Голова-жестянка

Он совсем замолчал, побледнел. Смотрит искоса, через очки. Есть у меня такая нехорошая привычка: люблю человека додавить, когда он виноват.

– А побеги сейчас, Приходька, – советую я ему. – Побеги, приятно посмотреть будет. И тебе легче станет, и мне.

И он послушался. Но только сначала он меня ударил.

Несерьёзно ударил, скорее пихнул в бок, пуховик спружинил. Я пошатнулась. И он потом действительно почти убежал.

Не убежал, но очень быстро пошёл, пока не скрылся из виду, а я села на скамеечку на набережной, опустила голову и стала плевать между ботинок, чтобы ликвидировать потоп.

Что-то плохо у меня получается проблемы решать. Хотела же поговорить, а вместо этого напугала. В школу мне идти расхотелось, конечно. Сначала в автобусе чуть не укачало, потом Приходька. Короче, у меня моральная травма и ухудшение самочувствия. Вот расхотелось, и всё. Взяла и обнаглела. Так что я вернулась домой.

Пришла я домой, и тут меня что-то торкнуло. Я залезла в кладовку, вынула качельки старые и привесила их к дверному косяку возле входа в кухню. Я в них уже не очень могу качаться, ноги отросли. Это дед так говорит, будто раньше у меня ног вообще не было, а тут появились. Я сидела в качельках, поворачивалась вокруг своей оси то в одну сторону, то в другую, пока веревки позволяли, и немножко скрипела. Я себя представляла висельником. В детстве я видела такой спектакль, там два хитрых брата притворились висельниками, они вот так же на верёвках качались.

Я сидела и скрипела на детсадовских качелях, смотрела на коридор и на входную дверь, и тут в замке повернулся ключ. Для мамы с папой рано, значит, пришёл из школы Макс. Он что, тоже сбежал с уроков? Мы вообще-то в одну смену учимся.

Макс был не один, вот почему он так рано явился. Ему надо было, чтоб родители отсутствовали, и я тоже. Нередко мы одновременно выходим в школу, но сегодня он усвистал раньше и вот почему-то появился раньше времени дома. Будет ему неприятный сюрприз. Я перестала скрипеть, а они возились в коридоре, девочка спрашивала, как у нас тут закрывается, а Макс сказал, что сам закроет, и прижал её к курткам на вешалке. В смысле, девочку, а не дверь, дверь-то он закрыл.

Вот они там пыхтели, и вдруг Макс сказал:

– Ай.

И ещё всякие другие слова, которые никогда бы не произнёс в присутствии родителей.

– Извини, она расстегнулась, это от сглаза я ношу, я уберу сейчас, – говорит девочка. А девочка-то не промах. И она дальше говорит и вроде смеётся: – А в девятнадцатом веке рекомендовали дамам, которые в поезде ездят, булавки держать во рту.

– Это зачем? – не выдерживает Макс, хотя его сейчас совсем не занимают мысли о девятнадцатом веке.

– А когда поезд входит в тоннель, там темно становится, и чтобы всякие джентльмены… – девочка не может договорить свою умную фигню, Макс ей мешает. Ртом и пальцами. Я решаю немного поскрипеть качельками.

Они отрываются друг от друга и смотрят на меня.

– Ты же в школе должна быть, – говорит Макс.

– Ты же тоже, – скриплю я.

– У нас биологичка заболела, – говорит Макс. – А потом физра, я освобождён, всё равно делать нефиг.

– У вас вообще, по ходу, сегодня биологии нет, – говорю я. – Сегодня четверг же, я помню ваше расписание.

– Недавно переставили, – Макс отчаянно напрягает мозги, чтобы половчее соврать, но тут девочке надоедает быть прижатой к курткам, она делает попытку распрямиться, и сразу ей на голову падает вешалка.

– Прости, извини, – говорит девочка Максу. Я хлопаю в ладоши. Когда они вылезают из-под курток, я говорю:

– Чаю? – потому что девочка забавная у Макса, ради неё я побуду доброй.

– Лучше кофе, – отвечает девочка, и я сразу думаю, что она не такая уж забавная, ну её, не буду вставать. – А ты кто?

– Я девушка Макса, – говорю. Макс кидает в меня тапкой, которую хотел надеть, бедняга, и забыл, что хотел. Я бросаю тапку обратно, стараюсь в лоб ему попасть.

– Это моя сестра, – говорит Макс и добавляет прилагательное, каким при посторонних не стоит называть сестру.

– Я девушка Макса, – продолжаю я, – у нас было романтическое свидание на крыше, мы выпили, и я случайно с крыши упала. Теперь я хромаю, жизнь моя разбита. Поэтому его родители взяли меня к себе жить и заботятся обо мне. И мы поженимся, когда нам будет по восемнадцать, родители проследят, чтобы Макс не сбежал.

Я встаю, чтобы показать девочке, что я правда хромаю. Это производит впечатление.

Макс корчится, как саранча на огне. То есть он стоит спокойно. А внутри, я чувствую, корчится. Года три назад было летом много саранчи, и пацаны из нашего двора играли в туземцев, которые едят жареную саранчу. Сожгли много насекомых, но есть их тогда никто не решился. Вот саранчуки так же корчились на огне.

Макс ещё терпит то, что я говорю, но надолго его не хватит. Девочка поворачивается к нему:

– Это же слишком безумно, чтобы быть правдой? Да?

Она похожа на американскую девочку из какого-то сериала. И даже спрашивает так же. С такими же интонациями.

– Да. Женя всё выдумала. И кстати. Познакомься с моей сестрой Женей, у которой не всё в порядке с головой, – объявляет Макс.

– Отлично, знакомство состоялось, расскажи обо мне как можно больше интимных подробностей, – говорю я. – А то картина будет неполная. Макс любит, чтоб картина была полная, поэтому про всех всё рассказывает. Завтра, например, весь двор узнает, что у тебя была булавка в лифчике. Как тебя зовут, кстати?

– Даша.

– А теперь тебя будут звать Даша Булавка. С таким прозвищем можно сделать карьеру гангстера. Сонька Золотая Ручка, что-то такое.

– Даша, пошли на кухню, – шипит Макс и тащит Дашу за руку. У нас кухня запирается изнутри, в этом смысл. Я стараюсь успеть за ними, но они закрываются в кухне и собираются пить кофе.

– А мне кофе? – громко обижаюсь я, хоть и не люблю его.

В двери стекло витражное, через него плохо, но видно. Я смотрю на Макса и Дашу, которые теперь в безопасности. То есть это они так думают. Я вспомнила, когда у нас был кот, мы от него иногда так же запирались, когда хотели одни без кота побыть. И он не мог просто ждать в коридоре, когда мы его опять видеть захотим, он начинал прыгать. Прыгает и в стекло пытается проскочить, оно же прозрачное, ему кажется, что это проход в кухню, он ударяется всем телом и падает. Наверное, в прошлой жизни кот был насекомым и у него остались глупые привычки. Ладно хоть он на свечку лететь не пытался, а то мама любит свечки зажигать.

Я сажусь под дверь, размышляю, готовлюсь. Потом иду в комнату, на всякий случай беру толстую книжку, Шекспира. Американская Даша наверняка не знает Шекспира, зато у неё булавки во всех местах, значит, на неё Шекспир идеально подействует.

Книжка выглядит как заправский фолиант колдуньи – кожаная, с чёрным тиснением и не особо разборчивой надписью. А ещё книжкой можно будет в случае чего врезать Максу. Я вернулась под кухонную дверь, села, скрестив ноги, открыла книжку на нужной странице и забормотала:

     Жарко, жарко, пламя ярко,      Хороша в котле заварка!      Мясо трёх болотных змей,      Разварись и разопрей;      Пясть лягушки, глаз червяги,      Шерсть ушана, зуб дворняги… [1]

С каждой строчкой я повышала голос. Макс и Даша спокойно сидели на диване, а тут завозились, бедные. Наверное, они не очень понимали, что я там называю, какие дьявольские ингредиенты, но общий тон был зловещим. В общем, если они хотели получить от сегодняшнего дня какие-то эротические впечатления, эта затея провалилась. Я вдохновенно продолжала:

     Жало гада, клюв совёнка,      Хвост и лапки ящерёнка —      Для могущественных чар      Нам дадут густой навар.

Дверь кухни рывком распахнулась, Макс въехал в меня дверью и немного даже сдвинул с места.

– Что ты делаешь?!

– Порчу навожу, – сказала я как можно громче, чтобы Даша в кухне тоже слышала.

Макс попытался поднять меня с пола, ругаясь. Я подгибала ноги и отбивалась книжкой.

– Поосторожнее со мной, – кричала я, – а то сглажу! Причём именно тебя, Максик, у Даши булавка, ей ничего не страшно!

Макс взвалил меня на плечо и понёс по коридору подальше от кухни. Мне всегда нравилось, когда он меня так носил. Пока моя нога была в гипсе, это часто случалось. Вися вниз головой, я ухитрилась открыть книжку и прокричать, глядя на прыгающие строчки:

     Пальчик детки удушённой,      Под плётнем на свет рождённой,      Тигра потрох размельчённый —      Вот в котёл заправа наша,      Чтобы гуще вышла каша.

Дочитывала я уже в ванной, куда меня сгрузил Макс. Я думала, он собирается меня тут закрыть. Мы кота, когда у нас был кот, точно так же закрывали. В ванной стояли тазы с бельём, и кот, когда мы его запирали, в тазиках играл в рыболова, вытаскивал трусы и носки и таскал по всей ванной. Это была такая месть. Сейчас в ванной тоже стоял таз с бельём, моим, кстати, бельём, три дня руки не доходили прополоскать.

Макс схватил меня за шиворот и ткнул головой в таз так, что ноги у меня оторвались от пола. Книжка выпала из рук, я схватилась за края тазика и попыталась разогнуться. В глаза лезли мыльная пена и мокрые тряпки. Я старалась не вздохнуть случайно, лягалась, но Макс был сильнее. Начинало знакомо щипать под языком.

– Макс, не надо! Макс, не надо! – голосила Даша, которая тоже зачем-то пришла в ванную. Меня спасать. Спасибо, суеверная американская девочка, но я тебя потом всё равно сглажу. Вот только вылезу из тазика. И сразу сглажу. Возьму бабушкину книжку заговоров, она на антресолях до сих пор лежит.

Макс так надавил, что я до дна достала. И поскользнулась лицом. И вот тут как раз я увидела человека с шестерёнками. Он будто вспыхнул в моём мозгу. Так бывает перед сном: закрываешь глаза, уснуть пока не можешь, но в мозгу появляются картинки. Красивые, яркие, жаль, я рисовать не умею. Я мгновенно забыла, что именно увидела, осталось только понимание: человек с шестерёнками. И всё-таки я вдохнула. Даша, наверное, оттащила Макса назад. Поэтому мне удалось выскочить из таза. Я не могла выбрать, что делать – кашлять или дышать, и ещё своротила локтем полку под зеркалом, зубные щётки попадали, Макс и Даша сразу на них наступили, оставили своих микробов.

Когда я смогла прокашляться, то услышала шевеление в прихожей. Значит, успели прийти ещё и родители. Макс и Даша наверняка пытались с ними разминуться. Мне было очень интересно послушать, как Макс начнёт объяснять, зачем он меня топил. Но голова кружилась, я села на край ванны и закрыла глаза.

Человек с шестерёнками. Значит, вот что у меня прячется в голове, где-то там, по ту сторону дыхания, близко к смерти.

Глава 2

День внезапных решений

На следующий день я стала собираться на физкультуру. Как ни в чём не бывало.

Тренировочные штаны и футболку я специально вчера засунула в машинку. Сегодня уже высушились. Мама закопала их в куче неразобранного сухого белья на кресле. Может, автоматически. Но я думаю, что она сделала это специально. Я вытаскиваю свою физкультурную форму и складываю в отдельный пакет. Потом кладу в рюкзак.

Физкультура вторым уроком. Мама всегда проверяет, собран ли мой рюкзак правильно, не доверяет мне. Я в этот раз стараюсь её отвлечь по-всякому. Расспрашиваю, уже стоя в ботинках в прихожей, про Макса, как он там. Макс вообще-то наказан. Папа поменял пароль от вайфая. И оттого, что Макс наказан, он сам на всех обиделся и простёрся в маленькой комнате на своём лежбище лицом вниз.

– Я вообще-то на него не обижаюсь, ты передай ему, у меня даже синяков нет, – прошу я маму. – Я сама себя вела плохо, ну просто плохо себя чувствовала.

– Ты приняла таблетки? – спрашивает мама, наверное, в третий раз. Она всегда про всё мне напоминает, но про таблетки ей хочется напоминать снова и снова. Их надо принимать по часам. Она считает, что я не справлюсь, потому что мне надо будет следить за временем в школе. Наверное, она будет мне звонить.

– Я приняла таблетки, – говорю я, стараясь не очень заметно сердиться, и поворачиваюсь, чтобы выйти из квартиры. Но мама останавливает меня, ловит за ручку рюкзака.

– Всё взяла?

Я не успела вывернуться. Она расстёгивает рюкзак и видит физкультурную форму.

– А это тебе зачем?

– Нас заставляют переодеваться и сидеть в зале. Анна Григорьевна дура, я тебе говорила.

– По-моему, ты меня за дуру держишь, – замечает мама. Вытаскивает пакет и кладёт его на тумбочку в прихожей. – Посидишь в джинсах, не убьют они тебя.

– Ты мне настолько не доверяешь? – вырывается у меня.

– Так, время! Опаздываешь уже, – перебивает мама.

– Я хочу в туалет!

Чтобы попасть в туалет, надо снять ботинки, а то натопчешь же по чистому, разве мама допустит. Я сижу в туалете довольно долго и ничего не делаю, чтобы маме стало скучно и она переместилась на кухню. Когда она уходит, я выхожу из туалета, хватаю физкультурный пакет и направляюсь в большую комнату. Мне этот пакет надо как-то вынести. Я открываю окно и вижу, что внизу через сугробы пробирается Приходька. Что-то он зачастил через мой двор в школу ходить, специально нарывается? За спиной я слышу мамины шаги и не даю себе подумать, кидаю пакет в окно, рядом с Приходькой. Потом начинаю кричать:

– Тварь, быстро пакет отдал! Взял, повернулся и сюда пошёл! Куда, я сказала!

Отчаянно надеюсь, что Приходька разглядит мои подмигивания с третьего этажа и сделает всё иначе.

Приходька смотрит на меня непонимающе.

– Отдай пакет! – бешусь я.

Он берёт пакет под мышку и направляется в сторону школы. Либо он меня понял и стал моим союзником, либо он подумал, что этим причинит мне вред. В любом случае, молодец, сработал в мою пользу.

– Ты зачем пакет в окно кинула? – обрела дар речи мама.

– Психанула.

– Как зовут этого мальчика? Нужен его мобильный телефон. Если не даст, узнай у классной. Пусть вернёт вещи, – мама поджимает губы.

– Его зовут Ваня Приходько, – напоминаю я. Мама должна помнить Приходьку, и она помнит. Губы у неё поджимаются ещё сильнее, она прямо цедит:

– Это с которым в заброшку лазили.

– Да, было дело, – киваю.

– Иди в школу, я позвоню его маме.

Бедный Приходька. Спас меня такой ценой. Мама у него суровая.

Впрочем, никто не говорит, что Приходька не заслужил подобного отношения. Он заслужил.

Я быстро одеваюсь, нагружаю на себя рюкзак и почти бегу к автобусной остановке. Приходьку я так и не смогла нагнать. Но когда я вошла в школу, он ждал меня в раздевалке. С пакетом. Звонок уже был.

– Вот спасибо, спас меня, – я забираю у него пакет. Приходька тяжело смотрит на меня. Я подхожу и целую его. Не знаю зачем. Целоваться мы по-прежнему оба не умеем, если сравнить с летом, никакого прогресса. Так что получается не очень интересно. Но потом мы ещё стоим и дышим, дышим в лицо друг другу. Я поворачиваюсь к вешалке и начинаю пристраивать куртку поверх горы из сотни других курток. Я её вешаю целую вечность и потом пытаюсь догнать Приходьку, который идёт в класс, быстро, засунув руки в карманы, втянув голову в плечи, весь какой-то отдельный.

Толку быть отдельным, если мы сидим за одной партой.

Физичка ещё не пришла. В классе шум, второй стадии. Третья стадия – это когда летают стулья, вторая – когда только пеналы. Физичка у нас строгая, если увидит стул в полёте, то пострадает не только тот, в кого кидали, а все без разбору.

Приходька садится на своё место. А на моём месте сидит Влада, которая со мной не разговаривает уже месяц. Вообще раньше это её место было. А я сидела со Страшным. Потом мы дружили с Владой и старались сесть вместе. Приходька иногда сидел с нами третьим, потому что не хотел со Страшным сидеть. Потом Влада со мной поссорилась и отсела к Насте, на место заболевшей Леры.

А теперь Лера, значит, выздоровела.

Я тащусь на своё старое место и сажусь со Страшным.

Страшный не определился, как реагировать, нейтрально пишет в тетрадке. «Класс-на-я-ра-бо-та». Я смотрю на Приходьку, который сидит теперь впереди слева. Приходька жуёт бумагу с неясными целями.

Я смотрю теперь прямо перед собой на серую кофту Влады, постукиваю ручкой по столу. Думаю, почему бы что-нибудь не написать на этой кофте. «Класс-на-я-ра-бо-та», например.

Входит физичка. Сегодня у неё длиннющие фиолетовые ногти. И золотой пояс. Кольчужный. Не по школьному уставу, но физичке плевать. Парни часто вкладывают в тетради с лабораторными работами записочки для физички. «Невидимое письмо, проявлять в кислоте при температуре 30 градусов по Фаренгейту». Физичке лет немало, несмотря на молодой вид, она на такие шуточки давно не покупается. И правильно делает. Думаю, если проявлять письма, там либо пустота, либо нарисовано что-то неприличное.

Я притворяюсь, что решаю задачи. Всё равно не понимаю ничего. Раньше мне Приходька помогал, у него если не списать, то получить совет всегда можно было. Но теперь Влада пересела и получила свою живую гугл-справку обратно.

Приходька мало того что отлично помнит все формулы, он ещё и классно считает в уме. Может запоминать очень большие числа. Физичка иногда устраивает соревнования в классе, кто первый рассчитает сложную формулу, и Приходька почти всегда первый. Странно, кстати, что такие соревнования проходят на физике, а не на алгебре. Может, просто физичке нравится Приходька и она старается его выделить любой ценой? Не сказать, чтоб она ему этим делала добро в жизни. Приходьку не любят и не ценят в классе, он какой-то дикий, поэтому ему лучше не выпендриваться.

И вообще, когда Приходька что-нибудь подсчитывает про себя, шевеля губами, он мне напоминает моего деда, который соберёт все носки по шкафам, свалит в кучу посреди комнаты и стоит, пересчитывает пары. Маразм – он и есть маразм.