься, потому как тебе самое время поспешить обратно в обитель, пока еще совсем не стемнело и пока тебя не хватились. Езжай, а для верности я провожу тебя до опушки леса.

— Нет! Я сам доеду! — возразил Ричард. — Я не боюсь! А тебе немедленно нужно исчезнуть.

Девушка положила руку Гиацинту на плечо. В сгущающихся сумерках Ричард увидел в ее глазах скорее решимость, нежели страх.

— Он исчезнет, Ричард! Я знаю одно местечко, где он будет в полной безопасности.

— Лучше бы тебе податься в Уэльс, — заметил Ричард с тревогой и даже с некоторой ревностью, поскольку ведь это его друг, ведь это он, Ричард, рисковал во имя него, и мальчика чуть-чуть огорчала мысль, что своим спасением Гиацинт будет обязан не только ему, но и кому-то еще, в частности, этой девушке.

Гиацинт и Аннет быстро обменялись взглядами и оба улыбнулись, и свет их сияющих лиц озарил лесные сумерки.

— Пожалуй, нет, — ласково сказал Гиацинт. — Если уж и бежать, то не очень далеко. Но ты не бойся за меня, я буду в безопасности. Садитесь-ка в седло, милорд, и отправляйтесь в обитель, где и вы будете в безопасности. Иначе я с места не сойду!

Угроза подействовала. Ричард сел на пони и двинулся в обратный путь. Отъехав немного, он оглянулся, помахал рукой и увидел юношу с девушкой, стоящих в тех же позах, как прежде, когда он впервые заметил их. Они провожали мальчика взглядом. Перед тем как то место, где они стояли, исчезло из виду, Ричард обернулся еще раз, но их уже не было. В лесу царили полная тишина и спокойствие. Тут Ричард вспомнил о неприятностях, ожидавших его в обители, и быстрой рысью двинулся в обратный путь.

В ранних сумерках Дрого Босье ехал по дороге, указанной ему братом Жеромом. Время от времени он расспрашивал встречных рокстерских крестьян, дабы убедиться в том, что находится на верном пути к скиту отшельника Кутреда. Видимо, этот святой человек пользовался в здешних местах большим уважением и имел неофициальный статус, обычный для кельтских затворников, ибо все, кого Дрого спрашивал, говорили об отшельнике не иначе как о святом Кутреде.