Ни в голосе его, ни в выражении лица теперь не оставалось даже тени сомнения.

— Они примут меня, непременно примут, пусть я и буду там низшим из низших. Благословенный Бенедикт учил, что даже трижды нарушивший орденский устав грешник может и должен быть прощен и заново принят в число братьев, если он принесет надлежащее покаяние.

Ночь выдалась темная, безлунная и беззвездная, и лишь изредка, когда ветер разрывал где-нибудь пелену облаков, лунный свет ненадолго разгонял непроглядный мрак. Погода последние два дня стояла ветреная — королевскому флоту по выходу из Барфлера, наверное, придется не сладко.

— Куда ты собрался в этакую-то темень, подождал бы лучше до утра, — по советовал Кадфаэль. — Здесь как-никак сухо, тепло и ничто тебе не угрожает. Ну а на дорогах… Хотя и считается, будто в стране установлен королевский мир, я сомневаюсь в том, что разбойники с большой дороги его придерживаются.

Однако Алард ждать не хотел ни в какую. Слишком уж велико было его нетерпение, да и разве мог бродяга, исходивший дороги едва ли не всего христианского мира, отступить перед послед ними тридцатью милями своих странствий.

— Ну коли так, я провожу тебя, — предложил Кадфаэль. — На худой конец буду знать, что ты благополучно выбрался на дорогу и тебе не придется блуждать по буеракам.

Чтобы попасть на дорогу, ведущую к Эвешему, необходимо было пройти около мили по едва заметной тропке, петлявшей в самой чащобе.

На открытой дороге, окаймленной с обеих сторон высокими деревьями, было почти так же темно, как и в лесу. Свой парк в Вудстоке король приказал обнести изгородью, чтобы не разбежались содержавшиеся там дикие звери, но королевские охотничьи угодья простирались на многие мили вокруг — через эти-то земли и пролегал путь Аларда. У дороги Кадфаэль расстался со своим приятелем. Тот уверенно и целеустремленно зашагал на запад и больше уже не оглядывался, ибо был всецело захвачен стремлением покаяться, получить прощение и обрести на конец пристанище и покой для своей утомленной скитаниями души.

Кадфаэль долго смотрел ему вслед и отвернулся, лишь когда темная фигура писца пропала из виду, слившись с чернотой ночи. Но возвращаться в дом валлиец не спешил. Было хотя и ветрено, но не слишком холодно, к тому же общество остальных спутников Роджера не слишком его привлекало. Он сблизился только с Алардом, но теперь тот ушел, влекомый таинственным и, по-видимому, непреодолимым зовом. Спать пока еще тоже не хотелось, и он просто побрел между деревьями. Побрел наугад, без какой-нибудь цели.

Деревья раскачивались на ветру, ветви скрипели, и Кадфаэль, возможно, не заметил бы, что неподалеку творится неладное. Однако, заслышав испуганное конское ржанье, он встрепенулся и напролом, сквозь густой подлесок, устремился туда, откуда доносился хруст ломающихся ветвей и яростные восклицания. Судя по всему, там происходила нешуточная потасовка. В темноте, не разбирая дороги, он проломился сквозь чащу и, вылетев на прогалину, столкнулся с двумя сцепившимися в ожесточенной схватке людьми. Мощным рывком Кадфаэль оторвал их друг от друга, но и сам не удержался на ногах и вместе с одним из противников покатился, подмяв его под себя, по утоптанной ногами дерущихся траве. Упавший взревел от ярости, и Кадфаэль узнал голос своего хозяина — лорда Роджера. Второй противник — в темноте можно было углядеть лишь то, что он высок ростом, — не издал ни звука. Мгновенно скользнув за деревья, он растворился во тьме.

Кадфаэль поспешно поднялся, отступил на шаг и протянул руку, чтобы помочь Роджеру встать.

— Мой лорд, с вами все в порядке? Вы не ранены? Что, во имя Господа, здесь стряслось?

Рукав, за который ухватился валлиец, оказался на ощупь скользким, теплым и влажным.

— О, мой лорд, да это же кровь! Вы и вправду ранены. Держитесь. Надеюсь, рана не опасная — позвольте, я осмотрю ее и помогу вам, чем сумею.

И тут из леса донесся громкий, встревоженный голос Гослина, звавшего своего господина. Затрещали кусты. Молодой сквайр стремглав вылетел на прогалину, резко остановился и упал на колени рядом с Роджером. Ярости Гослина не было предела, голос его дрожал от негодования.

— Мой лорд, мой лорд, что я вижу! Что здесь стряслось? Какие злодеи на вас напали, как они осмелились? Неслыханно — устроить засаду возле самой королевской дороги! Проклятые разбойники.

Роджер тем временем отдышался, присел, ощупал свою левую руку ниже плеча и поморщился.

— Это так, царапина. Рука, конечно, болит, но… Да проклянет Господь этого мерзавца, кем бы он ни был. Ведь целил-то негодяй мне прямо в сердце. Слава Богу, ты налетел на нас словно бык, не то меня уже не было бы в живых. Ты отшвырнул меня в сторону, потому-то его удар и не достиг цели. Рана, благодарение Всевышнему, не опасная, но кровь так и хлещет… Помогите-ка мне вернуться в дом.

— Мыслимое ли дело, чтобы добрый человек не мог прогуляться ночью даже в своем собственном лесу, — громогласно возмущался Гослин, бережно помогая своему господину подняться на ноги, — без того, чтобы на него не напали разбойники…

Подсоби мне, Кадфаэль, поддержи лорда Роджера с другой стороны. Разбойники, и где?! Возле самого Вудстока. Надо будет завтра же вооружиться, прочесать эту чащобу и выкурить их из леса, пока они не убили…

— Отведите меня в дом, — оборвал излияния сквайра Роджер, — а там помогите раздеться и перевязать рану. Надо остановить кровотечение. Я жив — вот что главное!

Поддерживаемый валлийцем и сквайром Роджер заковылял к охотничьему домику. Пока они шли, ветер стих, деревья перестали раскачиваться да скрипеть ветвями, и в наступившей тишине Кадфаэль расслышал донесшийся откуда-то с дороги легкий и быстрый перестук копыт. Очень легкий — как будто удирал перепуганный, лишившийся своего седока конь.

Рана на левой руке Роджера оказалась длинным, но не слишком глубоким разрезом — глубже у верхнего края, а у нижнего почти царапина. Скорее всего, тот, кто нанес этот удар, действительно метил в сердце. Кадфаэль налетел на дерущихся в самый решительный момент, и, по всей видимости, только его появление предотвратило смертельный исход. Но тот, кто замышлял убийство, скрылся в ночи, оставшись при этом неузнанным, ибо ни Роджер, ни Кадфаэль не смогли как следует разглядеть его в темноте. Валлиец прибежал на шум — и это все, что он смог ответить на расспросы своего лорда.

— Ну что ж, — сказал Роджер, когда на его руку уже была наложена повязка и он сидел за столом, потягивая подогретое вино, — прибежал ты вовремя. За это я благодарен тебе от всей души.

Следовало признать, что для человека, чудом избежавшего смерти, лорд Модуи держался с отменным мужеством и спокойствием. Встревоженной, переполошившейся челяди он твердо заявил, что, благодарение Богу, жив, чувствует себя хорошо и потому завтра поутру намерен, как и было намечено ранее, отправиться в Вудсток. Затем Гослин помог ему улечься в постель.

Кадфаэлю показалось, будто Роджер выглядел даже удовлетворенным, словно считал раненую руку платой за выигранную тяжбу и сохранение родовой собственности. А такую цену он, конечно же, готов был заплатить.

Судебный зал королевского замка в Вудстоке был полон придворных, чиновников, слуг, писцов и законников, суетливо сновавших туда-сюда, как казалось стоявшему в сторонке среди простолюдинов Кадфаэлю, безо всякого толка и смысла. Он с любопытством наблюдал за тем, как судейские писцы собирались маленькими группами, о чем-то переговаривались, обменивались какими-то пергаментами и время от времени посматривали в сторону дверей, словно недоумевали по случаю чьей-то задержки. Кажется, они удивлялись, и было чему. Бенедиктинский приор и сам не явился на суд, и даже не прислал гонца, который мог бы объяснить или оправдать его отсутствие. Зато Роджер Модуи, несмотря на забинтованную руку, с каждой минутой чувствовал себя все лучше и лучше, ибо его уверенность в благоприятном исходе дела возрастала, на лице лорда сияла довольная улыбка.

После назначенного часа прошло уже некоторое время, когда на пороге зала по явились четверо взволнованных людей — двое из них были облачены в бенедиктинские рясы — и обратились к старшему судебному писцу.

— Сэр, — заговорил один из них, по всей видимости взявший на себя руководство, высоким и слишком громким из-за непомерного возбуждения голосом, — мы приехали из аббатства Святых Петра и Павла, что в Шрусбери. Мы сопровождали отца приора, которому предстояло отстаивать здесь, в суде, дело нашей обители. Достойный сэр, вы должны извинить его за неявку, ибо в том нет ни его, ни нашей вины. Мы выехали заранее и, чтобы поспеть вовремя, ехали даже ночью. И вот ночью-то, под покровом тьмы, на нас напала шайка каких-то не боящихся Бога грабителей. Это случилось в лесу, в двух милях к северу отсюда. Негодяи схватили нашего приора и уволокли его с собой неведомо куда.

Голос монаха звенел от волнения. К тому времени уже все находившиеся рядом подступили поближе и внимательно прислушивались к его рассказу. Само собой, так же поступил и Кадфаэль.

Лихие люди, учинившие прошлой ночью разбой в паре миль от Вудстока, скорее всего, были теми же самыми головорезами, которые напали на Роджера Модуи и едва не убили его. Появление подобной шайки в такой близости от города, где заседал королевский суд, само по себе вызывало немалое удивление, и, уж, конечно же, трудно было поверить в то, что в окрестностях Вудстока одновременно орудуют две разбойные ватаги. Судейского чиновника услышанное повергло в крайнее негодование.

— Схватили и уволокли с собой, так вы говорите? А вы, четверо, стало быть, его сопровождали. Вот так история, прямо не знаю, что и подумать. Сколько же было нападавших, коли они так легко с вами справились?

— Трудно сказать наверняка, достойный сэр. Кажется, трое, уж никак не меньше. Они набросились на нас из засады, и нам не удалось уберечь отца приора. Мы ведь не воины. Злодеи стащили его с лошади, да и были таковы вместе с ним. Мы здешних лесов не знаем, а они и в самой глухомани как дома. Мы пытались помешать им, погнались за ними, но куда там…

Было очевидно, что этот человек не лжет. Спутники приора действительно сделали все, что могли, о чем красноречиво свидетельствовали синяки, ссадины и перепачканная, порванная одежда.

— Мы искали всю ночь, все кусты облазили, но его не нашли — только вот когда уже направлялись сюда, поймали на дороге его лошадь. Сейчас же мы просим, чтобы отсутствие отца приора не было сочтено неуважением к суду его королевской милости, ибо повинны в нем безвестные злоумышленники. Когда бы не они, отец приор, несомненно, был бы здесь, в городе, еще вчера вечером, и потому…

— Тише! Погоди! — неожиданно прервал его писец не терпящим возражений тоном.

Все обернулись к двери, откуда донесся какой-то шум. Толпа раздалась, давая дорогу гофмейстеру, поспешно направлявшемуся к пустовавшему возвышению, с которого должен был вершить свой суд король.

Уже немолодой, надменный и властный вельможа громко ударил об пол своим жезлом и призвал собравшихся к тишине. В зале мгновенно воцарилось молчание.

— Достойные лорды и все вы, явившиеся сюда как истцы или ответчики в поисках монаршей справедливости. Я призываю вас разойтись, ибо слушания сегодня не состоятся. Рассмотрение всех назначенных на сегодня дел откладывается на три дня, причем разбирать их будут судьи его милости. Сам его милость король приехать не сможет…

На сей раз молчание стало гробовым. Все замерли в ожидании, ибо, зная нрав своего государя, понимали, что он не отложил бы суд без весьма весомой причины.

— …Сим объявляю, что с настоящего момента двор пребывает в трауре. Мы получили горестное известие. Его милость король с большей частью своего флота благополучно пересек пролив и прибыл в Англию, но, увы, «Бланш Неф», корабль, на котором плыл его сын и наследник принц Уильям со своими приближенными и многими благородными рыцарями, вышел в море поздно и был застигнут бурей.

Судно, подхваченное волнами, ударило о прибрежную скалу, и, получив пробоину, оно пошло ко дну вместе со всеми, кто был на борту. Спастись не удалось никому. Расходитесь и молитесь за упокой душ несчастных, ибо сгинувшие в морской пучине являли собой цвет нашего королевства.

Так завершился год, обещавший стать годом величайшего торжества короля Генри. Только что достигнутая победа обернулась прахом, полным крушением всех надежд. Король разбил своих противников, овладел Нормандией, но теперь все, чего ему удалось добиться, оказалось вдребезги разбитым о прибрежную скалу, смытым свирепым валом и погребенным в разбушевавшемся море. Единственный законный сын государя, наследник престола, чью свадьбу совсем недавно отпраздновали с неслыханным великолепием, расстался с жизнью, не сподобившись даже христианского погребения. Трудно было надеяться на то, что его тело, равно как и тела его несчастных спутников будет выброшено на берег, ибо море у Нормандского побережья редко расстается со своей добычей. Вместе с принцем погибли и несколько его братьев — незаконнорожденных сыновей короля, каковых у любвеобильного монарха было немало. Унаследовать осиротевшую державу, раскинувшуюся по обе стороны пролива, теперь предстояло Матильде — дочери и единственной законной наследнице короля.

Прогуливаясь в одиночестве по королевскому парку, Кадфаэль размышлял о суетности погони за мирскими благами и о тщете земного величия. Стоит ли платить столь высокую цену за то, что в один миг может развеяться словно дым. А еще он думал о том, как отразится случившееся на судьбах людей, рассчитывавших добиться справедливости, обратившись к королевскому правосудию. Это, в свою очередь, заставило его вспомнить о пропавшем приоре. Рассмотрение дела неожиданно оказалось отложенным, и аббатство пока еще не проиграло тяжбу, но если похищенного неведомыми разбойниками монаха не удастся отыскать до окончания траура, суд вынесет решение в его отсутствие и подтвердит права Роджера Модуи. Так оно и будет, если никто не сообразит, где следует искать посланца Шрусберийской обители.

К тому времени у Кадфаэля почти не было сомнений относительно причин и обстоятельств похищения приора. В то, что в такой близости от королевского замка, возле самого Вудстока, битком набитого вооруженными людьми, свободно орудует шайка разбойников, верилось с трудом, а существование сразу двух подобных ватаг представлялось и вовсе невероятным. Стало быть, шайка — если это вообще шайка — была одна. Явно та самая, которая устроила засаду в лесу, в подозрительной близости от охотничьего домика Модуи. Припомнив все, что он слышал ночью — шум схватки, цокот копыт убегающего коня, — Кадфаэль усмехнулся. Несчастные братья из Шрусбери наверняка собирались заново прочесать лес, надеясь наткнуться хоть на какой-нибудь след. Но он, Кадфаэль, уже смекнул, где искать похищенного бенедиктинца.

Надо полагать, Роджер кусал локти из-за непредвиденной, досадной задержки, но едва ли был слишком обеспокоен. Просто-напросто ему предстояло продержать приора взаперти на три дня дольше, чем намечалось. Но никакой опасности это не предвещало, ибо святой отец все едино не знал своих похитителей, а потому не мог после освобождения выступить с обличением. И уж конечно, лорду не было никакого дела до того, как проводит свободное время нанятый им на службу валлиец.

Кадфаэль сел на лошадь и неспешно поехал по направлению к охотничьему домику. Близились сумерки, Модуи в Вудстоке только что отужинал, и на отъезд Кадфаэля никто не обратил ни малейшего внимания. Единственное, что требовалось от Роджера, это сохранять самообладание и держать рот на замке. Достаточно проявить терпение, подождать всего-то навсего три дня, и спорный манор будет присужден ему. Пока обстоятельства, несмотря на досадную задержку, складывались для него вполне благоприятно.

В охотничьем домике оставались двое оруженосцев и конюх. Кадфаэль сомневался в том, что похищенного приора спрятали в самом доме, ведь, если ему не завязали глаза — а не станут же держать его с завязанными глазами все это время, — обстановка дома могла рассказать ему слишком о многом. После этого приор едва ли поверил бы в сказочку о ватаге обычных разбойников. Нет, его, наверное, заперли в какой-нибудь хижине, где даже днем царит если не полная темнота, то во всяком случае полумрак, а из всей обстановки только соломенная или камышовая подстилка. Надо полагать, впроголодь святого отца не держат, но пищу дают простую — короче, обходятся с ним так, как и должны обходиться разбойники — люди грубые, невежественные, но суеверные, а потому не осмеливающиеся посягнуть на жизнь особы духовного звания. Кончиться все должно тем, что его, обобрав до нитки, отведут в какой-нибудь глухой лесной уголок да и отпустят на все четыре стороны.

С другой стороны, его должны были прятать где-нибудь неподалеку от дома, во всяком случае в пределах обнесенного частоколом пространства — иначе риск того, что столь ценного пленника обнаружат и освободят, возможно, даже наткнувшись на него совершенно случайно, был бы слишком велик. Скорее всего, приора прятали в одной из пустовавших сейчас хозяйственных пристроек — в амбаре, на конюшне или на псарне.

Не доезжая до дома, Кадфаэль спешился, привязал своего коня в укромном месте и ловко вскарабкался на высокий раскидистый дуб. Оттуда весь обнесенный забором двор был виден как на ладони.

Ему повезло. Трое из свиты Модуи не спеша поужинали, решив покормить пленника с наступлением темноты, но к тому времени, когда на пороге дома появился конюх с миской и кувшином в руках, глаза валлийца уже приспособились к сумраку. Охранники вели себя беспечно — им и в голову не могло прийти, что за домом кто-то следит. Пройдя между росшими во дворе деревьями, конюх приблизился к одному из притулившихся изнутри к ограде приземистых сарайчиков, поставил кувшин на землю, поднял тяжелый засов, вновь подхватил кувшин и исчез внутри, с громким стуком захлопнув дверь за спиной. Видать, этот малый не хотел рисковать, даже оставаясь наедине с немолодым монахом. Спустя несколько мгновений он вышел из сарая с пустыми руками, водрузил засов на место и, довольно посвистывая, направился к дому, где собирался беззаботно провести вечерок, потягивая хозяйский эль. Стало быть, приора держат не на конюшне и не на псарне, а в этой низенькой лачуге, не иначе как кладовой. Там небось и во весь рост-то не выпрямишься, но лежать можно, а для пленника и это недурно.

Кадфаэль начал действовать лишь после того, как совсем стемнело. Бревенчатый частокол был высок и крепок, но над ним во многих местах нависали густые кроны еще более высоких деревьев, и валлийцу не составило труда, взобравшись на одно из них, спрыгнуть в высокую траву за оградой. Прежде всего, он поспешил к наружным воротам и тихонько, стараясь, чтобы ничто не звякнуло и не клацнуло, отодвинул засов и приоткрыл узенькую калитку в одной из створок. Тоненькие струйки света от горевших внутри факелов пробивались сквозь щели в ставнях, закрывавших окна дома, но вокруг все было спокойно. Подкравшись к приземистому сараю, Кадфаэль бесшумно поднял крепкий засов, на несколько дюймов приоткрыл дверь и шепотом позвал сквозь образовавшую щель:

— Отец приор?..

Изнутри послышался шорох соломы, но откликнуться пленник не спешил.

— Святой отец, это вы? Отвечайте тихонечко — вы связаны?

— Нет, — неуверенно отозвался слегка дрожащий старческий голос. Но уже в следующее мгновение он зазвучал решительнее и тверже. В нем уже слышались нотки надежды. — Сын мой, ты не из этих грешников?

— Грешник-то я грешник, святой отец, но, слава Богу, не из их компании. Однако же, не будем терять время. Там, за воротами, у меня привязана лошадь. Я приехал из Вудстока для того, чтобы вас выручить. Подайте мне руку, отец приор, и выходите, только тихо, без шума.

Из пахнувшей сеном темноты высунулась дрожащая рука и ухватилась за руку Кадфаэля. В призрачном свете блеснула макушка с выстриженной тонзурой. Низкорослый кругленький монах пригибаясь выбрался наружу и ступил в густую траву. Ему достало ума не задавать лишних вопросов. Молча дождавшись, пока Кадфаэль запрет опустевший сарайчик, он послушно последовал за валлийцем, когда тот, осторожно пробираясь вдоль забора, повел его к полуоткрытой калитке. Лишь когда она так же мягко и бесшумно затворилась за ними, приор позволил себе облегченно вздохнуть.

Кадфаэль тоже испытал облегчение, ибо справился со своей задачей. Они выбрались со двора, и представлялось маловероятным, чтобы кто-нибудь из охранников обнаружил исчезновение пленника до завтрака. Вокруг раскинулся лес — темный, но тихий, безлюдный и безопасный. Кадфаэль отвел бенедиктинца к тому месту, где была привязана лошадь, и предложил ему сесть в седло.

— Езжайте верхом, отец приор, а я рядышком пойду. Отсюда до Вудстока будет мили две, не больше. И не волнуйтесь, теперь вам ничто не угрожает.

Смущенный, растерянный и окончательно сбитый с толку столь неожиданной переменой обстоятельств, приор повиновался, словно дитя. Лишь когда они уже выбрались на дорогу, он сокрушенно промолвил:

— Увы, я подвел свою обитель. Да благословит тебя Господь, сын мой, за твою доброту, которая выше моего понимания. Откуда ты узнал обо мне, как сумел догадаться, где меня прячут? Я и сам-то так и не понял, что со мной случилось. Кто эти люди, чего они от меня хотели? И я не очень храбрый человек… Так или иначе, я не справился с возложенным на меня поручением, но в том не твоя вина, а моя. Тебе, сын мой, я обязан своим вызволением и не устану призывать на тебя Божье благословение.

— Вовсе вы никого не подвели, отец приор, — напрямик заявил Кадфаэль. — Суд не состоялся, и слушание дела отложено на три дня. Все ваши спутники благополучно добрались до Вудстока. С ними все в порядке, только вот о вас они очень тревожатся и не прекращают поисков, и потому, ежели вам ведомо, где они остановились, я бы посоветовал сразу по прибытии в Вудсток направиться к ним. И еще — в городе мы будем ночью, нас никто не увидит, и о том, что вы освободились из плена, никто, кроме ваших людей, не узнает. Так вот, разумнее всего было бы сохранить ваше освобождение в тайне до самого суда. Это вполне возможно, если в течение этих трех дней вы нигде не объявитесь, а ваши спутники будут держать язык за зубами. Насколько я понимаю, похитители хотели помешать вашему выступлению в королевском суде, а коли так, они могут предпринять и еще одну попытку. У вас наверняка были грамоты или письма, подтверждающие права обители. Их, часом, не отобрали?

— Благодарение Всевышнему, я не держал их при себе. Все пергаменты находятся на сохранении у моего писца, брата Одерика, но он все равно не смог бы выступить в суде. Право представлять нашего лорда аббата, говорить от его лица предоставлено только мне. Но, сын мой, почему было отложено слушание? Всем известно, что его милость король имеет обыкновение строго придерживаться назначенных сроков. Как же случилось, что Господь твоими руками уберег меня от позора, а нашу обитель от прискорбной утраты?

— Увы, отец приор, король не смог прибыть в Вудсток по куда более прискорбной причине.

И Кадфаэль поведал отцу Хериберту горестную историю о том, как морская пучина поглотила цвет английского рыцарства, а победоносный король лишился наследника.

Добросердечный отец Хериберт, потрясенный ужасным известием, взволнованным шепотом принялся возносить молитвы, испрашивая милость Всевышнего как для безвременно усопших, так и для их близких, потерявших тех, кто был им дороже всего на свете. Кадфаэль молча шел рядом с конем, ибо не знал, что и добавить к пылким молитвам бенедиктинца. Правда, он находил примечательным то, что даже в такой час, казалось бы, раздавленный горем король Генри позаботился о переносе даты судебного заседания, не забыв о долге государя перед своими подданными. Приверженность правосудию есть достоинство, украшающее любого монарха.

Лишь когда они выехали из леса и вступили в спящий ночной город, Кадфаэль позволил себе прервать истовые молитвы Хериберта, озадачив почтенного приора странным вопросом:

— Отец приор, имел ли кто-либо из вашей свиты оружие? Меч, кинжал или что-нибудь в этом роде?

— Нет, нет! Упаси Господи, сын мой! — воскликнул потрясенный приор. — Мы не носим оружия и не пользуемся им ни при каких обстоятельствах. Господь — наша защита, а оружие наше — молитва. Мы во всем уповаем на милосердие Всевышнего, а также на королевский мир, установленный нашим добрым государем.

— Я так и думал, — отозвался Кадфаэль, кивая как бы в подтверждение собственных мыслей.

По тому, как резко изменилось настроение Роджера Модуи, Кадфаэль догадался, что лорду доложили об исчезновении узника. Весь день до вечера Роджер пребывал в возбуждении и тревоге, явно опасаясь того, что бежавший из плена приор не только объявится на суде, но еще и выступит с обличением. В каждом встречном монахе ему мерещился приор Хериберт, спешащий в замок, дабы подать жалобу на своего похитителя. Однако время шло, но ничто не указывало на появление Хериберта в Вудстоке. У Роджера появилась надежда на чудесное избавление от грозивших ему неприятностей, и он постепенно стал успокаиваться. Монахи и служки, сопровождавшие своего приора в ночь похищения, оставались в городе и, судя по молчанию и суровым, непроницаемым лицам, по-прежнему ничего не знали о судьбе своего начальника. Модуи не оставалось ничего другого, кроме как стиснуть зубы и, стараясь сохранять спокойствие, ждать.

Прошел второй день, наступил третий, и, поскольку о приоре по-прежнему не было никаких известий, Роджер Модуи окончательно воспрял духом. В надлежащее время он явился в замок и предстал перед королевскими судьями с самоуверенной улыбкой на лице и всеми необходимыми грамотами в руках.

Аббатство должно было выступать в качестве истца, и Роджер мог рассчитывать на то, что ему даже не придется излагать свое дело, ибо, согласно закону, не явившийся на суд признавался неправым вне зависимости от причин его отсутствия. Сколь же велико было его потрясение, когда точь-в-точь в назначенный час двери распахнулись и на пороге появился маленький, невзрачный человечек в черной мешковатой бенедиктинской рясе, неловко прижимавший к груди целую охапку пергаментных свитков. Сопровождали приора также облаченные в черное орденские братья.

Кадфаэль воззрился на новоприбывшего с не меньшим интересом, нежели все прочие, ибо, хотя и прошел с ним бок о бок добрую пару миль, в ночной темноте так и не смог разглядеть его как следует. Хериберт оказался пухленьким низкорослым человеком с круглым, розовым, до крайности добродушным лицом, вовсе не таким старым, каким показался Кадфаэлю ночью. Скорее всего, ему было лет сорок пять. Весь облик отца приора говорил о скромности, простодушии и мягкости характера, однако же Роджер Модуи уставился на него так, словно узрел огнедышащего дракона.

Никто не ожидал, что отец Хериберт, с виду казавшийся доброжелательным, рассеянным простаком, сумеет изложить позицию аббатства так четко, ясно и убедительно, предоставив суду весомые доказательства своей правоты. Он предъявил договорную грамоту — точную копию той, которая, по словам Аларда, имелась у Роджера, сам отметил отсутствие в ней пункта о дальнейшей судьбе манора и указал на то, каковы, по его мнению, были причины этого упущения. Продемонстрировав скрупулезное знание всех законов, обычаев и уложений, он обратил внимание судей на то, что допущенная при составлении грамоты оплошность может служить лишь косвенным подтверждением правоты Роджера, тогда как он располагает прямыми доказательствами противного. И эти доказательства были незамедлительно предъявлены суду.

Приор огласил содержание двух писем, посланных лордом Арнульфом Модуи тогдашнему аббату Фульчериду. В них старый лорд ясно и недвусмысленно давал понять, что по его кончине манор и деревня должны быть возвращены аббатству, и выражал надежду на неукоснительное исполнение этого обязательства его сыном и наследником Роджером. Трудно сказать, счел ли Роджер Модуи имеющиеся у него доказательства недостаточно сильными в сравнении с доводами Хериберта либо же просто проявил малодушие, но свою правоту он отстаивал вяло и неубедительно. В конечном итоге суд вынес решение в пользу аббатства.

Спустя час после вынесения приговора Кадфаэль предстал перед Роджером :

— Достойный лорд, ваша тяжба пришла к завершению, а вместе с нею и моя служба. Я честно отслужил оговоренный срок, нынче же ухожу и явился сюда, чтобы попрощаться.

Мрачный, как туча, Роджер, не находивший себе места от ярости и досады, поднял глаза и одарил Кадфаэля таким взглядом, какой должен бы был свалить его с ног, однако же валлиец не только устоял, но и остался совершенно спокоен.

— Сомневаюсь, — прорычал, распаляясь, Роджер, — в том, что ты действительно служил мне честно. Кто, скажи на милость, кроме тебя, мог узнать…

Тут Модуи осекся и прикусил язык. Он вовремя спохватился, сообразив, что до сих пор никто не предъявил ему никаких обвинений, а коли ему нет нужды ни в чем оправдываться, то было бы большой глупостью затрагивать столь щекотливую тему. Должно быть, ему хотелось спросить, как Кадфаэлю удалось выведать правду, но заговорить об этом открыто не хватило духу.

— Ну что ж, ступай, коли тебе больше нечего мне сказать.

— По этому поводу, — с нажимом произнес Кадфаэль, — и вправду нечего. Дело закончено, и его можно предать забвению. — Слова валлийца могли быть восприняты как обещание не ворошить прошлое, но в них содержался и намек на нечто иное, о чем стоило поговорить. Роджер вопросительно поднял брови.

— Мой лорд, до сего дня я состоял у вас на службе и, что бы вы обо мне ни думали, худа вам не желаю, а потому советую задуматься вот о чем. Никто из сопровождавших приора Хериберта не имел никакого оружия. И сам он, разумеется, тоже. Ни у одного из пятерых не то что меча или кинжала — простого ножа и то не было.

Кажется, Роджер не сразу осознал зловещее значение услышанного, но когда наконец понял, покрылся испариной. До сих пор он искренне полагал, что был ранен одним из аббатских служек, преданно и рьяно пытавшихся защитить своего приора. Он судорожно сглотнул и растерянно заморгал, словно заглянул в пропасть, падения в которую избежал лишь чудом.

— Мой лорд, вооружены были лишь ваши люди, — добавил Кадфаэль.

Итак, в ту ночь в лесу была устроена двойная засада. Роджер Модуи охотился на ничего не подозревавшего отца Хериберта, а кто-то другой, неведомый, точно так же охотился на не чаявшего зла Роджера Модуи. А ведь ему еще не раз придется ездить по дороге между Саттоном и Вудстоком. Возможно такими же темными ночами.

— Кто? — хриплым шепотом спросил Роджер. — Который из них? Назови имя.

— Нет, — просто ответил Кадфаэль. — Я больше не состою у вас на службе и уже сказал вам все, что считал нужным. В остальном разбирайтесь сами.

Лицо Роджера посерело. Возможно, в это мгновение он вспомнил, как нежный, вкрадчивый голосок нашептывал ему на ухо казавшийся таким заманчивым, многообещающим и легко исполнимым план.

— Не покидай меня. Сейчас ты единственный, на кого я могу положиться. И ты так много знаешь. Ради Бога, помоги хотя бы благополучно вернуться домой. Проводи меня до Саттона.

— Нет, — повторил Кадфаэль. — Я предупредил вас об опасности. Теперь остерегайтесь сами.

Полагая, что этим он исполнил свой долг, ибо сообщил Роджеру достаточно для того, чтобы тот смог предпринять необходимые меры предосторожности, Кадфаэль поклонился и, не сказав больше ни слова, пошел прочь. Пошел куда глаза глядят да ноги идут, и вышло так, что привели они его прямиком в приходскую церковь. Он заглянул туда — во всяком случае, как представлялось в то время ему самому — едва ли не случайно, всего-навсего потому, что его как будто поманила открытая церковная дверь, а тут как раз еще и зазвонил колокол к вечерне Кадфаэль только что покончил со службой и имел все основания для того, что бы спокойно поразмыслить о дальнейшем, а нет места более располагающего к размышлению и спокойствию, нежели храм.

Вечерню служил маленький приор из Шрусбери. Он возносил благодарственные молитвы с истовым пылом человека, успешно справившегося с поставленной перед ним задачей и тем самым, возможно, перевернувшим еще один лист в книге своей жизни.

Кадфаэль, безмолвный и умиротворенный, отстоял всю вечерню. Богослужение закончилось, прихожане разошлись, а он так и продолжал стоять посреди опустевшего храма, в котором воцарилась тишина. Тишина, глубиною превосходящая океанскую бездну, основательностью же — земную твердь. Забыв обо всем на свете, Кадфаэль вдыхал и поглощал ее, словно вкушал хлеб святого причастия. К действительности его вернуло легкое прикосновение к рукояти меча. Он опустил глаза и увидел росточком едва доходившего ему до локтя мальчишку-псаломщика с большими, круглыми и ослепительно голубыми глазами. Вопрошающий взор ребенка был торжественным и суровым, словно у посланца небес.